Зинаида стояла под дождём с одним пакетом. Галина открыла дверь, впустила свекровь и набрала номер нотариуса. То, что случилось дальше, изменило обеих.
Звонок в дверь раздался без четверти десять вечера. Галина вытерла руки о полотенце и замерла. Никто не должен был приходить.
Она посмотрела в глазок. На лестничной площадке стояла Зинаида Павловна в бежевом плаще, промокшем до тёмных пятен на плечах. В правой руке она держала полиэтиленовый пакет с логотипом «Пятёрочки». В левой ничего не было.
Галина открыла дверь.
— Галя, — сказала свекровь и замолчала.
Губы у неё тряслись. Не так, как трясутся от холода, а мелко, судорожно, будто она пыталась удержать что-то внутри и не могла. Тушь размазалась под левым глазом, а правый был чистый, словно плакала только одна половина лица.
— Заходите, — сказала Галина.
Она отступила в прихожую и пропустила свекровь. Та вошла, поставила пакет на пол и стала расстёгивать плащ. Пальцы не слушались. Пуговицы были мокрые, скользкие, и Зинаида Павловна возилась с ними долго, пока Галина не подошла и не расстегнула сама.
— Спасибо.
— Тапочки вон там.
Галина повесила плащ на крючок у двери. С него сразу потекло на линолеум. Она подложила тряпку, которой обычно вытирала обувь, и пошла на кухню ставить чайник.
Пока вода закипала, она стояла у окна и считала капли на стекле. Не от нервов. Просто нужно было куда-то деть руки и глаза, пока в голове складывалось то, что она увидела на пороге.
Зинаида Павловна не приходила к ним четыре года.
Четыре года назад всё было по-другому. Галина тогда ещё верила, что с этой семьёй можно договориться. Что свекровь, при всей своей категоричности, способна принять невестку. Что Борис, зажатый между матерью и женой, когда-нибудь выберет.
Он не выбрал. Он уехал.
Не к другой женщине. Не в запой. Он устроился вахтой на Сахалин и стал приезжать раз в три месяца на две недели. Галина сначала ждала. Готовила, убирала квартиру, покупала его любимый сыр с плесенью в «Азбуке вкуса». А потом перестала. Не разлюбила. Устала ждать человека, который предпочёл буровую установку семейному ужину.
Зинаида Павловна тогда сказала:
— Ты сама виновата. Нормальная жена мужа из дома не выгоняет.
— Я его не выгоняла.
— А что ты сделала, чтобы он остался?
Галина промолчала. Она могла бы ответить: готовила каждый вечер, стирала его форму, терпела его мать, которая приходила без звонка и переставляла посуду в шкафах. Могла бы сказать: я работала, растила Настю, платила за квартиру, пока он решал, нужна ли ему эта жизнь. Но не сказала.
После того разговора Зинаида Павловна перестала звонить. Борис передавал иногда: мать спрашивает, как Настя. Галина отвечала: нормально. Он кивал. И улетал обратно.
А потом и он перестал прилетать.
Чайник щёлкнул. Галина достала две кружки. Белую, свою, с отколотым краешком. И синюю, гостевую, которой никто не пользовался уже давно.
Зинаида Павловна сидела за столом, сложив руки на коленях. Ростом она была метр пятьдесят восемь, но всегда казалась выше из-за прямой спины и привычки поднимать подбородок. Сейчас спина согнулась. Подбородок опустился. И вся она стала какой-то маленькой, как будто её уменьшили.
— Чай с чем будете?
— С чем есть.
Галина положила пакетик, залила кипятком, поставила перед свекровью. Потом достала из холодильника банку с вареньем. Крыжовник. Настя любила, а Галина варила, хотя сама не ела.
— Галя.
— Да.
— Борис продал квартиру.
Галина села. Не потому что ноги подкосились. Просто стул оказался рядом, и она на него опустилась, как опускаются, когда слышат что-то, к чему не были готовы.
— Какую квартиру?
— Мою.
Зинаида Павловна подняла глаза. Они были красные, без слёз, уже выплаканные.
