Женя зашла к отцу за забытым зонтом и услышала то, что не предназначалось для её ушей. Разговор отца с тёткой о квартире перевернул всё, во что она верила последние тридцать лет.
Женя вернулась за зонтом. Глупость, конечно: можно было купить новый в переходе за двести рублей, но этот был мамин, с деревянной ручкой и маленькой трещиной на спице. Она не могла его бросить.
Отец не ждал её. Она позвонила ему час назад, сказала, что заедет, но он, видимо, забыл. Или не услышал. В последнее время с ним такое случалось всё чаще: ставил чайник и уходил в комнату, оставлял дверь подъезда нараспашку, путал среду с пятницей.
Дверь в квартиру оказалась незапертой. Женя толкнула её тихо, вошла в прихожую и сразу почувствовала запах валерианы. Отец пил её литрами с тех пор, как мама уехала в санаторий на три месяца. Точнее, с тех пор, как мама сказала, что уезжает в санаторий, а сама перебралась к сестре в Тулу. Но об этом Женя старалась не думать.
Из кухни доносились голоса.
Она уже потянулась к вешалке, где обычно висел зонт, но рука остановилась на полпути. Голос был женский. Знакомый.
— Геннадий, ты пойми, тянуть больше нельзя. Документы готовы, нотариус ждёт до конца месяца.
Тётя Рита. Мамина сестра. Та самая, у которой мама сейчас жила.
— Я понимаю, – голос отца звучал тускло, как через подушку. – Но Женька не знает. Как я ей скажу?
— А как ты ей не скажешь? Когда квартиру продадут и делить будет нечего?
Женя прижалась плечом к стене. Обои в коридоре были старые, с мелким рисунком, и один край у плинтуса отклеился. Она смотрела на этот край и думала, что надо бы подклеить. Вместо того чтобы думать о том, что слышала.
— Рит, давай не сейчас.
— Сейчас. Именно сейчас. Валентина сказала: если до двадцатого Гена не подпишет, она через суд. И ты знаешь, она сделает.
Валентина. Мама.
Женя опустила руку. Зонт висел прямо перед ней, на третьем крючке, как и всегда. Она видела деревянную ручку, трещину на спице. Но не могла протянуть руку.
Она вышла так же тихо, как вошла. Закрыла дверь, постояла на лестничной площадке. Лифт гудел где-то внизу. Пахло чужой едой и сыростью от подвала.
Ноги привели её к скамейке во дворе. Женя села, достала телефон и уставилась в экран. Ни одного пропущенного. Мир продолжал жить так, будто ничего не произошло.
Квартира. Отец и тётя Рита обсуждали квартиру. Мамину квартиру. Ту самую, трёхкомнатную на Ленинском, которую бабушка оставила маме и Рите пополам. Женя знала об этом с детства. Бабушка Зоя, мамина мать, жила здесь до самого конца. Потом мама с отцом переехали сюда, а Рита получила свою долю деньгами. Так, по крайней мере, рассказывали.
Или не так.
Женя набрала номер мужа.
— Костя, ты можешь говорить?
— Ну, в целом да. Что случилось?
— Я кое-что услышала. У отца.
— Он заболел?
— Нет. Хуже.
Она пересказала. Коротко, сбивчиво, путая последовательность. Костя слушал молча. Он всегда так делал: ни одного слова, пока она не закончит. Это бесило и спасало одновременно.
— Жень, может, ты не так поняла?
— Я поняла ровно так, как было сказано. Мама хочет продать квартиру. Через суд, если отец не подпишет. А он почему-то должен подписать.
— Подожди. Это же бабушкина квартира. Там наследство, доли. Ты уверена, что речь именно об этой?
— У нас нет другой.
Костя помолчал. В трубке шуршало, и Женя представила, как он трёт переносицу большим и указательным пальцем. Привычка, от которой у него на переносице образовалась маленькая красная полоска.
— Поговори с отцом, – сказал он наконец.
— Он не скажет.
— А ты попробуй.
Она не попробовала. Не в тот день и не на следующий. Вместо этого Женя полезла в документы.
