Вера держала пластиковый стаканчик у губ матери, а телефон в кармане халата вибрировал третий раз за минуту. Мама пыталась глотнуть — получалось наполовину, вода стекала по подбородку. Вера промокнула салфеткой, потом ещё раз. Поставила стаканчик на тумбочку и достала телефон.
Семейный чат. Старший брат Слава.
— «Веруся, ты ж дома, тебе удобнее. Маму к тебе. Мы с Андрюхой подсобим, не переживай».
Через две минуты Андрей: «Поддерживаю, сестрёнка. Тебе и правда сподручнее».
Вера убрала телефон обратно в карман. Отвечать сейчас не было сил. Мама смотрела куда-то поверх её плеча — не в стену, а будто сквозь. Левая рука лежала поверх одеяла как чужая.
Врач сказал — реабилитация долгая. Может, частичное восстановление. Может, нет. Дома легче, чем в больнице, если есть кому ухаживать.
— Маму, — сказала Вера в воздух, ни к кому, — заберу.
Слово «заберу» уже было у неё в голове. Только не на их условиях.
Дома Дима возился с краном на кухне.
— Опять подкапывает, по-любому надо менять прокладку, — сказал он, не оборачиваясь. — Ну как там?
Вера села на табуретку и посмотрела на свои руки. Под ногтями была какая-то больничная серость, хотя она вроде ничего такого не трогала.
— Надо забирать. Дома надо.
Дима выпрямился, вытер ладони о джинсы.
— Понятно.
— Слава с Андреем уже всё в чате решили. Сегодня.
— Что решили?
— Что мне удобнее.
Дима хмыкнул. У него это был такой особенный смешок — короткий, без веселья.
— А им, по-любому, неудобно.
— Я ставлю условия.
— Ставь.
Он не уточнил какие. Дима вообще редко уточнял, но сейчас напрягся.
— Где спать будем? — спросила Вера, потому что это был главный, неудобный вопрос.
— Где спим, там и будем, — пожал плечами Дима.
— Нет. Мама в нашей комнате. Туалет рядом, дверь широкая.
Дима бросил разводной ключ в раковину. Звякнуло громко, раздраженно. Желваки на скулах дрогнули.
— Вер, ты понимаешь, что это ад? А мы с тобой? И дети? Соня в зале уроки делает, Кириллу вообще теперь из своей берлоги не выйти, чтоб не мешать.
— Мы на раскладной диван в зал. Детям придется потесниться.
— И что, насовсем? Ты же знаешь, такие больные — это на годы.
— Насколько надо. Я не сдам ее в интернат.
Он тяжело вздохнул, потер лицо руками. Тринадцать лет вместе — Вера знала, что он позлится, выскажет, но свою лямку потянет.
— Ладно, — процедил Дима сквозь зубы. — Прокладку поменяю, хоть это решим сегодня. А завтра будем думать, как мебель двигать.
Вера села за стол с тетрадкой. Бумажная тетрадка — потому что в телефоне у неё всё путалось, цифры разбегались. На разлинованной странице она написала:
Сиделка приходящая — пять часов в день.
Памперсы для взрослых, пелёнки одноразовые.
Лекарства по списку.
Питание — пюре, кисели, желе, овсянка тонкая.
Расходники — салфетки, антисептики.
Посчитала. Получилось около девяноста тысяч в месяц минимум. Мамина пенсия вместе с доплатой по первой группе инвалидности — ровно тридцать тысяч. Вера отняла их от общей суммы. Осталось шестьдесят.
По тридцать с каждого брата. Своими деньгами Вера не вкладывалась — её долей были квадратные метры, бессонные ночи и мытье суден. Это и есть её взнос.
Открыла чат. Печатала медленно, перечитывала.
«Привет. Маму забираю. Условия:
С каждого из вас по 30 000 в месяц — на сиделку и расходники (мамину пенсию я уже вычла из общей суммы). Перевод первого числа.
Каждые выходные один из вас приезжает на полный день. Не на час с пакетом яблок. День целиком — утром приехал, вечером уехал.