— Он оформил доверенность два года назад. Я подписала, не читая. Думала, это для коммунальных. Он сказал, нужно что-то переоформить.
Галина молчала. Варенье стояло открытое, и от него шёл кисловатый запах лета, ягод, чего-то простого и нормального. А за столом сидела женщина, у которой сын продал квартиру.
— Вы узнали когда?
— Сегодня. Пришло письмо из Росреестра. Новый собственник, регистрация права. Какой-то Кравцов Д.А.
Она произнесла это имя, как произносят название болезни: отстранённо, с небольшим усилием.
— Я позвонила Борису. Он не берёт трубку.
Галина кивнула. Она не удивилась. Борис никогда не брал трубку, когда нужно было отвечать за что-то серьёзное. На Сахалине всегда плохая связь, говорил он. Очень удобная связь.
Настя спала в своей комнате. Ей было двенадцать, она ложилась рано и спала крепко, как все подростки, которые ещё не знают, что мир устроен несправедливо. Галина прикрыла дверь на кухню плотнее.
— Зинаида Павловна, вам есть где жить?
— Нет.
Одно слово. Без пояснений, без жалоб, без «понимаешь, Галя, такая ситуация». Просто нет.
— Вы можете остаться здесь. Временно.
— Я ненадолго. Пока разберусь.
Галина посмотрела на пакет в прихожей. Из него торчал край полотенца и что-то в газетной бумаге. Всё, что осталось от двухкомнатной квартиры в Бирюлёво.
Она взяла телефон и вышла в коридор.
Номер нотариуса она нашла в заметках. Ирина Сергеевна Лапко, улица Академика Пилюгина. Галина записала его полтора года назад, когда оформляла завещание на случай чего-нибудь. Тогда нотариус показалась ей спокойной и деловой. Такие нужны, когда внутри паника.
Шёл одиннадцатый час вечера. Она написала сообщение:
«Ирина Сергеевна, здравствуйте. Срочный вопрос по сделке с недвижимостью. Доверенность, возможно мошенничество. Когда можно прийти?»
Ответ пришёл через три минуты: «Завтра, 9:00. Возьмите все документы, какие есть».
Галина вернулась на кухню. Зинаида Павловна сидела в той же позе, только чай остыл и плёнка на поверхности пошла морщинами.
— Завтра утром поедем к нотариусу.
— Зачем?
— Разбираться.
— Галя, я не хочу подавать на сына.
— А я не предлагаю подавать. Я предлагаю разобраться, что он сделал и можно ли это отменить.
Зинаида Павловна посмотрела на неё. Долго, как смотрят на человека, которого видят впервые, хотя знают пятнадцать лет.
— Почему ты мне помогаешь?
Галина убрала варенье в холодильник. Протёрла стол. Поправила солонку, стоявшую криво.
— Потому что больше некому.
Она постелила свекрови на диване в гостиной. Достала чистое бельё, одеяло, подушку из шкафа. Зинаида Павловна стояла рядом и смотрела, как Галина заправляет простыню, подворачивая углы ровно, привычно, по-больничному, как учила когда-то мать.
— У тебя руки как у медсестры.
— Я и есть медсестра. Была. До Насти.
Зинаида Павловна села на край дивана. Пружины скрипнули.
— Я не знала.
— Вы не спрашивали.
Это прозвучало не зло. Просто как факт. Как температура за окном или номер маршрутки.
Галина выключила верхний свет, оставила торшер.
— Если что-то нужно, я в спальне. Через стенку.
— Спасибо, Галя.
— Спокойной ночи.
Она закрыла дверь и прислонилась к стене в коридоре. Обои были старые, с мелким цветочным рисунком, и от них пахло пылью и чем-то сладковатым, как от бабушкиного платья. Она простояла так минуту. Может, две.
Потом пошла к себе, легла, накрылась одеялом и уставилась в потолок.