В коробке на антресолях у себя дома, за старыми ёлочными игрушками и пакетом с детскими рисунками, лежала папка. Бордовая, на завязках. Мама когда-то отдала ей «на всякий случай». Женя ни разу её не открывала.
Внутри оказались ксерокопии. Свидетельство о праве собственности на имя Зои Павловны Комаровой. Завещание. И ещё один документ, который Женя прочитала дважды, потому что с первого раза не поверила.
Договор дарения. Бабушка Зоя подарила квартиру маме. Целиком. Не пополам с Ритой, не в долях. Маме одной. Дата: четырнадцатое марта две тысячи девятого года. Нотариус Филимонова Г.В.
Женя положила бумагу на стол и прижала ладонями, будто та могла улететь.
Вся история, которую ей рассказывали с детства, что бабушка оставила квартиру двум дочерям, что Рита «получила свою долю деньгами», что всё было честно и поровну, оказалась выдумкой. Или договорённостью. Или чем-то средним.
А если квартира мамина целиком, то зачем маме суд? Против кого?
Против отца. Он там прописан. Он там живёт. И если мама подаёт на раздел имущества при разводе…
Женя выдохнула. Слово «развод» она произнесла про себя, беззвучно, одними губами. Будто вслух оно станет настоящим.
На работе она просидела весь следующий день как в тумане. Коллега Настя дважды спросила, всё ли в порядке. Женя кивала и улыбалась, и по Настиному лицу видела, что улыбка не убеждает.
В обед позвонила Рита.
— Женечка, привет, солнышко. Как дела?
Голос тёплый, мягкий. Тётя Рита всегда говорила так, будто обнимает словами. С детства. Конфеты в кармане халата, пирожки с капустой, «солнышко» и «зайка». Женя любила её. До позавчера.
— Нормально, тёть Рит. Ты в Москве?
— Да, по делам заскочила. Хотела тебя увидеть. Может, в субботу?
— Может быть.
— Женечка, ты голос какой-то… Устала?
— Немного.
Она повесила трубку и сжала телефон так, что пальцы побелели. Рита была у отца. Рита обсуждала с отцом продажу квартиры. И Рита звонит ей, как ни в чём не бывало, с пирожками и «солнышком».
А может, Рита тоже жертва. Может, ей всю жизнь говорили, что квартира общая, а мама тихо переписала на себя. Может, Рита только сейчас узнала.
Женя не знала, что хуже.
В субботу она поехала к отцу. Без предупреждения, без звонка. Купила по дороге кефир, батон и яблоки. Всё то, что обычно покупала мама.
Отец открыл в трениках и растянутой футболке. На подбородке двухдневная щетина. Глаза красные. Он стоял в проёме двери и смотрел на неё, как смотрят на человека, которого давно ждали и одновременно боялись увидеть.
— Пап.
— Заходи.
Квартира выглядела иначе. Не грязной, нет. Отец был аккуратным. Но что-то сместилось. Пульт от телевизора лежал на подоконнике, хотя его место всегда было на журнальном столике. Мамины тапочки стояли у двери, хотя мамы не было два месяца. И на кухне, на подоконнике, засохла фиалка. Мама никогда бы не допустила.
Женя поставила пакет на стол. Достала кефир, убрала в холодильник. Внутри было почти пусто: полпачки масла, банка огурцов и три яйца.
— Пап, ты ешь вообще?
— Ем. Вчера суп варил.
Кастрюля стояла на плите. Женя подняла крышку. Суп был похож на мутную воду с картошкой.
— Это не суп, – сказала она.
— Ну, бульон.
Она села напротив него. Стол был чистый, но на клеёнке виднелись круглые следы от кружек. Много следов. Он пил чай здесь один, ставил кружку на одно и то же место, и клеёнка запомнила.
— Пап, мне нужно с тобой поговорить.
Он поднял глаза. Карие, с жёлтыми точками у зрачка. Женя знала эти глаза всю жизнь, но сейчас увидела в них что-то новое. Он знал, о чём она спросит.
— Я слышала. Во вторник, когда за зонтом приходила. Вы с тётей Ритой разговаривали.