Две недели в году кто-то из вас забирает маму к себе. Я выдыхаю. Это не курорт, это смена обстановки и для неё, и для меня.
Если против — обсуждаем, кто берёт маму к себе на постоянку».
Прочитала. Отправила.
Потом отложила телефон ровно на середину стола. И почему-то поправила, чтобы лежал параллельно краю.
Слава позвонил через девять минут. Вера засекла — не специально, просто посмотрела на часы, когда положила телефон, и потом, когда зазвонило.
— Ты серьёзно? — голос у Славы был такой, как будто он давится.
— Серьёзно.
— Это же мама. Какие условия?
— Такие.
— Вер, ты что, с ума сошла? Мы про мать говорим. Не про машину в аренду. И вообще, у нее пенсия есть!
— Пенсию я посчитала. Уход стоит девяносто. Тридцать покрывает мама. Шестьдесят — вы. Слав, я говорю про сиделку, памперсы и моё время.
— У меня ипотека, у меня…
— У тебя квартира, — сказала Вера и сама удивилась, что сказала. — Та самая, которую ты взял пятнадцать лет назад, когда отец продал дедову дачу и поделил деньги. У меня ипотеки нет, потому что мне с той дачи не досталось ни копейки.
Слава помолчал.
— Это вообще другое.
— Это вообще то же самое.
— Вер.
— Слав.
Он подышал в трубку. Вера слышала, как у него на фоне кто-то что-то спросил — кажется, жена. Он ответил «потом» и снова в трубку:
— Веруся, ну зачем ты так. Мама же.
— Мама. Пятнадцать лет назад тоже была мама. Когда её можно было любить деньгами — почему-то меня не позвали.
В трубке стало тихо. Слава отключился без «пока».
Андрей в чат написал через час.
«Вер, у меня щас вообще ноль. Ты ж знаешь».
Вера знала. Андрей всегда был в нуле. Пятнадцать лет назад у него тоже был старт с той проданной дачи. Через два года — ничего. Сначала «Тойота» с салона, потом «бизнес» — мутная история с автосервисом, который сгорел, не успев открыться. Потом ремонт квартиры, которую он снимал. Потом ещё что-то. Андрей был добрый, шумный и абсолютно безответственный.
«Хорошо, — написала Вера. — Тогда ты берёшь маму к себе. На постоянку».
Точка. Ничего больше.
Андрей читал сообщение долго. Вера видела, как меняются галочки. Серые, синие, две синие.
«Вер, я не могу. Я в съёмной».
«Тогда тридцать тысяч».
«Где я их возьму?»
«Не знаю, Андрюш. Где-нибудь».
Печатает. Печатает. Печатает.
Тишина.
Дима принёс ей чай — два пакетика, потому что Вера любила покрепче.
— Ну что они?
— Слава орёт. Андрей плачет в трубку буквами.
— А по существу?
— По существу — два дня тишины.
Дима сел напротив.
— Знаешь, что я скажу. По-любому они согласятся.
— Почему?
— Потому что иначе им маму к себе. А им к себе не вариант. Слава женат на Светке, а Светка с твоей мамой не разговаривает шесть лет — с того Нового года. И Андрей в съёмной однушке с кучей долгов. Вариант остаётся один. Ты.
Вера отпила чай. Чай был горячий, и она обожгла язык.
— Они так быстро не согласятся. Будут давить.
— Ну, поддашься?
— Нет.
— Вот и не поддавайся.
Два дня они молчали в её сторону. Зато в отдельном чате — без Веры — друг друга поливали грязью, как потом узнала Вера от двоюродной сестры Лены.
— Они оба у меня в личке отметились, — сказала Лена по телефону. — Слава пишет: «Вера из меня дойную корову делает. А я ипотеку плачу». Андрюха пишет: «Слава жмот, у самого хата, а с матерью не хочет жить». Я молчу как партизан. Ты как?
— Я никак. Я жду.
— Веруся, я тебе скажу как родственница и как немножко психолог. Ты молодец.
— Я не молодец. Я уставшая.