Борис продал квартиру матери. Не свою. Её. Ту самую, в которой она прожила тридцать семь лет. Ту, где на кухне жёлтый кафель и карниз, который никогда не висел ровно. Ту, куда Галина приходила, когда была ещё невестой, и пила чай из тех самых синих кружек, одна из которых теперь стоит в её шкафу.
Она закрыла глаза. Под веками было темно и горячо.
Утром Настя вышла на кухню и увидела чужие тапочки у порога.
— Мам, у нас кто-то есть?
— Бабушка Зина приехала.
— Какая бабушка Зина?
Галина поставила перед дочерью тарелку с кашей. Овсянка с бананом, как каждое утро.
— Папина мама.
— А. Та, которая нас не любит?
Галина замерла с ложкой в руке. Настя сказала это спокойно, без обиды, как говорят про дождь или пробки. Факт.
— Она нас любит. Просто не умеет это показывать.
— Ладно.
Настя начала есть. Зинаида Павловна появилась в дверях кухни через минуту. Она была в своём вчерашнем, только волосы пригладила и лицо умыла. Без косметики она выглядела старше: морщины у рта были глубокие, как трещины в сухой земле.
— Доброе утро.
— Здрасте, — сказала Настя, не поднимая головы.
Галина поставила третью тарелку.
— Садитесь. В девять нам нужно выехать.
Зинаида Павловна села. Посмотрела на овсянку. Взяла ложку.
— Вкусно.
— Это банан, — сказала Настя. — Мама всегда кладёт банан. Без него невкусно.
Она сказала это так, словно объясняла устройство мира.
К нотариусу они приехали без пяти девять. Кабинет находился на первом этаже жилого дома, с отдельным входом и табличкой из матового стекла. Внутри пахло бумагой и чем-то цветочным. На подоконнике стояла орхидея, бледно-розовая, с подсохшим стеблем.
Ирина Сергеевна оказалась женщиной лет пятидесяти, с короткой стрижкой и очками на цепочке. Она выслушала Зинаиду Павловну, не перебивая, записывая что-то в блокнот.
— Доверенность вы подписывали у нотариуса?
— Да. У Фёдорова, на Каширской.
— Помните, что именно было написано?
— Нет. Борис сказал, для коммуналки.
Ирина Сергеевна сняла очки.
— Зинаида Павловна, генеральная доверенность даёт право распоряжаться имуществом. Продавать, дарить, закладывать. Если вы подписали её добровольно и были дееспособны, отменить сделку будет сложно.
— Но я не знала, что он продаст.
— Это нужно будет доказать. Есть два пути. Первый: оспорить доверенность, если можно доказать, что вас ввели в заблуждение. Второй: признать сделку недействительной через суд.
Галина сидела рядом и слушала. Она не юрист. Она медсестра, которая варит крыжовниковое варенье и заправляет простыни по-больничному. Но она умела слушать так, что запоминала каждое слово.
— Какие документы нужны?
— Копия доверенности, выписка из ЕГРН, любая переписка с сыном, где обсуждалась квартира. Если есть свидетели разговора, когда он просил подписать, это тоже важно.
Зинаида Павловна сжала руки на коленях.
— Какие свидетели. Мы были вдвоём.
— Были сообщения? Звонки?
— Я не сохраняю.
Ирина Сергеевна посмотрела на Галину. Та кивнула: я поняла.
— Мы соберём, что есть. Когда можно прийти снова?
— Через неделю. Принесите всё. И подумайте, готовы ли вы идти в суд.
На обратном пути Зинаида Павловна молчала. Она смотрела в окно маршрутки и держала на коленях свою сумку, маленькую, коричневую, с потёртой застёжкой. Галина сидела рядом и чувствовала, как от свекрови пахнет чужим мылом. Её мылом. Лавандовым, из хозяйственного магазина у метро.
— Галя.
— Да.
— Я не смогу подать на Борю в суд.
— Вам не нужно подавать на Борю. Вы подаёте на отмену сделки. Это разные вещи.
— Это мой сын.
— Я знаю.
Маршрутка тряхнула на повороте. Сумка соскользнула с коленей, и Зинаида Павловна подхватила её обеими руками, прижала к себе.