Отец не отвёл взгляд. Не вздрогнул. Просто опустил руки на стол и сложил ладони одну на другую, как складывают перед длинным разговором.
— Я думал, ты взяла зонт и ушла.
— Я не успела.
Тишина. За окном проехала машина, и звук её мотора заполнил кухню на несколько секунд, а потом снова стало пусто.
— Пап, что происходит? Мама подаёт на развод?
— Нет. Пока нет. Но она хочет квартиру.
— Бабушкину?
— Она не бабушкина уже давно. Она мамина.
Он произнёс это спокойно, без горечи, как произносят факт, который давно перестал быть новостью.
— Бабушка Зоя оформила дарственную в две тысячи девятом, – продолжил он. – Мама тогда сказала, что это формальность. Для документов. Что ничего не изменится.
— И ты поверил?
— Я любил её.
Женя отвернулась к окну. Во дворе мальчишки гоняли мяч. Красный мяч, яркий, как игрушка на ёлке. Она смотрела на этот мяч и чувствовала, как что-то внутри сжимается: не больно, а глухо, как будто перетянули ремень на одну дырку больше.
— А Рита? При чём тут Рита?
Отец потёр лоб. Ногти на его руках были коротко стрижены, и Женя подумала, что он по-прежнему стрижёт их каждое воскресенье, маленькими ножницами из маминой косметички.
— Рита считает, что квартира должна была достаться им обеим. Пополам. Она узнала про дарственную только в прошлом году. Когда мама… когда мама уехала.
— И теперь Рита хочет свою долю?
— Рита хочет справедливости. Она так это называет.
Женя встала, подошла к плите, включила чайник. Руки делали привычное, пока голова пыталась уложить всё в какую-то систему.
Мама оформила квартиру на себя. Тихо. Без Риты. Жила с отцом в этой квартире двадцать лет, а теперь решила уйти. И забрать квартиру с собой. Рита узнала и предъявила права. Отец оказался посередине, прописанный в чужой, по сути, квартире, с двумя женщинами, каждая из которых тянула в свою сторону.
— Пап, а я? Мне кто-нибудь собирался рассказать?
Он опустил голову.
— Мама сказала, что сама поговорит. Когда будет готова.
— Когда будет готова. Ей два месяца не хватило?
Чайник зашумел. Женя достала две кружки, насыпала заварку. Коричневые крупинки рассыпались по столешнице, и она собрала их пальцем.
Домой она ехала на автобусе, хотя могла вызвать такси. Хотелось смотреть в окно. Фонари зажигались один за другим, и свет от них ложился на мокрый асфальт жёлтыми пятнами.
Костя встретил в прихожей. По её лицу понял всё.
— Рассказывай.
Она рассказала. Сидя на полу в коридоре, не сняв куртки, прижимаясь спиной к шкафу. Костя сел рядом.
— Значит, квартира мамина. Целиком. И она хочет её продать?
— Или разменять. Или просто выгнать папу. Я не знаю.
— А Рита?
— Рита хочет половину. Потому что бабушка, по её мнению, должна была оставить обеим.
— По закону дарственная есть дарственная. Рита может оспорить, но это сложно. Если бабушка была дееспособна, если всё оформлено правильно…
— Костя, мне сейчас не до юридических тонкостей.
Он замолчал. Положил руку ей на колено. Рука была тёплая и тяжёлая, и Женя накрыла её своей.
— Мне тридцать два года, – сказала она. – И я только сейчас узнаю, что моя семья врала мне всю жизнь.
— Не врала. Молчала.
— Это одно и то же.
— Нет. Но я понимаю, почему тебе сейчас так кажется.
Она уткнулась лбом ему в плечо. Куртка пахла улицей, дождём и чем-то кислым от автобуса. Нормальный запах нормального вечера. А вечер был совсем не нормальный.
В понедельник Женя позвонила маме.
Трубку та взяла не сразу. На пятом гудке.
— Женечка.
— Мам, нам надо поговорить.
— О чём?
— О квартире.
Пауза. Длинная, вязкая. Женя слышала, как мама дышит. И как где-то на фоне работает телевизор.
— Кто тебе сказал?
— Неважно.
— Отец сказал.
