Ключ проворачивался, а дверь не поддавалась. Нина навалилась плечом — из прихожей грохнуло: с той стороны упал стул, подпёртый под ручку. На стуле стоял тазик с замоченным бельём.
— Жанна!
Сестра выглянула из кухни. В фартуке Нины, с её лопаткой в руке.
— Ой, Нин, прости. Полы мыла, двигала всё, забыла убрать. Проходи, я котлеты жарю.
Нина переступила через лужу, стянула сапоги. На обувной полке стояли Жаннины кроссовки, Жаннины ботильоны и какие-то незнакомые шлёпанцы. Свои ботинки Нина нашла в пакете у двери.
— Жань, а мои ботинки почему в пакете?
— Я же говорю — полы мыла. Убрала, чтобы не мешались. Поставь обратно, кто мешает.
Нина поставила. Молча. Прошла на кухню. На столе лежала чужая разделочная доска — новая, бамбуковая, в полстола.
— Это откуда?
— Купила. Твоя маленькая, неудобная.
Нина хотела сказать, что своей она пятнадцать лет пользовалась и ей хватало. Не сказала.
Жанна жила у неё пятый месяц.
Началось в ноябре. Жанна позвонила вечером, голос срывался — не напоказ, по-настоящему.
— Нин, Серёжа вещи собрал. Ушёл к этой своей. Квартира-то его, он до свадьбы покупал. Говорит, месяц на выезд. Можно я у тебя перекантуюсь? Недели две-три, пока сниму что-нибудь.
Нина жила в двушке одна. Дочь Алёна три года назад уехала в Казань, замуж вышла, комната пустовала. Отказать сестре Нина не могла и не хотела: родная кровь, развод — дело тяжёлое, а Жанне пятьдесят два, не двадцать пять.
— Приезжай. Комната Алёнина свободная, живи, сколько нужно.
«Сколько нужно» оказалось — навсегда.
Первые две недели Жанна вела себя как гостья. Тихо, аккуратно, посуду мыла за двоих, готовила ужины. Нина даже радовалась — одной-то в квартире тоскливо, а тут живой человек, вечером поговорить можно.
На третьей неделе Жанна переставила телевизор. Он стоял в зале на тумбочке лицом к Нининому дивану — Жанна развернула его к креслу, в котором сама сидела.
— Так удобнее. А тебе с дивана всё равно видно, голову чуть поверни.
Нина повернула. Шея затекала к концу фильма, но она промолчала. Мелочь. Человек в стрессе, ей нужен комфорт.
Через месяц Жанна сняла Алёнины шторы — льняные, светлые — и повесила свои, привезённые из прежней квартиры, тяжёлые, тёмно-бордовые. На полках расставила фотографии, статуэтки, коллекцию фарфоровых кошек. Комната стала чужой.
— Жань, ты же временно. Зачем так обживаться?
— А что мне, на чемоданах сидеть? Я живой человек, Нин. Мне нужно, чтобы вокруг было уютно, иначе я с ума сойду после всего этого с Серёжей.
Нина вздохнула. Сама виновата — сказала «живи, сколько нужно».
В январе Жанна начала принимать гостей.
Нина пришла с работы в пятницу — в зале сидели три незнакомые женщины. На столе нарезка, виноград, торт из «Перекрёстка».
— Мои девочки с бывшей работы, — сказала Жанна, не вставая. — Мы давно хотели посидеть.
— Ко мне, — уточнила Нина тихо.
— Ну не на улице же. Садись, познакомлю.
Нина взяла тарелку, села с краю. На собственной кухне, в собственной квартире — с краю, как приглашённая. Подруги засиделись до одиннадцати. Нина ушла к себе в девять, лежала, слушала чужой смех за стеной. Жанна жила у неё семьдесят три дня. Ни разу не предложила скинуться на коммуналку.
В феврале Нина решилась.
— Жань, надо поговорить. Ты квартиру ищешь?
— Ищу, — Жанна мазала хлеб маслом, не поднимая глаз. — Но ты видела цены? Однушка на окраине — тридцать пять в месяц. Плюс залог, плюс комиссия. Мне откуда такие деньги?
— А работа?
— Нин, мне пятьдесят два. Кому я нужна? Двадцать лет дома сидела, стаж — одно название.
— Ну хотя бы за квартиру скидывайся. Коммуналка — восемь тысяч, и свет с тобой вдвое вырос.
— Нин, я отдам. Вот устроюсь — и отдам.
Она не устроилась.
В марте Нина заметила, что в квартире пахнет чужими духами. Не Жанниными — та пользовалась простенькими, цветочными. Эти были тяжёлые, сладкие. Оказалось, Жанна отдала запасной комплект ключей подруге Тане.
— Она днём забегает, пока ты на работе. Рядом работает, обедать негде.
— Ключи от моей квартиры — чужому человеку?
— Таня не чужая. Мы двадцать лет дружим.
— Мне — чужая! Жанна, это мой дом!
— А я здесь, значит, никто? Может, мне на вокзал пойти?