— Вот, кстати, отличная позиция. «Не молодец, а уставшая». Запомни. Тебя сейчас будут уговаривать быть молодцом — за всех и бесплатно.
Слава написал на третий день. Не в общий чат — лично.
«Согласен. По 30. Раз в две недели приезжаю».
«Каждые выходные. По очереди. Я писала».
«Слушай, у меня дети, секции, тренировки».
«У меня тоже дети. И мама с инсультом».
«Вер».
«Слав».
Тишина пять минут.
«Хорошо. Каждые выходные. По очереди. Свет с детьми не приедут».
«Мне Свет не нужна. Мне ты нужен. На день».
«Договорились».
Андрей написал ещё через сутки. В общий чат, чтобы все видели.
«Тридцатник тяжко, но гонять буду. Хату всё равно не потяну, чё уж».
«Гонять буду» — это означало, что он будет работать таксистом по вечерам. Андрей умел только водить машину и болтать. К счастью, обоим он умел делать хорошо.
Вера ответила: «Спасибо».
Не «спасибо, Андрюш» и не «ну вот, договорились». Сухое «спасибо». Потому что благодарить за то, что человек согласился финансово участвовать в собственной матери, было унизительно.
Маму перевозили в субботу. Слава приехал на своей машине — большой, чёрной, с кожей внутри. Андрей пришёл пешком. Вдвоём они донесли маму от подъезда до квартиры — Слава спереди, Андрей сзади, мама посередине, лёгкая, как девочка-подросток.
Вера шла за ними и думала, что мама весит, наверное, сорок пять. Не больше. Раньше было шестьдесят пять. Тридцать дней в больнице — минус двадцать килограммов.
В квартире уже было всё подготовлено. Их с Димой комнату Вера освободила накануне — диван перетащили в зал, в спальне теперь стояла мамина кровать с поручнями (взяли напрокат), тумбочка, стул, прикроватный коврик нескользящий. Дима повесил поручни в туалете и в коридоре — за один вечер, с соседом, который электрик. Получилось ровно.
Мама посмотрела на новую комнату — то есть на старую их с Димой комнату, переделанную под неё, — и сказала медленно, как теперь говорила всё:
— Хо-ро-шо.
Андрей всхлипнул. Слава отвернулся. Вера села на край кровати рядом с мамой и поправила одеяло.
— Сейчас обедать будем, — сказала она. — Каша. Тебе же сказали — тонкая.
— Хо-ро-шо.
Сиделку нашли по объявлению на районном сайте. Звали Раиса Васильевна, сама пенсионерка, шестьдесят два года, бывшая медсестра. Брала сорок пять тысяч в месяц за пять часов в день. Раиса Васильевна оказалась находкой — шустрая, спокойная, без сюсюканья.
— Ну что, Антонина Петровна, — говорила она маме, переворачивая её, — щас устроимся как королевы. По-королевски, ага.
Мама улыбалась — наполовину, левая сторона лица слушалась плохо.
Раиса Васильевна знала, что сделать со ставшим неподатливым телом, как мыть, как кормить, когда поднимать. Вера приходила с кухни, смотрела, училась.
— Ты ж не медичка, — сказала Раиса Васильевна. — Тебе всё равно учиться придётся. На вечера, на ночь.
— Я научусь.
— Все учатся. А куда деваться.
Первые выходные были у Славы.
Слава приехал в субботу в десять утра, привёз пакет с фруктами. Сел рядом с мамой, подержал её за руку. Мама была рада — улыбнулась, насколько могла. Через сорок минут Слава вышел на кухню к Вере.
— Слушай. Мне, в общем, ехать надо. Аркаша звонил, у него с машиной что-то.
Аркаша — это был его деловой партнёр. У Аркаши всегда что-то было.
Вера повернулась от плиты.
— Слав. Ты на полный день приехал.
— Ну, я же побыл.
— Ты сорок минут побыл.
— Вер, я не могу же сидеть тут весь день. Я с ней в больнице был, она спит большую часть времени.
— Она спит, потому что одна. С тобой она не спит. Она тебя ждала всю неделю.
