Кот на печи
В деревне Глухие Ключи про Мартына говорили так: «Этот и мышь за собой не уберёт».
Кот у Серафимы Ильиничны Лукьяновой был огромный, рыжий, с белым галстуком на груди и мордой, на которой застыло вечное неудовольствие. Весил он, по бабкиным подсчётам, как годовалый поросёнок. Вес этот набрался не от жадности, а от основательности: Мартын всё делал медленно и со смыслом. Ел медленно, шёл медленно, а спал так, будто ему за это платили по ставке.
Спал он на печи, на старом тулупе, который Серафима расстелила ему ещё одиннадцать лет назад. Тогда Мартын был котёнком, которого принесли в варежке, и звали его, как всех котят, Мартышкой. Мартышка выросла в Мартына, а тулуп так и остался за ним по праву давности.
Мышей он не ловил. Принципиально. Мыши в избе Серафимы жили вольготно, как в санатории: бегали по подполью, шуршали за обоями, а однажды вывели потомство в валенке. Мартын приоткрыл один жёлтый глаз, поглядел на хлопоты и снова закрыл.
– Бездельник, – говорила Серафима и швыряла в него тряпкой. – Дармоед. Нахлебник рыжий. Я тебя кормлю, а ты и хвостом не шевельнёшь!
Тряпка шлёпалась на тулуп. Мартын лениво переворачивался на другой бок и выставлял в её сторону пушистый зад: вот тебе, хозяйка, моё мнение.
Прозвище «Бездельник» приросло к нему крепче имени. Звали его так все, от почтальонки Верки до самого Игната Фомича, который жил через два дома и в жизни не сказал о коте худого слова. Фомич вообще был человек терпимый. Он считал, что у каждой твари своё дело, просто не каждое дело видно сразу.
Серафима с этим не соглашалась. Серафима была женщина резкая. Семьдесят девять лет прожила она в одной избе, схоронила мужа, подняла сына и твёрдо знала три вещи: что работа красит человека, что ленивых надо корить, а городские ничего не понимают. Язык у неё был острее косы. Но если у кого в деревне случалась беда, первой с пирогом и с руганью приходила именно она.
И всё же кот, которого она ругала одиннадцать лет, был ей, как ни крути, единственной живой душой в доме.
Только сама Серафима ни за что в этом не призналась бы.
Дорога в город
Беда пришла в январе, тихо, как приходит всякая беда в деревне: без стука.
Сначала Серафима упала в сенях. Не сильно, просто поскользнулась на обледеневшем пороге. Но встать не смогла: сломалась шейка бедра. Лежала она часа три, пока не заглянула Верка с почтой. Потом была районная больница, потом снимки, потом гипс и долгое лежание, а когда она вернулась домой, то уже с палочкой и с такой слабостью в ногах, какой раньше не знала.
Сын Николай приехал из города на второй день, как узнал. Человек он был не плохой, но шумный и вечно спешащий, из тех, кто привык решать вопросы, а не жить. С ним приехала жена Алла, женщина ухоженная и неглупая, но с тем особенным городским взглядом, который в деревне видит одно: неудобства.
Оглядев избу, Алла поджала губы. Печка, колодец во дворе, удобства вообще на задах огорода.
– Мам, – сказал Николай, присев на лавку и тиская в руках шапку. – Так жить нельзя. Тебе семьдесят девять. Упадёшь опять, и некому будет воды подать. Поехали к нам. У нас комната отдельная, тёплая, батареи, вода горячая. Врач рядом.
– Не поеду, – отрезала Серафима.
– Мама!
– Я тут родилась и тут помру. Не лезь.
Но Николай уже решил. Он вообще, когда решал, делался упрям, как отец. Три дня он увещевал, потом начал давить. А на четвёртый вечер Серафима, лёжа на кровати и глядя в потолок, вдруг сказала усталым голосом:
– Ладно. Увози.