— Мам, неважно. Важно то, что я знаю. И я хочу услышать от тебя.
Мама выдохнула. Это был не вздох, а именно выдох: долгий, сквозь сжатые губы, как выпускают воздух из воздушного шарика.
— Женя, это сложная история.
— Я никуда не тороплюсь.
— Бабушка была больна. В девятом году ей поставили диагноз, и мы с Ритой решили… Нет. Я решила. Что квартиру нужно оформить на меня. Чтобы потом не было проблем с наследством.
— А Рита знала?
— Рита знала, что мы оформляем. Не знала, что только на меня.
— Мам.
— Я знаю, как это звучит. Но у Риты тогда были проблемы. С мужем, с деньгами. Я боялась, что если оформить на двоих, её муж заберёт долю. Они же не были разведены. А он пил.
— И ты решила за неё.
— Я решила за всех. Да.
Женя прошлась по комнате. Потолок в их с Костей квартире был низкий, и она иногда чувствовала, как он давит. Сейчас давил особенно.
— А теперь? Зачем ты хочешь продать?
— Я не хочу продавать. Я хочу, чтобы это перестало быть проблемой. Рита подала на меня претензию. Досудебную. Она хочет половину стоимости. А у меня нет таких денег, Жень. Единственный вариант: продать квартиру, разделить деньги.
— А папа?
— Папа…
Снова пауза. Телевизор на фоне замолчал. Видимо, мама выключила.
— Папа может жить у нас с тобой. Или снимать. Я предложу ему часть от продажи. Не обязана, но предложу.
Женя остановилась у окна. На подоконнике стояла кружка с остывшим чаем. Она смотрела на плёнку, которая затянула поверхность, и думала: мама говорит «не обязана, но предложу» о человеке, с которым прожила тридцать четыре года.
— Мам, ты его любишь?
— Женя, это не про любовь.
— А про что?
— Про жизнь. Про то, что я тридцать четыре года жила так, как удобно всем, кроме меня. Бабушке удобно. Отцу удобно. Рите удобно. А я обслуживала эту квартиру, оплачивала ремонты, вызывала сантехников, ругалась с управляющей компанией. И ни одна живая душа ни разу не спросила, хочу ли я здесь жить.
— Но ты жила.
— Жила. Потому что не видела выхода. А теперь вижу.
Вечером Женя сидела на кухне и рисовала на салфетке. Привычка из детства: когда не могла разобраться в чувствах, рисовала квадратики и соединяла их линиями. Костя заглянул, увидел салфетку, ничего не сказал.
Она думала о маме.
Не о квартире, не о дарственной, не о Рите. О маме. О женщине, которая тридцать четыре года вытирала пыль на чужих полках и чувствовала себя прислугой в собственном доме. Или нет, не в собственном. В бабушкином. Который стал маминым по бумагам, но не по ощущению.
И об отце, который верил каждому её слову. «Я любил её». Прошедшее время. Он уже сам перешёл на прошедшее время, а Женя этого не заметила.
И о Рите, которая двадцать лет считала, что у неё есть половина, а оказалось, что нет ничего.
Три человека, каждый из которых считал себя обманутым. И каждый по-своему был прав.
Женя порвала салфетку и выбросила.
На следующей неделе она встретилась с Ритой. Не в субботу, как та предлагала, а в среду, после работы, в кафе рядом с метро. Кафе было шумное, с низкими потолками и запахом подгоревшего молока от кофемашины.
Рита пришла в синем пальто, которое Женя помнила с прошлой осени. На воротнике прилипла белая ниточка. Рита села, заказала чай и пирожное, и лицо у неё было такое, какое бывает у людей, которые готовились к бою, а попали на прогулку.
— Тёть Рит, я всё знаю. Про квартиру, про дарственную, про претензию.
Рита поставила чашку на блюдце. Пальцы у неё были длинные, с тонкими запястьями. Мамины руки выглядели совсем иначе: широкие ладони, короткие ногти.
— Кто рассказал?
— Неважно. Расскажи мне свою версию.
Рита посмотрела в окно. За стеклом шли люди с зонтами. Дождь мелкий, противный, из тех, от которых не промокаешь, но настроение портится.