— Когда он был маленький, он боялся грозы. Залезал ко мне под одеяло и говорил: мам, не выключай свет. И я не выключала. Всю ночь.
Галина не ответила. Она смотрела на свои руки. На безымянном пальце осталась полоска от кольца, которое она сняла два года назад.
Дни пошли странные. Не плохие и не хорошие. Странные.
Зинаида Павловна оказалась тихой. Не той тихой, какой бывает человек, который затаился и ждёт момента. А тихой как человек, у которого кончились слова. Она вставала рано, раньше Галины, и к тому моменту, когда та выходила на кухню, чайник уже был горячий, а стол вытерт.
— Вы не обязаны убирать.
— Мне нечем заняться.
Она мыла посуду медленно, каждую тарелку отдельно, как будто это была какая-то важная работа, требующая сосредоточенности. И Галина вдруг подумала: а может, для неё так и есть. Может, это единственное, что у неё осталось, где она чувствует, что приносит пользу.
На третий день Настя вернулась из школы и нашла Зинаиду Павловну в гостиной. Та сидела на диване и перебирала содержимое пакета. Полотенце. Паспорт в обложке. Три фотографии: свадебная, где молодая Зинаида в белом платье с кружевным воротником. Борис в школьной форме, с бантиком на груди. И третья: Зинаида с мужем, покойным Павлом Андреевичем, на фоне моря.
— Это кто? — спросила Настя.
— Дедушка. Ты его не застала.
— А почему вы плачете?
Зинаида Павловна не плакала. Глаза были сухие. Но что-то в её лице было такое, что двенадцатилетняя девочка приняла за слёзы.
— Я не плачу.
— Ладно. Хотите, я покажу вам свой телефон? Там есть игра с котиками.
Зинаида Павловна посмотрела на внучку. Настя стояла в дверях, одна лямка рюкзака на плече, косичка растрёпана, на носу пластырь, потому что на физкультуре влетела в турник.
— Покажи.
Они сидели рядом на диване, и Настя объясняла правила, а Зинаида Павловна кивала и не понимала ничего, но слушала так внимательно, как будто от этого зависело что-то важное.
Галина стояла в коридоре и смотрела на них через щель приоткрытой двери. В горле стояло что-то горячее. Она проглотила и пошла на кухню.
Через пять дней позвонил Борис.
Галина увидела его имя на экране и несколько секунд просто смотрела, как вибрирует телефон на столе. Буквы подпрыгивали мелко, ритмично. Она взяла трубку.
— Галя, мать у тебя?
— Да.
— Скажи ей, чтобы не дурила.
— Что именно она дурит, по-твоему?
Пауза. Потом его голос, глуше, как будто он отвернулся от трубки:
— Я её не обманывал. Она знала.
— Она не знала, Борис. И ты это тоже знаешь.
— Это моя мать. Я разберусь.
— Ты уже разобрался. Продал её квартиру и не берёшь трубку.
Он молчал. Галина слышала где-то далеко шум, может, ветер, может, техника. Сахалин. Буровая. Другая планета.
— Мне нужны были деньги. У меня долг.
— Какой долг?
— Неважно какой. Большой. Я верну ей квартиру, Галь. Мне нужно время.
— Сколько?
— Год. Может, полтора.
Галина прислонилась к дверному косяку. За стеной Настя смеялась: Зинаида Павловна, видимо, освоила игру с котиками.
— Борис, мы идём к нотариусу. Собираем документы.
— Зачем? Я же сказал, верну.
— Ты много чего говорил. Что прилетишь на Настин день рождения. Что починишь кран. Что позвонишь матери.
— Это другое.
— Нет. Это одно и то же.
Он бросил трубку. Или связь оборвалась. Разницы не было.
Вечером Галина рассказала Зинаиде Павловне о звонке. Они сидели на кухне, Настя уже спала. За окном горел фонарь, и его свет ложился на стол жёлтым прямоугольником, в котором медленно плавали пылинки.
— Он сказал, что вернёт.