Видно, нога болела сильнее, чем она показывала. И одиночество в долгие зимние вечера оказалось тяжелее, чем она когда-либо признавала.
Собирались быстро. Алла упаковывала вещи в клетчатые сумки, брезгливо перебирая старые платки, ситцевые занавески, жестяные банки. Серафима сидела в углу, вцепившись в палку, и смотрела, как её жизнь уходит в сумки.
– А с этим что делать? – спросила Алла, кивая на печь.
С печи, не открывая глаз, свисал огромный рыжий хвост.
– У нас квартира, мы кота взять не можем, – торопливо добавил Николай. – У Аллы аллергия, да и вообще. Тут пусть, соседям отдадим.
– Кому он нужен, – сказала Серафима глухо. – Ленивый, как… как депутат. Он и жить-то не умеет. Мышей не ловит.
Она смотрела на печь. Мартын, словно почувствовав, приоткрыл жёлтый глаз.
– Да выбрось ты бездельника, – сказала Серафима и отвернулась к окну.
Сказала громко, с привычной злостью, чтобы никто не заметил, что голос у неё сорвался.
Сугроб
Коля выбросил не сразу. Хотел отдать Игнату Фомичу, но тот уехал на три дня в районную больницу на обследование. Хотел оставить Верке, но Верка кормила уже двух чужих собак и трёх своих котов. А время поджимало: машина стояла под парами, на улице темнело, и по радио обещали метель.
Алла, нервничая, торопила:
– Ну что ты возишься, Коля? Просто вынеси. Он же кот, найдёт что-нибудь. Они живучие.
Николай вздохнул, стащил Мартына с печи вместе с тулупом, потому что кот уцепился всеми когтями и тулуп пришлось отдирать, как лист от дерева. Сунул в мешок из-под картошки. Мартын не сопротивлялся, не орал, не шипел. Он просто смотрел сквозь дыру в мешке жёлтыми круглыми глазами, и глаза эти были ясные и спокойные. Так смотрят существа, которые уже догадались, что их предали, но ещё из вежливости не поверили.
– Прости, брат, – пробормотал Николай, и ему самому стало стыдно, да так, что щёки загорелись.
Он дошёл до конца улицы, где стояла старая водонапорная башня, занесённая по пояс. За башней начиналось поле, и дул оттуда злой ветер. Николай огляделся. Никого. Только снег да сумерки.
Он развязал мешок и высыпал кота в сугроб, как высыпают мусор. Кот кувыркнулся, вдавился в рыхлую белизну по самые уши и пропал.
– Живи, – буркнул Николай. – Найдёшь себе хозяина.
Повернулся и быстро пошёл прочь, не оборачиваясь, потому что знал: обернётся, не выдержит.
Через двадцать минут «Нива» с Серафимой на заднем сиденье выехала из деревни. Серафима не плакала. Она сидела, неподвижная и прямая, и смотрела на дорогу.
Снег повалил гуще. Метель, обещанная радио, пришла.
Лиля
Лилия Андреевна Сомова шла в тот вечер от больной бабки Дарьи с дальнего конца деревни. Шла медленно, потому что болела голова, а ещё потому, что идти ей было, по большому счёту, не к кому.
Лиле был сорок один годок. Фельдшером в Глухих Ключах она работала третий год. Приехала из города, где у неё была квартира, муж и работа в поликлинике. А потом не стало ни мужа, ни квартиры, ни той жизни.
Они разошлись тихо, без битья посуды, как расходятся люди, которые давно перестали друг друга слышать. Она продала долю, купила в Глухих Ключах половину бревенчатого дома у реки и сказала себе: «Здесь я не буду никому ничего доказывать».
Деревня приняла её сдержанно. Бабки сперва косились: городская, одна, без детей, чего ей тут надо. Но потом оказалось, что рука у новой фельдшерицы лёгкая, уколы она ставит так, что и не почувствуешь, а в три часа ночи приходит по первому стуку. Ей стали носить творог и яйца, а она не отказывалась, чтобы не обижать.