Слава поморщился. Он не любил, когда ему говорили про чувства матери.
— Ладно. Я до пяти.
— До семи.
— Вер.
— Слав.
Он вернулся в комнату к маме и сел рядом. Достал телефон. Через десять минут Вера зашла — Слава сидел в телефоне, мама лежала с закрытыми глазами.
— Слав. Поговори с ней.
— О чём?
— О чём угодно. Расскажи про детей. Про работу.
— Я не умею.
— Учись.
Слава отложил телефон и наклонился к маме.
— Мам. Помнишь, как мы с Андрюхой в твоём огороде клубнику…
Мама открыла глаза.
Прошёл месяц. Деньги приходили. Слава первого числа, копейка в копейку, тридцать тысяч. Андрей — пятого, восьмого, один раз двенадцатого. Один раз двадцатью пятью — «Вер, остальное добью с зарплаты, мамой клянусь». Вера молча пересылала недостающие пять тысяч из своих. Записывала в тетрадку. Андрей долг отдавал. Не сразу, но отдавал.
Каждые выходные приезжал один из них. Андрей болтал больше, чем мама могла слушать, но мама не уставала от него — наоборот, оживала. Слава приезжал по часам, как на работу.
Сын Кирилл, одиннадцать лет, всё понимал, но молчал. Его комнату не тронули, но его жизнь сместилась — теперь в зал, где раньше можно было играть в приставку, нельзя было заходить после девяти, потому что там спали родители.
Дима держал лямку. Вечером, когда Вера падала на диван, он садился рядом, ничего не говорил, иногда брал её ноги и клал себе на колени. Просто сидел.
В апреле зашёл разговор про мамину квартиру.
Однушка на первом этаже в хрущёвке. Мамы там не было — мама была у Веры.
Слава приехал в очередную свою субботу и сел на кухне.
— Слушай. Я тут подумал. Может, сдадим мамину? Двадцать тысяч в месяц минимум.
— И что с этими двадцатью?
— Ну, в общую копилку. С моих и Андрюхиных можно срезать.
Вера налила Славе чаю. Себе тоже.
— Не получится. Эти двадцать пойдут не в общий котёл, а на отдельный мамин счёт. На непредвиденные расходы, коляску, массажи. Тебе и Андрюхе — по тридцатнику, как договаривались. Без льготных тарифов.
Слава поморщился.
— Ты как коллектор разговариваешь.
— Я просто помню, как дедову дачу делили без меня. Если квартиру сдадим — деньги отдельно.
— Жёсткая ты стала, Вер.
— Я стала точная.
Андрей посмотрел на ситуацию с другой стороны.
— Вер. А может, я туда заеду? Я ж в съёмной. Я там тридцать пять плачу. Если в маминой жить, я тебе эти тридцать пять и буду платить.
— Не пойдёт. Ты в маминой квартире живёшь — отлично. Но ты тогда платишь маме рыночную аренду. Двадцать тысяч. Эти двадцать идут на её отдельный счёт. И отдельно — твои тридцать на уход. Итого пятьдесят.
— Сестрёнка, у меня нету пятидесяти.
— Тогда снимай дальше за тридцать пять.
Андрей долго думал.
— А я тогда так. Я в маминой буду жить за пятнадцать. Типа я ж там ремонт буду по чуть-чуть делать. И тридцать — на сиделку. Ну, мне же тяжко.
Вера улыбнулась.
— Андрюш. Ты в этом весь. Уговариваешь и считаешь. Хорошая попытка. Восемнадцать аренды и тридцать на маму. Других вариантов нет.
— Соглашаюсь, чё уж.
В апреле же случилось одно неприятное событие.
Светлана, жена Славы, написала Вере в личку.
«Вера, Слава нервный приходит после твоих выходных. У него давление. Может, надо как-то помягче? Он не железный».
Вера прочитала. Села на табуретку у плиты.
«Свет, привет. Слава приезжает к маме. Со мной он почти не общается. Что я могла сделать с его давлением?»
«Это семейная атмосфера. Он там, говорит, всё на тебе. Сложно».
