Белый Х5 стоял на её площадке так, будто всегда тут стоял — носом к гортензиям, чуть примяв колесом газон, который Алла подсыпала в мае.
Она заглушила свой Логан рядом, вышла с двумя пакетами. Творог, зелень, курица для обеда. В прихожей пахло чужими духами — что-то сладкое, тяжёлое, не из её мира. На полу — босоножки. Светлые, на каблуке, размер большой, тридцать девятый минимум. У Аллы тридцать седьмой, всю жизнь. На вешалке, прямо поверх её ветровки, висел плащ. Max Mara, бежевый, она такие только в журналах видела.
С кухни доносилось шипение масла.
Алла прошла туда, не разуваясь, и остановилась в дверях. У плиты стояла женщина. Молодая — лет тридцать пять, не больше. В её фартуке. В том самом, с веточками лаванды и надписью «Прованс», который Алле подарила сестра на новоселье. Женщина что-то помешивала на сковородке, по-хозяйски, локтем отведя прядь волос.
Обернулась.
— Вы, я так понимаю, Алла? — Улыбнулась. — Заходите, разувайтесь. Я Кристина. Нам нужно поговорить.
Алла поставила пакеты на табурет у входа. Молча. Достала из них только бутылку воды, остальное оставила в пакетах.
— Кристина, — сказала она ровно, — в моём доме разуваюсь я. А вы выходите, обуваетесь и ждёте на улице. Пока я разберусь, кто вас вообще сюда впустил.
Кристина выключила конфорку. Повернулась всем корпусом, скрестила руки.
— Нет. Вы не поняли. — Тон у неё стал терпеливый, как у воспитательницы с непонятливым ребёнком. — Герман мне всё рассказал. Дача его. Он её строил, своими руками, восемь лет. А вы тут жили из милости. Мы с ним сюда переезжаем. Вам неделя на вещи.
Алла выслушала. Прошла к столу, отодвинула стул — свой стул, она его на «Авито» три года назад нашла, дубовый, под старину — и села. Налила воды в стакан из графина. Отпила.
— Хорошо, — сказала она. — Расскажите подробнее. Я послушаю.
Кристина расценила это как капитуляцию. Заходила по кухне — по Аллиной кухне — трогая то одно, то другое. Открыла шкафчик над раковиной, тот, где чашки.
— Господи, ну и вкус, конечно. — Она сняла с полки кружку. Белую, с золотой надписью «Лучшему бухгалтеру». Коллеги подарили на сорокапятилетие, всем отделом скидывались, гравировку заказывали. — Это вообще как можно держать дома?
И бросила в мусорное ведро. Звякнуло, не разбилось.
— Я свою привезу. У меня сервиз нормальный, костяной фарфор.
Алла смотрела на ведро. Не двигалась. Сделала ещё глоток воды.
Кристина уже открыла шкаф со столовым бельём. Вытащила стопку скатертей — льняные, с мережкой, Алла их в Иваново заказывала.
— А это всё на тряпки. Я в «Цуме» брала комплекты, итальянские. Тут даже стыдно гостей сажать.
Она прошла к комоду. Откинула крышку шкатулки — резной, карельской берёзы. Покопалась пальцами и достала серьги. Старого золота, с маленькими гранатами. Мамины. Других вещей от матери у Аллы почти не осталось.
— А вот это, — Кристина повертела серьги на свету, — это я, так и быть, оставлю. Как память о прежней хозяйке. Я же не зверь.
Алла поставила стакан на стол. Тихо. Без стука.
— Кристина. А вы вообще на каком основании тут командуете?
Та замерла на секунду. Положила серьги обратно, но крышку не закрыла.
— На том, что Герман от вас уходит, — отчеканила она. — И правильно делает. Вы сами виноваты, между прочим. Холодная как лёд, на работе вечно торчите, дом запустили. Мужика довели. Он восемь лет тут горбатился, ремонт делал, гостей принимал, а вы только командовали да цифры свои считали. Теперь хоть поживёт по-человечески. Со мной.
Внутри у Аллы что-то сдвинулось. Не злость даже. Усталость.
Восемь лет. Восемь лет она молчала, что дача — её. Папин подарок, по сути: он умер в двенадцатом, оставил ей деньги, и в четырнадцатом она купила этот участок в Жаворонках. До Германа. До свадьбы. На свои.
А потом Герман попросил. Тихо, по-мужски, как он умел.
— Ал, ну ты при моих-то не говори, что дача твоя. Неудобно. Мужик я или кто? Скажут — на бабьем живёт.
И она не говорила. На свадьбе его друзей сюда привозили — «наша дача, заезжайте». На корпоративы — «у меня дом за городом, шашлыки». Свекровь приезжала, ходила по дорожке вдоль гортензий, цокала языком: «Как Герочка хорошо устроился, золотые руки у сына». Алла подливала ей чай и кивала. Восемь лет кивала.