— Я знаю своего сына, Галя.
Зинаида Павловна обхватила кружку обеими руками. Пальцы у неё были тонкие, с выпуклыми суставами, кожа сухая.
— Он не вернёт?
— Он верит, что вернёт. Он всегда верит. А потом не делает. Как с отцом. Паша перед смертью попросил: отвези меня на море ещё раз. Борис пообещал. Три раза пообещал.
Она отпила чай.
— Паша умер в январе. Моря не увидел.
Галина молчала. Она думала о том, что знала этого человека пятнадцать лет и всё равно каждый раз удивлялась. Не злости. Не подлости. Его способности верить в свои собственные обещания так искренне, что и другие верили.
— Зинаида Павловна.
— Что?
— Мы подадим в суд.
Свекровь поставила кружку на стол. Звук был глухой, как стук по дереву.
— Он мой сын.
— Я знаю. И всё равно.
— Ты не понимаешь.
— Я понимаю. У меня тоже есть ребёнок. И если бы Настя через двадцать лет продала мою квартиру, я бы хотела, чтобы рядом был кто-то, кто скажет: это неправильно. Даже если Настя будет верить, что всё исправит.
Зинаида Павловна смотрела на неё. Фонарь за окном мигнул, и жёлтый прямоугольник на столе исчез на секунду, а потом вернулся.
— Ты изменилась, Галя.
— Нет. Я всегда была такая. Вы не замечали.
К нотариусу они пришли через неделю, как договаривались. Зинаида Павловна принесла паспорт, три квитанции за коммуналку с прежнего адреса и распечатку из Росреестра. Галина добавила скриншоты переписки с Борисом: те самые сообщения, где он писал «мам, подпиши, это для коммуналки» и «не волнуйся, это формальность».
— Откуда у тебя это? — спросила Зинаида Павловна.
— Борис мне пересылал. Два года назад. Спрашивал, нормально ли это выглядит.
Она не стала говорить, что тогда не придала этому значения. Что не прочитала внимательно. Что могла бы, наверное, предотвратить, если бы задумалась.
Ирина Сергеевна разложила документы на столе.
— Вот это уже кое-что. Переписка, где указана цель доверенности: коммунальные вопросы. Фактическое использование: продажа. Это основание для иска о признании сделки недействительной по статье 178 ГК. Заблуждение относительно природы сделки.
— Это точно сработает? — спросила Галина.
— Гарантий нет. Но шансы есть. Особенно с этой перепиской.
Зинаида Павловна сидела прямо. Спина выпрямилась, подбородок поднялся. Как раньше, как всегда, как будто где-то внутри включился старый механизм, который отвечал за выдержку.
— Что мне нужно подписать?
— Пока ничего. Сначала я составлю заявление, вы его прочитаете, мы обсудим. Торопиться не нужно.
— Я не тороплюсь. Я четыре года ждала, пока он позвонит. Подожду ещё неделю.
Она сказала это ровно, без горечи. Но Галина заметила, как её левая рука сжалась в кулак на колене и медленно разжалась.
В тот вечер Настя спросила:
— Мам, а бабушка Зина теперь будет жить с нами?
— Пока да.
— Это надолго?
— Не знаю, Насть.
Дочь сидела на кровати и чесала коленку, на которой подсыхала ссадина. Её комната была маленькая: кровать, стол, шкаф, полка с книгами. На стене плакат с какой-то группой, названия которой Галина не могла запомнить.
— А она нормальная, оказывается.
— В смысле?
— Ну, она сегодня помогала мне с математикой. У неё получается объяснять. Лучше, чем у тебя.
Галина хотела обидеться, но не смогла. Вместо этого она улыбнулась. Первый раз за десять дней.
— Спокойной ночи.
— Мам.
— Что?
— А папа знает, что она у нас?
— Знает.
— И что он?
— Ничего.
Настя кивнула. Как будто другого ответа и не ждала.
Прошёл месяц. Потом ещё один.