Но вечерами, возвращаясь в тёмный холодный дом, Лиля чувствовала то, о чём ни с кем не говорила. Ей было одиноко так, как бывает одиноко только в большой тишине.
В тот вечер метель только начиналась. Лиля шла мимо водонапорной башни, когда заметила на сугробе что-то странное. Снег там слегка шевелился. Оттуда, из белой глубины, доносился звук, который сначала показался ей свистом ветра. Потом она прислушалась.
Это был не ветер. Это был кошачий голос. Не крик, не мяуканье, а тихое хриплое «мр-р-р», какое бывает у очень уставшего существа, которое борется последними силами.
Лиля опустилась на колени прямо в снег, разгребла рыхлую белизну руками, в тонких вязаных перчатках, и почувствовала под пальцами жёсткую, мокрую шерсть.
Кот был огромный. Глаза, жёлтые, большие, глядели на неё из белого плена. Не просили, не умоляли. Просто смотрели.
– Господи, – прошептала Лиля. – Кто ж тебя так…
Она рванула его на себя. Кот был тяжёлый, как мешок, с него сыпался снег, шерсть слиплась сосульками. Она запихнула его за пазуху пуховика, прижала к груди, и он не царапался и не вырывался. Только тихо, едва слышно, ткнулся ей носом под подбородок и затих.
Дошла Лиля до дому бегом, спотыкаясь, и только в сенях поняла, что плачет. Сама не знала почему.
Первая ночь
Дома она растопила печь, а кота, мокрого и ледяного, завернула в пуховый платок и положила возле плиты. Он лежал не шевелясь. Лиля испугалась, что не выживет, потрогала нос, холодный, сухой, потом приложила ухо к рыжему боку и услышала медленный, тяжёлый, уверенный стук.
– Живой, – выдохнула она. – Ну и слава богу.
Она налила тёплого молока в блюдце, придвинула. Кот приоткрыл глаз, поглядел на блюдце, потом на неё, и в этом взгляде ей почудилось выражение. Не благодарность, а, скорее, досада: «Подумаешь, молоко. Могла бы и мясо предложить».
– Ах ты привередник, – улыбнулась Лиля.
Но молоко он выпил. Всё, до капли. Потом поднялся, шатаясь, дошёл до дивана, влез на него с нескольких попыток и повалился на бок, раскинув лапы. Через минуту по дому разнеслось ровное, сочное, самодовольное храпение.
– Да ты, брат, спать мастер, – сказала Лиля тихо.
Она долго сидела на табурете, глядя на печку, потом на этот рыжий холм, мерно вздымавшийся на диване. В доме впервые за три года было слышно чьё-то дыхание.
Ночью разыгралась такая метель, что окна гудели. Лиля лежала в постели и слушала ветер. И вдруг почувствовала на одеяле тяжесть. Мягкую, тёплую, живую. Рыжий кот, который, по всем правилам, должен был спать на диване, влез на кровать, потоптался и улёгся ей прямо на поясницу.
Лиля хотела согнать. Но лежала и не двигалась, потому что поясница у неё болела с осени. Тянуло, ныло, не давало спать. И от кошачьей тяжести, тёплой, как грелка, боль потихоньку растворялась.
Лиля впервые за много месяцев уснула до самого утра, не просыпаясь.
Мартын
Утром выяснилось, что у кота есть имя. Точнее, выяснилось это к полудню, когда в ФАП, где Лиля вела приём, заглянула почтальонка Верка с газетами.
– Лиль, а чего это у тебя на диване Бездельник?
Лиля, которая накануне притащила кота с собой на работу, потому что оставлять дома побоялась, опешила:
– Какой Бездельник?
– Да Серафимин. Мартын. Рыжий-то. Его ж Коля Лукьянов вчера увёз вместе с бабкой, вроде в город. Или не увёз? – Верка вытянула шею. – А ты где его взяла?
Лиля рассказала. Про башню, про мешок, про сугроб. С каждым словом лицо у Верки вытягивалось всё больше.