«Не приедешь как-нибудь помочь?»
«Вер, я не могу. У меня свои обстоятельства».
«Тогда не пиши мне, пожалуйста, про давление».
«Ты грубая стала».
«Я уставшая».
«Это не оправдание».
Вера написала:
«Свет. Маму ты в последний раз видела шесть лет назад. Если у Славы давление от того, что он сидит рядом с собственной матерью раз в две недели — это не моя зона ответственности. Без обид».
Светлана не ответила.
Андрей сорвался в начале мая.
Приехал в субботу часов в двенадцать. Запаха перегара не было, но глаза красные, движения расплывчатые.
— Сестрёнка. Ты только не ругайся. Я в такси гонял всю ночь. Деньги нужны, на маму.
Вера посмотрела на него.
— Андрей. Ты гонял в такси, чтоб приехать к маме в полудохлом состоянии. В чём смысл?
— В деньгах. Я никудышный, Вер. Ты молодец, Слава молодец, я никудышный. Так оно всегда было. Я же свой миллион с дачи тогда просрал.
— А Слава — вложил, — Вера вздохнула. — Иди поспи на диване. Маму я тебе сейчас не дам — ты в таком состоянии её напугаешь. Поспи три часа. Потом сядешь рядом, как человек.
Через три часа Андрей встал, умылся. Сел рядом с мамой и три часа подряд рассказывал ей про свою новую женщину — продавщицу в магазине запчастей.
Вера слушала с кухни и думала, что у неё теперь два неудобных брата. Один — функционирующий, но холодный. Другой — тёплый, но неисправный. Третьего варианта в комплекте не было.
Однажды вечером мама позвала Веру.
— Вер. Я хочу тебе сказать. Я знала.
— Что знала?
— Тогда. Про деньги с дачи. Я отцу сказала: давайте поровну. Троим.
Вера слушала. Не перебивала.
— А он мне сказал… мальчикам стартовать надо. Им сложно. А Верка — умная. Выберется. Он так и сказал. Выберется.
Мама замолчала. Подышала.
— А я не настояла, Вер. Я промолчала. Подумала — может, и правда. Мальчикам сложнее. Я тебе тогда не сказала. Это моё. Прости меня.
Вера сидела на стуле. Стул покачивался — Вера давно собиралась прикрутить винт, не собралась.
Она не сказала «ничего страшного». Потому что было страшно. Пятнадцать лет назад Вера сидела в съёмной комнате на окраине, мыла полы в фитнес-центре по ночам, а днём шла на пары. Каждое из этих лет было скрипящим зубами усилием. И каждое из этих лет она знала — у братьев был старт, а у неё «выберется».
Она знала это умом. Но не знала, что мама всё понимала и промолчала.
— Прости, Вер.
Вера не сказала «всё нормально». Не сказала «я давно простила».
Она кивнула. Один раз. И положила свою руку на мамину правую — ту, что слушалась.
На кухне Вера сварила кисель. Принесла маме в маленькой кружке. Мама съела половину. Остальное Вера допила сама — стоя, у плиты.
В половине первого ночи Вера услышала.
Мама плакала. Тихо. Вера спала чутко, как мать с младенцем.
Она встала, прошла босиком в коридор, дошла до маминой двери. Дверь была приоткрыта. Вера остановилась и не стала входить.
Она слушала, как мама тихо плачет. Не от боли. Не от страха. От того, что пятнадцать лет назад промолчала.
Вера не вошла. Это было нужно ей одной.
Вера простояла в коридоре минут пять. Потом тихо отошла на кухню.
Вымыла кружку. Сполоснула. Поставила на сушилку. Стол был чистый, но Вера всё равно протёрла его влажной тряпкой — два раза, в одну сторону. Вымыла нож. Вытерла полотенцем. Положила в подставку.
Свет на кухне выключила в последнюю очередь. Прошла в зал. Легла рядом с Димой. Натянула одеяло — медленно, до плеча. Положила правую руку поверх одеяла, ладонью вниз. Левую руку положила сверху на правую.
И так осталась лежать.