Каждый раз, когда Нина повышала голос, Жанна начинала говорить тише, обиженнее. «На вокзал», «на улицу», «под забор». И Нина отступала. Потому что сестра. Потому что стыдно. Потому что мать звонила каждое воскресенье: «Нина, ты Жанну не обижай. Ей и так досталось. Ты-то с квартирой, а она — ни с чем».
Фраза «ты-то с квартирой» каждый раз царапала. Как будто Нина виновата, что у неё есть жильё.
А квартиру эту родители отдали ей пятнадцать лет назад, после развода. Отец сказал: «Живи, дочка, это теперь твоё». Оформили дарственную. Нина платила налоги, делала ремонт, меняла трубы, клала плитку в ванной. Считала — вопрос закрыт.
Апрель. Вечер четверга. Нина задержалась — зашла в магазин после работы, набрала продуктов на неделю. Тяжёлые пакеты, ноющая поясница, лифт не работает, пятый этаж пешком.
Открыла дверь — на пороге чужие мужские ботинки.
В зале за столом сидел незнакомый мужчина лет сорока, в костюме, с ноутбуком. Рядом — Жанна. Перед ними распечатки, какие-то бумаги.
— Нин, проходи. Это Дмитрий, риелтор. Мы тут как раз обсуждаем.
— Что обсуждаете?
— Квартиру, — сказала Жанна спокойно, как будто речь шла о погоде. — Сколько она стоит, какие варианты. Дмитрий говорит, в нашем районе двушки уходят за восемь — восемь с половиной.
Нина стояла с пакетом молока в руке.
— Жанна. Это моя квартира. Какой риелтор? Ты что делаешь?
Жанна откинулась на стуле. Лицо стало другим — не жалобным, а расчётливым.
— Нин, сядь. Мама с папой тебе не всё рассказали. Эта квартира наполовину моя.
Дмитрий аккуратно закрыл ноутбук.
— Что значит — наполовину?
— Папа с мамой эту квартиру покупали на деньги бабушки Зои, Царствие ей Небесное. Бабушка дом продала в Рязани, помнишь? Деньги разделила пополам — маме и тёте Гале. Мамина доля пошла на квартиру. Только тётя Галя свою половину тоже сюда вложила. Договорились: квартира общая, пополам. А когда оформляли, тётя Галя болела, ей не до бумаг. Записали всё на папу.
— Жанна, при чём тут тётя Галя? Это мамин и папин подарок.
— Подарок. С чужими деньгами внутри. Тётя Галя умерла, её наследники знают. Мне Вадим рассказал, он сосед тёти Гали по Рязани, помнишь его? Он при продаже дома свидетелем был, всё видел. Говорит — расписка есть.
Нина села.
— Даже если это правда — мне дарственная оформлена. По закону это мой дом.
— По закону — да, — вмешался Дмитрий. — Но если вторая сторона докажет факт совместной покупки, расписки, переводы — теоретически это основание для иска. Правда, срок давности—
— Дмитрий, — Нина посмотрела на него. — Вы у меня дома. Без моего приглашения. Оцениваете мою квартиру без моего согласия. Вам не кажется, что пора?
Дмитрий захлопнул ноутбук, встал, пробормотал что-то про рыночный анализ и ушёл. Ботинки натянул в секунду — видно, не первый раз попадал в семейные разборки.
Жанна не смутилась.
— Нин, я не хочу ссориться. Но мне жить негде. Квартира — на чужие деньги, наполовину. Я не говорю, что ты украла. Но делать вид, что ты тут одна хозяйка, — нечестно.
— И что ты предлагаешь?
— Продать. Разделить. На четыре с половиной миллиона каждой — можно по однушке. Или выдели мне мою долю деньгами.
— У меня нет четырёх миллионов, Жанна. У меня зарплата сорок семь тысяч.
— Значит, продавать. Нин, я не шучу. От Серёжи ничего не осталось — квартира добрачная, суд мне ничего не присудил. Двадцать лет на эту семью горбатилась, и что? На выход с чемоданом. А тут — справедливость.
Нина помолчала.
— Жанна, а тебе не стыдно?
— За что?
— Ты пришла ко мне в ноябре. Без денег, без жилья. Я тебя пустила. Кормила пять месяцев. Не попросила ни рубля. Ты привела чужих людей в мой дом, раздала ключи, переставила мебель. А теперь хочешь мой дом продать. Тебе за это не стыдно?
— Мне обидно, Нин. Мне пятьдесят два, и у меня ничего нет. А ты в двухкомнатной одна — и тебе нормально?
— Я тебе пять месяцев была сестрой. А ты мне привела риелтора.
Нина позвонила матери в тот же вечер.
— Мам, скажи честно. Тётя Галя вкладывалась в квартиру?
Пауза.
— Кто тебе наговорил?
— Мам. Да или нет.
— Ну было. Давно. Мы с папой у Гали взяли, она сама предложила. Но потом отдали.
— Чем отдали?
— Ну как чем. Помогали. Папа ей забор на даче ставил, я к ней в больницу три месяца ездила. Галя никогда слова не сказала, что мы должны.
— Мам, забор — это не половина квартиры.
— Нина, не начинай. Мы с Галей всё решили между собой.