– Выбросили, значит… – прошептала она наконец. – Вот ведь. Серафима-то, она, конечно, ругалась с ним всю жизнь, а всё ж таки… Одиннадцать лет вместе. Ох, грехи наши.
– А что Серафима? – осторожно спросила Лиля. – Знает она?
– Откуда ей. Это Колька, поди, с ней и не обмолвился. Или обмолвился? Хотя кто ж его знает…
Верка ушла, а Лиля осталась. Сидела за столом, смотрела на кота, который растянулся на кушетке, где обычно сидели больные. Мартын лежал с таким видом, будто это его кабинет, а Лиля у него на подхвате.
– Значит, Мартын, – сказала она. – Бездельник.
Кот приоткрыл один глаз.
– Ну хорошо. Мартын так Мартын. Живи.
И он стал жить. Сначала просто в доме, потом в ФАПе, потому что оставаться один на один с пустой избой не хотел и каждый раз, когда Лиля уходила, начинал так жалобно голосить за дверью, что соседи выглядывали. Пришлось брать с собой.
Серафима в городе
А в городе Серафима Ильинична чахла.
Квартира у Николая была хорошая: трёхкомнатная, светлая, с лоджией и видом на детскую площадку. Серафиме отвели маленькую комнату с диваном, телевизором и ковром на стене. Батареи грели так, что окна приходилось держать приоткрытыми. Горячая вода текла из крана по первому требованию.
И всё же, лёжа вечерами на мягком диване, Серафима чувствовала себя как рыба на песке.
Не хватало ей запаха. Запаха печного дыма, прелой соломы, сухих трав на чердаке. Не хватало звуков. Тут за стенкой гудел лифт, внизу ревели машины, и по ночам кто-то топал по потолку. А там была тишина, в которой слышно, как скрипит старая половица и шуршит за обоями мышь.
Не хватало и тяжести на ногах. Одиннадцать лет, каждую ночь, на её ногах лежал тёплый рыжий ком, и она, ругаясь, ногами его сгоняла, а он всё равно возвращался. Теперь в огах было пусто и были они холодные, она не могла согреть их, сколько ни кутала в одеяло.
– Мама, вы почему не едите? – спрашивала Алла, ставя перед ней тарелку с чем-то диетическим.
– Не хочу.
– Мама, надо поесть.
– Да не лезет.
Алла вздыхала, уходила, оставляя за собой запах дорогих духов. Серафима глядела в окно, в серое городское небо. Она похудела, осунулась, глаза у неё потускнели. Коля, возвращаясь с работы, садился на край дивана и спрашивал виноватым голосом:
– Мам, ну как ты?
– Как видишь.
– Может, врача?
– Не надо мне никакого врача.
Она не жаловалась, а он, чувствуя вину, всё острее ощущал, что что-то делает не так. И однажды вечером, не выдержав, спросил:
– Мам, ты скучаешь по дому?
– Дурак ты, Колька, – тихо сказала Серафима. – По кому ж мне тут скучать, если не по дому.
Она отвернулась к стене. Плечи у неё мелко дрожали.
Николай вышел из комнаты, закрыл за собой дверь. Постоял в коридоре, сжимая кулаки, и ушёл на лоджию. Закурил впервые за три года и стоял там до ночи, глядя на мигающие огни чужого города.
Весна
Мартовское солнце растопило сугробы быстро, неожиданно. Ручьи побежали по деревенской улице, зазвенели, запели. На проталинах показалась первая трава, жёлтая, мокрая. Берёзы подёрнулись зеленоватым пухом.
Лиля к этому времени так привыкла к Мартыну, что не могла представить дома без него. Он ходил за ней по пятам, как собака. Спал с ней в обнимку. Ждал у калитки, когда она возвращалась с вызовов. Потолстел ещё больше, но это был уже не ленивый жирок, а солидная осанка.