— Версию. Ладно. Мама умирала, Жень. Медленно, тяжело. Я приезжала через день, мыла полы, готовила, стирала. Валя приезжала по выходным. С Геной, с цветами, с конфетами. Праздничная дочь.
— Тёть Рит…
— Подожди. Мама сказала: квартиру делим пополам. Я своими ушами слышала. При тебе, кстати, тоже говорила, только тебе было семь или восемь, ты не помнишь.
— Не помню.
— Я не стала ничего оформлять. Зачем? Мама сказала, Валя согласилась. Всё на честном слове. А потом мама подписала дарственную. На Валю. Одну.
Рита подняла чашку, отпила. Чай был горячий, и над ним поднимался пар, который Рита разгоняла мелкими выдохами.
— Я узнала случайно. Через пятнадцать лет. Пятнадцать, Жень. Когда попросила у Вали копию документов для оценки. Мне риелтор понадобился, я квартиру хотела взять в ипотеку, и нужна была справка о том, что у меня есть актив. А актива нет. Никогда не было.
— Может, бабушка сама так решила?
— Может. Или Валя убедила. Мама была слабая, болела. А Валя всегда умела убеждать. Ты знаешь.
Женя знала. Мама умела говорить так, что отказать ей было невозможно. Не криком, не давлением. Тихим, спокойным голосом, который звучал как единственно правильный. И ты соглашался, а потом не мог вспомнить, когда именно согласился.
— Я не хочу быть между вами, тёть Рит.
— Ты и не между. Ты дочь Валентины. Ты на её стороне.
— Я ни на чьей стороне.
— Так не бывает, Женечка.
Рита доела пирожное. Крошки остались на блюдце, и она собрала их пальцем и отправила в рот. Жест детский, бессознательный.
— Я хочу только своё, – сказала Рита. – То, что мне обещала мама. Половину. Не больше.
Женя шла до метро пешком. Дождь усилился, и она открыла мамин зонт, тот самый, с деревянной ручкой. Трещина на спице была маленькой, но Женя чувствовала её пальцами: острый край металла под тканью.
Бабушка Зоя. Женя помнила её смутно. Запах хозяйственного мыла. Тапочки с вышитыми цветами. Голос, который всегда звучал немного виновато, будто бабушка извинялась за то, что занимает место.
Может быть, бабушка и правда хотела отдать всё маме. Может, боялась, что Ритин муж пропьёт. А может, мама пришла к ней с готовыми бумагами, и бабушка подписала, потому что не умела говорить «нет» старшей дочери. Никто уже не узнает.
Фонарь мигнул и погас. Женя обошла лужу. Отражение в ней качнулось и разбилось.
Вопрос был не в том, кто прав. Вопрос был в том, что делать ей. Дочери одной из них. Племяннице другой. Человеку, который любил обеих.
В выходные Женя не поехала ни к отцу, ни к маме. Вместо этого она достала бордовую папку и разложила документы на полу в гостиной. Костя сел рядом.
— Вот дарственная. Вот завещание. Бабушка написала завещание до дарственной, за два года. Завещала квартиру обеим дочерям в равных долях.
— Подожди. Если завещание было раньше, а дарственная позже, то дарственная отменяет завещание?
— По закону, да. Дарение оформлено при жизни, собственность перешла маме. Завещание стало недействительным в части квартиры.
— То есть мама, зная о завещании, оформила дарственную на себя одну.
— Да.
Костя поднял завещание. Бумага пожелтела по краям. Почерк бабушки Зои был мелкий, аккуратный, с завитушками на заглавных буквах.
— Жень, тут написано: «моим дочерям Валентине и Маргарите в равных долях». Чёрным по белому.
— Я знаю.
— И мама это видела.
— Видела. Читала. Хранила. В этой самой папке.
Они сидели на полу, среди бумаг, и молчали. За стеной соседи включили музыку. Что-то старое, из восьмидесятых, с хриплым голосом и гитарой.
— Я не могу быть на маминой стороне, – сказала Женя.
— Не нужно быть ни на чьей.
— Рита так же сказала. Что так не бывает.