— Она-то решила. А Жанна — нет. Она риелтора привела.
Мать замолчала. Потом:
— Я с ней поговорю.
— Не надо, мам. Ты пятнадцать лет молчала. Теперь я сама разберусь.
На следующее утро Нина взяла отгул и поехала к юристу. Не к бесплатному при администрации, а к нормальному, платному, с отзывами. Две тысячи восемьсот за консультацию.
Юрист — женщина, сухая, быстрая — листала документы, не отвлекаясь.
— Дарственная от родителей, 2010 год. Вы собственник. Срок исковой давности по оспариванию — три года. Даже если кто-то найдёт расписки, подать иск они опоздали лет на десять. Никакого раздела. Ваша сестра — гость. Незарегистрированный, я так понимаю?
— Да.
— Она может хоть роту риелторов привести. Без вашего согласия с квартирой ничего не произойдёт. Но я бы попросила её освободить жилплощадь. Письменно. С датой.
— А если не уйдёт?
— Через полицию. Регистрации нет — оснований нет. Но обычно хватает внятного разговора.
Нина вышла из кабинета и села на лавочку во дворе. Апрель, а ветер ледяной. Сидела минут двадцать. Думала не о юридической стороне. Вспоминала, как Жанна в первую неделю варила ей кофе по утрам. Как плакала ночами из-за Серёжи. Как за полчаса прикрутила карниз в ванной, до которого Нина три года не могла добраться.
А потом думала о другом: мать с отцом пятнадцать лет делали вид, что квартира — чистый подарок. Юридически — может, и чистый. Но деньги тёти Гали в ней были.
Домой вернулась к обеду. Жанна сидела в зале, листала телефон. На кухне — немытая сковородка и три тарелки. Опять Таня приходила.
— Жанна. Разговор.
— Опять?
— Последний. Я была у юриста. Квартира моя, раздела не будет. Срок давности прошёл. Прошу тебя съехать до конца апреля.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно. Три недели. Я помогу с первым месяцем аренды, но дальше — сама.
— А если не уеду?
— Полиция.
Нина ждала крика. Ждала «на вокзал», «под забор», «родную сестру выгоняешь». Но Жанна не закричала. Посмотрела спокойно — как будто заранее знала, чем кончится, и давно подготовилась.
— Ладно, Нин. Только учти: я маме позвоню.
— Звони.
— И Вадиму позвоню. У него расписка.
— Звони кому хочешь. Срок давности вышел.
Жанна встала, одёрнула кофту. Нинину кофту, между прочим.
— Ты по закону права, Нин. Но по-человечески — нет. Ты в двушке одна, а я — нигде.
— Я тебе пять месяцев была сестрой. А ты мне привела риелтора.
Жанна съехала в последних числах апреля. Сняла комнату в коммуналке на Сортировке — одиннадцать тысяч, санузел общий. Нина перевела ей тридцать тысяч на первый и последний месяц. Жанна взяла молча.
Мать позвонила в день переезда.
— Нина, ты сестру выгнала. Родную сестру.
— Мам, не на улицу. В съёмную комнату. После того, как она мою квартиру оценивать взялась.
— Она от безысходности.
— А мне куда деваться, мам? От сестры, которая мой дом делить хочет? От родителей, которые забыли упомянуть, что квартира на чужие деньги куплена?
Мать положила трубку.
Отец позвонил через два часа. Коротко, как всегда.
— Нина. Деньги Гали мы вернули. Не целиком, частями. У меня тетрадка есть, записывал. И технику ей покупали, и на похороны дали, и дачу помогли продать. Не рубль в рубль, но совесть чистая.
— Пап, я не про совесть. Почему мне не сказали?
— Зачем тебе? Квартира оформлена, живёшь спокойно. Думали, Жанна не в курсе.
Нина повесила трубку. Подумала: Вадим рассказал Жанне не просто так. Серёжа выгнал её из квартиры — а Вадим подкинул козырь, чтобы бывшая невестка ушла не с пустыми руками. Мол, иди к сестре, потребуй своё. Чужими руками, за чужой счёт.
И Жанна пошла. Не сразу — сначала поплакала, пожила, обжилась. А когда поняла, что Нина терпит, решила: зачем снимать, если можно забрать?
Квартира без Жанны казалась огромной. В Алёниной комнате на полках остались следы от фарфоровых кошек, вмятины на ковре от чужого кресла, пятно на подоконнике от цветочного горшка, который Жанна увезла вместе с землёй.
На кухне — бамбуковая доска. Нина перевернула её, чтобы убрать, и на обратной стороне увидела надпись маркером, Жанниным почерком: «Нинке. Пользуйся. Удобная.» Без даты, без подписи — просто три слова.
Нина достала мусорный мешок. Сунула в него доску, Жаннины забытые шлёпанцы и журнал «Караван историй» с загнутыми страницами, торчавший между диванных подушек. Завязала, вынесла на площадку.
Вернулась, открыла шкаф в прихожей, пересчитала ключи. Два комплекта — свой и запасной.
Третьего — того, что Жанна сделала для Тани, — не было.
Нина надела куртку и пошла менять замок.