Деревня полюбила его всерьёз. Дети таскали ему угощения, старики здоровались с ним по имени-отчеству, а Верка-почтальонка рассказывала всем: «У нас кот не простой, у нас кот государственного значения».
Только Лиля носила в себе какую-то тихую тревогу. Каждый раз, проходя мимо заколоченной Серафимовой избы, она замедляла шаг. Окна с облупленными наличниками смотрели слепо. На крыльце намело палых листьев. Огород зарастал бурьяном.
– Не по-людски это, Мартын, – сказала она однажды вслух, остановившись у калитки. – Хозяйка твоя в городе, ты здесь. Надо бы ей сказать. Нехорошо.
Кот сидел рядом на нижней ступеньке и смотрел на заколоченное крыльцо. Взгляд у него был задумчивый и грустный, как у человека, который вспоминает прошлое.
– Хочешь повидаться? – тихо спросила Лиля.
Мартын посмотрел на неё. Моргнул один раз, медленно.
И Лиля решилась.
Номер Николая она нашла у Верки. Позвонила вечером, волнуясь, сжимая телефон так, что болели пальцы. Трубку взяли после пятого гудка.
– Алло?
– Здравствуйте. Это Лилия Андреевна, фельдшер из Глухих Ключей. Вы Николай Лукьянов?
– Да. Что-то случилось?
– Нет. То есть… Нет, не с вами. С котом.
В трубке повисла тишина. Долгая, тяжёлая.
– С каким котом? – спросил Николай глухо.
– С Мартыном. Вашей мамы. Которого вы… – Лиля запнулась. – В январе. Я его нашла у водонапорной башни.
Молчание стало ещё длиннее.
– Он жив? – спросил наконец Николай хрипло.
– Жив. Я его вытащила. Он у меня живёт. Он… Николай, он, в общем-то, особенный кот. Но я не про это. Я про вашу маму. Как она?
В трубке послышалось что-то вроде всхлипа.
– Плохо, – сказал Николай. – Совсем плохо. Не ест, не спит, смотрит в стену. Врачи ничего не находят. Говорят, тоска. А я… Господи, я ведь, Лилия Андреевна, я думал, она переживёт. Я думал, что кот – это ерунда.
– Не ерунда, – тихо сказала Лиля.
– Я знаю, – выдохнул он. – Теперь знаю.
Автобус
Серафима сбежала из города в последних числах апреля.
Просто собралась тихо, пока Алла была на работе, а Николай уехал в командировку. Взяла палку, платок и старую сумку. Кинула туда хлеб, кружку и бутылку воды. Вышла из подъезда, постояла, подышала. Потом пошла на остановку.
До автовокзала она добиралась три часа: пересаживалась, спрашивала дорогу, терялась и снова находила. Ноги ныли, бедро саднило, но она шла, как шла в молодости на дальнее поле. Не потому, что хотела, а потому, что иначе нельзя.
На автовокзале купила билет до райцентра. Потом был ещё один автобус, местный, старенький, с жёсткими сиденьями, и тот ехал до Глухих Ключей через все ухабы и лужи.
Серафима сидела у окна, прижимая сумку к коленям, и смотрела на поля. Чёрные, влажные, парящие на апрельском солнце. Поля пахли. Даже через стекло она почувствовала этот запах: земли, воды, прошлогодней травы.
На глазах выступили слёзы. Она не вытирала их.
Автобус довёз её до остановки, как раз к вечеру. Серафима вышла, огляделась. Деревня стояла такая же, как и была: кривая улица, покосившиеся заборы, дымки над крышами. Всё было родное и немного чужое, потому что она не знала, что её здесь ждёт.
Дошла до своей избы. Остановилась у калитки. Заколоченное крыльцо, пыльные окна, бурьян.
И вдруг услышала голос.
– Серафима Ильинична?
Она обернулась. Из соседнего двора вышла женщина лет сорока, в светлой куртке, с усталым добрым лицом. Лиля.
– Вы… – начала Серафима и осеклась.