— Бывает. Можно быть на стороне правды.
— А если правда у каждого своя?
Костя не ответил. Собрал документы, сложил в папку, завязал тесёмки.
Через два дня мама позвонила сама.
— Женя, нам нужно встретиться. Втроём. Ты, я и папа.
— А Рита?
— Рита здесь ни при чём.
— Рита при всём, мам.
— Женя.
— Нет, мам. Послушай меня. Я видела бабушкино завещание. Я видела дарственную. Я знаю, что бабушка хотела разделить поровну. И я знаю, что ты сделала по-другому.
Молчание. Не пауза, а именно молчание: плотное, тяжёлое, как ватное одеяло.
— Бабушка сама подписала, – голос мамы стал тоньше, выше.
— Я не говорю, что ты подделала документы. Я говорю, что ты знала бабушкину волю. И обошла её.
— Ты не понимаешь. Ты была маленькой, ты не видела, что творил Ритин муж. Он бы продал, пропил, разнёс. Я спасала квартиру.
— Может быть. Но прошло семнадцать лет. Муж Риты давно ушёл. А квартира так и осталась только твоя.
— Потому что я в ней жила! Потому что я в неё вкладывала! Трубы, окна, полы, всё я! Рита палец о палец не ударила!
— Рита не знала, что квартира не её.
Мама замолчала. Женя слышала, как та дышит: часто, мелко, с присвистом. Астма, которая обострялась от волнения.
— Мам, тебе нужен ингалятор?
— Не надо. Я в порядке.
— Ты не в порядке.
— Женя, не начинай.
Женя села на пол прямо в коридоре, как делала в детстве, когда родители ссорились. Прислонилась спиной к стене. Обои в их с Костей квартире были серые, гладкие. Без рисунка. Не за что зацепиться взглядом.
— Мам, я не буду тебя судить. Но я хочу, чтобы ты поговорила с Ритой. Сама. Без нотариусов и без суда.
— Она не станет слушать.
— Станет. Если ты скажешь правду.
— Какую правду?
— Ту, которую знаешь. Что бабушка хотела поровну. Что ты испугалась за квартиру и всё оформила на себя. Что потом было стыдно, и поэтому ты молчала.
— Откуда ты знаешь, что мне было стыдно?
Женя помолчала.
— Потому что ты хранила завещание. В отдельной папке, на завязках. Если бы не было стыдно, ты бы его выбросила.
Мама не ответила. Гудки.
Три дня ничего не происходило. Потом отец позвонил.
— Женечка, мама приехала.
— К тебе?
— Ко мне.
В его голосе было что-то новое. Не радость и не облегчение. Скорее, удивление. Как будто увидел зимой бабочку.
— Она хочет поговорить. С тобой и с Ритой. Здесь.
— Когда?
— Завтра. Вечером.
Они сидели на кухне вчетвером. Мама, отец, Рита и Женя. Тесно. Кухня была маленькой, а стол рассчитан на троих, и четвёртый стул пришлось принести из комнаты. Он был ниже остальных, и Рита, которая на него села, смотрела чуть снизу вверх.
На столе чайник, четыре кружки и блюдо с сушками. Никто не ел.
Мама сидела прямо. Руки на столе, пальцы переплетены. На безымянном пальце кольцо с маленьким камнем. Бабушкино.
— Рита, – начала мама. Голос ровный, контролируемый. – Я должна тебе сказать кое-что.
Рита молчала. Смотрела на свою чашку.
— Мама хотела разделить квартиру пополам. Между нами. Ты это знала. И я это знала.
— И? – Рита подняла глаза.
— И я оформила дарственную на себя. Одну. Без тебя.
— Это я тоже знаю. Уже год как.
— Знаю, что знаешь. Но я хочу сказать: я сделала это не потому, что хотела тебя обмануть.
— А почему?
— Потому что боялась. Твой Витя тогда… Ты помнишь, что он делал? Он мебель из квартиры выносил. Твою собственную мебель. И продавал. Если бы у тебя появилась доля в маминой квартире, он бы…
— Это ты решила за меня, Валя. Не я.