И вот теперь эта Кристина в её фартуке выбрасывает её чашку в ведро.
Алла достала из кармана телефон.
— Кристина, давайте сделаем так. — Голос ровный, рабочий, такой у неё на планёрках. — Позвоните Герману. Прямо сейчас. Поставьте на громкую связь. И задайте ему один вопрос: чья дача в Жаворонках. Если он скажет — его, я завтра же собираю вещи и уезжаю. Слово даю. Если нет — вы через десять минут за калиткой.
Кристина усмехнулась. Достала свой телефон — новый, в стразах.
— Легко.
Нашла в контактах, ткнула. Включила громкую. Положила телефон на стол между ними.
Гудок. Второй.
— Кристиш! — Голос Германа, бодрый. — Ну как, поговорила? Она там не истерит у тебя?
Кристина бросила на Аллу торжествующий взгляд.
— Всё нормально, Гер. Сидит как мышь, тихо. — Помолчала, потом добавила нарочито: — Слушай, ну скажи мне ещё разочек, для протокола. Дача же твоя, да? А то она тут на меня так смотрит.
Пауза в трубке.
— Крис, не начинай. Я же тебе объяснял.
— Что объяснял? — Кристина нахмурилась. — Чья дача-то?
Долгая, очень долгая пауза. Слышно было, как Герман дышит. Где-то на фоне — сигнал машины, он, видимо, был за рулём.
— Крис. — Тихо. — Это её дача. По документам.
Кристина застыла.
— Как — её?
— По документам её. Я тебе говорил, что мы потом этот вопрос решим. Юридически.
— Ты говорил, что ты строил! Ты говорил — твоё всё!
— Я говорил, что я там живу. — Герман заговорил быстрее, нервно. — Крис, положи трубку. Положи трубку, я сейчас приеду, всё объясню. Не делай ничего, слышишь? Я уже еду.
Кристина медленно опустила руку с телефоном. Связь не сбросила — там ещё что-то говорил Герман, но она уже не слушала.
Стояла посреди кухни. В чужом фартуке. В чужих стенах. По лицу пошли красные пятна, тушь под левым глазом смазалась — потёрла, видимо, нервно. И впервые за этот час молчала.
Пальцы возились с завязками фартука, но узел не поддавался.
Алла встала. Спокойно, без рывка.
— Так. Фартук — на стул.
Кристина дёрнула узел, сняла, положила.
— Босоножки в прихожей надеваете. Плащ свой забираете с моей вешалки. И уходите.
Кристина двинулась было к двери.
— Стоп. — Алла кивнула на ведро. — Чашку достаёте. Моете. Ставите обратно на полку. Это подарок, и она здесь останется.
Та посмотрела на неё — не понимая, по инерции ещё ища, что возразить. Но Алла смотрела так, что Кристина наклонилась, выудила кружку из ведра, сполоснула под краном, поставила на сушилку. Руки у неё всё-таки заметно ходили.
— Серьги в шкатулку. Крышку закрываете.
Кристина положила. Закрыла.
— И передайте Герману вот что. Дословно. — Алла подошла ближе, говорила негромко, чтобы каждое слово легло. — Вещи его я выставлю за калитку в понедельник. Пусть забирает с восьми до десяти утра. После десяти всё едет на свалку, я машину уже заказала. Это первое.
Кристина молчала, прижав сумочку к груди.
— Второе. У меня его расписки лежат. За эти годы он у меня на свой ремонт да на свою машину занимал, под честное слово. Я ведь бухгалтер, Кристина, я каждую бумажку подшиваю. Так что когда он начнёт мне рассказывать, какой он тут хозяин и что ему причитается с московской квартиры, — у меня будет что выложить на стол. И ему, и его адвокату. Передадите?
— Я… — Кристина сглотнула. — При чём тут я вообще.
— Ни при чём, — согласилась Алла. — Совсем ни при чём. Поэтому идите.
Кристина вышла в прихожую. Слышно было, как она возится с босоножками, как стукнула дверь. Через минуту во дворе фыркнул мотор, белый Х5 сдал назад, едва не зацепив столб, и уехал.
Алла осталась одна.
Сняла кружку с сушилки, вытерла полотенцем насухо, поставила на полку — на её место, между сахарницей и заварником. Подровняла, чтобы надписью наружу.
Потом достала телефон, набрала.
— Игорь Петрович? Едете? Да, я на месте. Личинку на калитке менять будем, и заодно на входной двери. Обе. Да, два комплекта ключей, мне хватит.
Положила трубку в карман и пошла к калитке — встречать мастера. Тот был уже где-то на повороте к Жаворонкам: она вызвала его час назад, ещё до того, как Кристина полезла искать Германа в контактах.