– Лилия Андреевна. Я фельдшер, – сказала Лиля мягко. – Вы голодная? Устали, наверное. Заходите ко мне, у меня печка топится.
– Не пойду я никуда, – слабо отозвалась Серафима. – Мне домой надо.
– В вашем доме ещё не топлено, – сказала Лиля. – Ночью замёрзнете. Пойдёмте. Чайку попьём, а завтра разберёмся.
Серафима колебалась. Она всегда была недоверчива к городским, к тем, кто из чужих краёв, но эта женщина смотрела ей в лицо так просто, что отказаться стало невозможно. Они пошли вдвоём, медленно, Серафима опиралась на палку, а Лиля на всякий случай шла сбоку, готовая подхватить.
Дом у Лили был маленький, тёплый, пахнущий свежим хлебом. На полу лежали тканые половики, на окнах стояла герань. Печка гудела, потрескивая берёзовыми дровами.
– Присаживайтесь, – сказала Лиля. – Сейчас чаю налью.
Серафима села на лавку. Обвела взглядом комнату. На подоконнике, греясь на последнем солнце, лежало что-то большое, рыжее, круглое.
Она замерла.
Рыжее шевельнулось, приоткрыло глаз. Жёлтый, круглый, насмешливо-презрительный.
– Мартын, – прошептала Серафима.
Встреча
Кот не двинулся. Он лежал на подоконнике и смотрел на хозяйку долгим, ничего не выражающим взглядом. Потом зевнул, показав розовую пасть, отвернулся и принялся вылизывать лапу.
– Мартын, – повторила Серафима уже громче. Голос у неё срывался. – Ты… ты живой.
Лиля стояла у печки, сжимая в руках полотенце. Боялась дышать.
– Мартынушка, – сказала Серафима. – Иди ко мне.
Кот не шелохнулся. Только хвост, пушистый, рыжий, чуть дёрнулся.
По морщинистым щекам Серафимы текли слёзы, и она не пыталась их скрывать.
Она утёрла лицо рукавом.
– Он, Лиля, умнее меня, умнее нас всех. Я ведь, как с ума сошла. Сказала, как кинула, не подумав: «Выбрось ты бездельника». А Колька взял, да и выбросил. Он у меня мальчик послушный, слово матери для него закон. А мать, дура старая, в сердцах…
Она замолчала. Её била мелкая дрожь.
– Я ведь не со зла, – прошептала она.
Она опустилась на колени. Прямо на дощатый пол, с больным бедром, с палкой, выскользнувшей из пальцев. Протянула руки к подоконнику.
– Мартынушка. Прости ты меня, старую дуру. Прости, пожалуйста. Одиннадцать лет с тобой прожила, и ни разу доброго слова не сказала. Бездельник, дармоед, нахлебник… А ты меня грел. Каждую ночь грел. А я, глупая, сгоняла. Ну прости. Не хочу я без тебя. Совсем не хочу. Ни в городе, ни здесь, нигде.
Тишина в комнате стала такой плотной, что слышно было, как трещат в печке дрова.
Мартын поднялся. Медленно, с достоинством потянулся, выгибая спину. Посмотрел Серафиме в лицо, долго, внимательно.
Потом ткнулся в него лбом. Один раз, коротко.
И полез ей на колени.
Он карабкался неуклюже, цепляясь когтями за юбку, тяжёлый, огромный, и Серафима обхватила его руками, прижала к груди, уткнулась лицом в рыжую шерсть. Плечи её затряслись. Она плакала навзрыд, по-деревенски, громко, не стесняясь. А кот лежал у неё на руках, и из глубины его рыжей груди поднималось низкое, мощное, протяжное мурчание. Мурчал он так, что дрожали ложки в стакане на столе.
Лиля отвернулась к печке. Слёзы катились по её щекам, и она вытирала их полотенцем, ничего не говоря.
– Ты, Мартынушка, – шептала Серафима, – ты мой хороший, ты мой единственный…
Так, на полу, с котом в обнимку, она и просидела почти час.