— Да. Я решила за тебя. И я была неправа.
Рита замерла. Кружка в её руке чуть качнулась, чай плеснулся через край, и коричневая капля побежала по белой эмали.
— Что ты сказала?
— Я была неправа. Я должна была поговорить с тобой тогда. Объяснить. Но я не умела. Я никогда не умела разговаривать о трудном. Я всегда просто делала.
Тишина. Тяжёлая, физически ощутимая. Женя сидела между ними и чувствовала, как воздух в кухне стал плотнее, теплее, будто стены сдвинулись на сантиметр.
Отец смотрел в окно. На подбородке всё та же щетина. Ладони лежали на коленях.
— И что ты предлагаешь? – спросила Рита.
— Продать квартиру. Деньги пополам. Тебе и мне.
— А Гена?
— Гена получит компенсацию за прописку и за ремонт, который он оплачивал.
Отец повернул голову.
— Мне ничего не надо.
— Гена, перестань.
— Мне. Ничего. Не надо, – он произнёс это по слогам, глядя на маму. – Мне нужно, чтобы вы двое перестали ненавидеть друг друга. Всё остальное мне не нужно.
Рита опустила кружку на стол. Медленно, осторожно, как ставят хрупкое.
— Я тебя не ненавижу, Валь. Я обижена. Это разное.
— Знаю.
— Ты мне сестра. Единственная. Ты мне ближе мужа, ближе… ближе всех.
Ритин голос дрогнул. Она прижала ладонь к губам и отвернулась. На шее, чуть ниже уха, Женя увидела маленькую родинку. Такая же была у мамы. В том же месте.
— Рит, – мама протянула руку через стол. Не взяла за руку, просто положила ладонь рядом, в нескольких сантиметрах от Ритиной. – Прости меня.
— За что конкретно?
— За всё. За то, что решила за тебя. За то, что молчала. За то, что когда ты звонила по праздникам, я делала вид, что всё нормально, хотя знала, что обокрала тебя.
— Не обокрала. Обманула.
— Да. Обманула.
Рита накрыла мамину руку своей. Два кольца звякнули друг о друга. Тихий металлический звук, почти неслышный.
В коридоре, пока Рита надевала пальто, Женя заметила, что мамины тапочки стоят у двери. Те самые, которые стояли два месяца.
— Мам, ты останешься?
Мама посмотрела на тапочки. На отца, который стоял в дверях кухни.
— Не знаю, Жень. Не сегодня.
— Но ты приехала.
— Приехала поговорить. Не вернуться.
Она надела пальто, застегнула каждую пуговицу. Четыре пуговицы, снизу вверх. Женя считала.
— Женечка, – мама обернулась на пороге. – Спасибо.
— За что?
— За то, что заставила меня. Я бы не смогла сама.
Дверь закрылась.
Отец стоял в прихожей и смотрел на крючок, где висел мамин зонт. Зонта не было. Женя забрала его в прошлый раз.
— Пап, с тобой всё будет хорошо.
— Не надо так говорить, Женечка. Ничего ещё не решено.
— Я знаю.
Она обняла его. Он пах валерианой и стиральным порошком. Щетина царапнула ей щёку.
Дома Женя повесила зонт на крючок в прихожей. Костя подошёл, посмотрел.
— Мамин?
— Мамин.
— Починить бы спицу.
— Не надо. Пусть так.
Она прошла на кухню, включила чайник и села за стол. На клеёнке не было следов от кружек. Чистая поверхность, без истории.
Телефон мигнул. Сообщение от Риты: «Солнышко, спасибо. Мы с Валей договорились встретиться на неделе. У нотариуса. Вместе».
Женя положила телефон экраном вниз.
Чайник зашумел. Привычный звук, нарастающий от тихого гула к бульканью. Она достала кружку. Одну. Свою.
На подоконнике стояла фиалка. Живая. Костя купил на прошлой неделе, не сказав ни слова. Листья были плотные, тёмно-зелёные, с мягким пушком.
Женя протянула руку и тронула лист. Бархатный. Тёплый.
Чайник щёлкнул, выключился.
За окном фонари горели ровно, один за другим, до самого поворота.