Зинаида Павловна привыкла к их квартире, а квартира привыкла к ней. Её тапочки стояли у двери рядом с тапочками Галины и кроссовками Насти. Её кружка, та самая синяя, гостевая, перестала быть гостевой. На подоконнике в кухне появился маленький горшок с базиликом: свекровь купила семена в переходе у метро за сорок рублей.
Она готовила по вторникам и четвергам. Борщ, как она говорила, «нормальный, не этот ваш из пакета». Галина не спорила. Борщ и правда был хороший: густой, тёмно-красный, с мясом, которое разваривалось до мягкости.
— Зинаида Павловна, вы положили чеснок?
— Конечно положила. Какой борщ без чеснока.
— Настя не ест чеснок.
— Настя съест. Она растущий организм.
Настя съела. И попросила добавки.
Галина мыла тарелки и думала: как странно. Четыре года назад эта женщина переставляла посуду в её шкафах без спроса и говорила, что Галина не умеет вести хозяйство. А теперь стоит рядом и вытирает тарелки полотенцем, которое сама постирала утром.
Они не стали подругами. И не стали матерью и дочерью. Они стали чем-то другим, для чего у Галины не было слова. Две женщины, которых один и тот же мужчина оставил по-разному, но с одинаковым результатом.
Суд назначили на март.
Галина взяла отгул на работе. Она работала в регистратуре поликлиники: карточки, очередь, «передайте в седьмой кабинет». Начальница посмотрела на неё поверх очков и спросила:
— Что-то серьёзное?
— Семейное.
— Бери.
Зинаида Павловна утром гладила блузку. Ту самую, из пакета, единственную приличную, как она сказала. Голубую, с перламутровыми пуговицами. Утюг шипел, и от ткани поднимался пар. Запах горячего хлопка наполнил кухню.
— Вы волнуетесь?
— Нет.
Она волновалась. Галина видела по тому, как свекровь застёгивала пуговицы: сверху вниз, по одной, медленно, как ритуал.
В суде было прохладно и гулко. Коридор длинный, с деревянными скамейками вдоль стен. Они сели и ждали. Зинаида Павловна держала папку с документами на коленях обеими руками.
— Галя.
— Да.
— Если мы проиграем.
— Мы не проиграем.
— Если проиграем. Я уеду к сестре в Тулу. Не буду вам обузой.
— Вы не обуза.
Свекровь повернулась к ней.
— Ты правда так думаешь?
— Настя привыкла к вашему борщу. Я не умею так варить.
Зинаида Павловна вдруг засмеялась. Негромко, почти без звука, только плечи дрогнули. И Галина поняла, что никогда раньше не слышала, как свекровь смеётся.
Судья была молодая, лет тридцати пяти, с гладкими волосами и ровным голосом. Она изучила документы, выслушала адвоката, которого Галина нашла через знакомую, и задала вопрос:
— Истица, вы утверждаете, что не были осведомлены о намерении вашего сына продать квартиру?
— Да.
— У вас есть доказательства?
— Переписка. Он писал, что доверенность для коммунальных вопросов.
Судья посмотрела на экран.
— Ответчик, покупатель Кравцов Д.А., на заседание не явился. Его представитель заявляет, что сделка проведена законно.
Адвокат встал. Галина сжала руки под скамьёй.
Он говорил десять минут. Про статью 178, про заблуждение, про переписку, про то, что Зинаида Павловна подписала доверенность для одной цели, а использована она была для другой. Галина слушала и вдруг подумала: а ведь четыре года назад она бы не сидела здесь. Она бы позволила Борису разобраться. Она бы подождала. Она бы поверила.
Теперь она не верила. И не ждала.
Суд объявил перерыв. Потом ещё одно заседание через две недели.
Они вышли на улицу. Март пах талым снегом и выхлопными газами. Зинаида Павловна застегнула плащ. Тот самый, бежевый, высохший и почищенный.
— Ну что?
— Адвокат говорит, шансы хорошие.
— А ты что думаешь?
— Я думаю, поехали домой. У нас базилик не полит.