Чай с мёдом
Ужинали втроём. Лиля поставила на стол хлеб, мёд, сало, миску квашеной капусты. Серафима ела жадно, как человек, давно не знавший вкуса настоящей еды. Мартын сидел у неё на коленях, не слезая, и время от времени тыкался носом ей в локоть, проверяя, на месте ли.
– Я ведь, Лиля, – говорила Серафима, откусывая хлеб, – всю жизнь думала, что я железная. Мужа схоронила, не плакала. Дом один тянула, не жаловалась. А тут, на тебе, из-за кота реву, как маленькая.
– Это не из-за кота, – мягко сказала Лиля. – Это из-за любви.
Серафима поглядела на неё с удивлением.
– Любви?
– А как это ещё назвать? Вы же его любите.
– Ну… – Серафима замялась. – Привыкла. Одиннадцать лет всё-таки.
– Привыкла, – улыбнулась Лиля. – Конечно.
Серафима помолчала, потом тихо сказала:
– Ты, значит, его спасла.
– Он меня спас, – ответила Лиля. – Я, честно говоря, не знаю, что бы со мной было, если б не он.
И она рассказала. Про развод, про пустую квартиру, про деревенские вечера, в которых не с кем слова сказать. Про то, как в январскую метель заметила на сугробе движение, а потом шла домой и плакала, сама не понимая, почему.
Серафима слушала, не перебивая. Когда Лиля замолчала, она протянула руку и положила на её ладонь свою, сухую, жилистую, с набухшими венами.
– Ты, девка, не думай, что одна. Вон сколько народу, и все за тебя горой. Я ведь, когда ты в деревню приехала, косилась на тебя. Городская, думала. А ты вон какая оказалась.
Они сидели рядом, две женщины, старая и не очень молодая, и кот у них на коленях мурлыкал так громко, что заглушал треск огня.
Возвращение
На следующее утро Серафима проснулась в Лилиной избе, на узкой кровати, под тёплым шерстяным одеялом. Окно было открыто, и в комнату вливался апрельский воздух, пахнущий талой землёй и берёзовым соком.
Мартын, как водится, спал у неё на ногах. Она осторожно пошевелила ступнями, и он недовольно мяукнул, не открывая глаз.
– Бездельник, – прошептала Серафима, и сама удивилась, как нежно это прозвучало.
Лиля стояла на пороге с кружкой молока.
– Доброе утро. Как спалось?
– Как в раю, – сказала Серафима. – Вот ей-богу, как в раю.
После завтрака они вдвоём пошли к её избе. Лиля несла ведро с водой и тряпки, Серафима, опираясь на палку, шла впереди. Кот трусил позади, важно, как начальник охраны.
Серафима сама сорвала доски с крыльца. Лиля пыталась помочь, но старуха отмахнулась: «Мне надо самой». Вошла в сени, потом в избу. Постояла на пороге.
Холодно, пыльно, пахло нежилым. Но в углу, на своём месте, стояла печь. На ней лежал расстеленный тулуп, тот самый, облезлый, с выдранными клоками шерсти.
Мартын, никого не дожидаясь, прошёл в избу, подошёл к печи, оглянулся на хозяйку. Подпрыгнул, не рассчитал, зацепился когтями, подтянулся и взгромоздился на своё законное место. Повертелся, улёгся и посмотрел на Серафиму сверху вниз взглядом, в котором читалось: «Ну что стоишь? Топи давай. Не май месяц».
Серафима засмеялась. Тихо сначала, потом громче, и смех её, давно не слышанный в этих стенах, прокатился по избе, как ручей по весенним камням.
– Ах ты, наглец! Ах ты, рыжая морда! Я вернулась, а ты приказываешь!
Лиля тоже смеялась, стоя в дверях с ведром.