Второе заседание длилось два часа. Борис прислал письменные показания через своего представителя: «Мать знала о продаже, была согласна, деньги планировалось вернуть». Ни одного доказательства. Только слова.
Адвокат разложил перед судьёй скриншоты переписки. Дату доверенности. Выписку из ЕГРН. Справку о том, что Зинаида Павловна продолжала оплачивать коммунальные услуги по адресу квартиры ещё три месяца после продажи, потому что не знала, что квартира уже не её.
Судья удалилась для принятия решения.
Зинаида Павловна сидела ровно. Руки на коленях. Подбородок поднят. Она смотрела прямо перед собой, и Галина вдруг увидела в ней ту женщину, которая пятнадцать лет назад открыла дверь молодой невестке и сказала: «Тапочки вон там». Не добро и не зло. Просто факт.
Решение огласили через сорок минут.
Сделку признали недействительной. Квартира подлежала возврату.
Зинаида Павловна не встала. Она сидела и смотрела на судью, как будто не расслышала. Галина тронула её за плечо.
— Зинаида Павловна. Всё. Мы выиграли.
Свекровь повернулась к ней. Лицо было неподвижное, только у правого глаза дёрнулась мышца.
— Выиграли?
— Да.
— А Боря?
— Это его проблемы. Не ваши.
Они вышли из здания суда. Зинаида Павловна остановилась на ступенях. Солнце светило ей в лицо, и она прищурилась.
— Галя.
— Что?
— Ты хороший человек.
— Я обычный.
— Нет. Я знаю обычных. Обычные не пускают свекровь в дом после четырёх лет молчания и не ведут её к нотариусу.
Галина поправила шарф. Ветер был холодный, мартовский, с обещанием тепла, которого ещё не было.
— Поехали домой. Настя из школы придёт голодная.
Возвращение квартиры заняло ещё два месяца. Бумаги, Росреестр, повторная регистрация. Галина ездила с Зинаидой Павловной на каждую встречу: ждала в коридорах, носила папки, объясняла то, что свекровь не понимала.
Борис позвонил один раз. Не матери. Галине.
— Ты довольна?
— Нет. Я устала.
— Зачем ты вообще в это влезла?
— Потому что ты не влез.
Он положил трубку.
В мае Зинаида Павловна получила выписку из ЕГРН с новой датой регистрации. Собственник: Козлова Зинаида Павловна. Она держала бумагу и перечитывала своё имя, как будто проверяла, что оно настоящее.
— Я могу вернуться домой.
— Можете.
Они стояли на кухне. Базилик на подоконнике вырос и завернулся набок. Солнце лежало на столе, на том самом месте, где два месяца назад был жёлтый прямоугольник от фонаря.
— Настя будет скучать.
— Я тоже.
Зинаида Павловна посмотрела на неё. Потом подошла и обняла. Коротко, неловко, как обнимает человек, который не привык к этому. Её руки легли на спину Галины, и ладони были тёплые и сухие.
Галина не шевелилась. Она чувствовала, как пахнет лавандовое мыло. Своё мыло, ставшее их общим.
Зинаида Павловна уехала в субботу. Настя помогала нести вещи: тот же пакет из «Пятёрочки», только теперь к нему добавилась сумка с посудой, которую Галина отдала, и книга по математике, которую свекровь купила для внучки в магазине на углу.
В прихожей остались её тапочки. Галина не убрала их. Не нарочно. Просто не дошли руки.
Вечером, уложив Настю, она села на кухне. Чайник был ещё горячий. Она налила чай в белую кружку с отколотым краешком. Синяя стояла в шкафу. На своём месте.
Телефон пискнул. Сообщение от Зинаиды Павловны: «Доехала. Всё на месте. Карниз так и висит криво».
Галина улыбнулась. Потом написала: «Приезжайте в воскресенье. Настя просила борщ».
Ответ пришёл через минуту: «С чесноком».
Галина поставила телефон на стол. За окном было темно. Фонарь горел ровно, без мерцания, и жёлтый свет лежал на подоконнике, где стоял базилик.
Тапочки она так и не убрала.