Они вдвоём вымыли пол, протёрли окна, выбили половики. Затопили печь, и она загудела, наполняя дом сухим, давно забытым теплом. К вечеру изба ожила. На столе стояла новая скатерть, которую Лиля принесла из дома, на подоконнике красовался горшок с геранью, а на печи, в ворохе тулупа, мурлыкал огромный рыжий кот.
Николай
Николай приехал через три дня, ночью, на машине, с красными от бессонницы глазами. Дороги были грязные, колёса вязли в колеях, и последние километры он добирался почти на ощупь, ругаясь на себя и на весь белый свет.
Дом Серафимы горел окнами. Он остановился у калитки, выключил фары. Посидел, держась за руль. Не хватало духу выйти.
Наконец вылез, подошёл к крыльцу, постучал. Дверь открыла мать, в старом платке, с палкой в руке. Она смотрела на него молча.
– Мам, – выдавил Николай. – Мам, прости.
Серафима молчала. За её спиной, в полумраке избы, топилась печь, и на ней, как на троне, возлежало что-то рыжее.
– Я просто… я хотел сказать, что был не прав. Во всём.
– Заходи, – сказала Серафима. – Простудишься.
Он вошёл, сел на лавку, как мальчишка, которого вызвали к директору. Мать поставила перед ним чашку с чаем и тарелку с горячей картошкой. Он ел молча, не поднимая глаз.
– Коля, – сказала Серафима наконец. – Кота ты выбросил.
– Выбросил, – глухо отозвался он. – Мам, я…
– Подожди. Я не про то. Я про то, что это не ты выбросил. Это я. Я сказала. Ты только сделал. Так что вина не на тебе одном.
– Мам, но я мог…
– Мог, не мог, – оборвала она. – Дело прошлое. Сказано: что было, то прошло. А живое осталось. Кот вот живой. И я живая. И ты, слава богу, живой. Значит, надо жить.
Николай поднял голову. По лицу его, по щекам, небритым и осунувшимся, текли слёзы.
Он встал. Подошёл к печи. Мартын приоткрыл глаз. Жёлтый, холодный, оценивающий. Смотрел на него долго, секунд тридцать. Николай стоял, не двигаясь, как перед судьёй.
– Прости меня, Мартын, – прошептал он. – Я виноват. Очень виноват. Я не знал, что… Ну, в общем, прости.
Кот вздохнул, закрыл глаз, повернулся на другой бок и выставил Николаю пушистый рыжий зад.
– Простил, – сказала Серафима, улыбаясь сквозь слёзы. – Это у него такая форма прощения. Только не лезь с нежностями, он этого не любит.
Николай засмеялся. Устало, облегчённо, как смеётся человек, с плеч которого свалилась гора.
Он остался в деревне на три дня. Починил матери крыльцо, поправил забор, заготовил дров. Когда уезжал, Серафима стояла на пороге, опираясь на палку, а у её ног сидел Мартын и смотрел на удаляющуюся машину.
– Приезжай на праздники, – сказала она. – Аллу привози. Я борща наварю.
– Привезу, мам.
– И не волнуйся. Тут у меня Лиля. Если что, присмотрит.
Николай обернулся. Рядом с матерью стояла Лиля в светлой куртке. Она улыбнулась ему и кивнула.
– Спасибо, – сказал он. – Вам спасибо. За всё.
Лето
Летом в Глухих Ключах стало шумно. Приехали дачники, внуки, правнуки. Улица заполнилась детским визгом, лаем собак, мычанием коров. Серафима окрепла, расцвела. Ходила уже без палки, лишь слегка прихрамывая, и по утрам выходила на крыльцо с кружкой парного молока. На соседей смотрела орлом и командовала всем, что видела.
Мартын по-прежнему большую часть суток спал на печи. Но теперь иногда, по вечерам, когда солнце клонилось к лесу, он выбирался на крыльцо. Усаживался на нижней ступеньке и смотрел на улицу, на людей, на закат.
– Ты, Мартынушка, у нас теперь главный в деревне, – говорила Верка-почтальонка. – Наш депутат.
– Бездельник, – поправляла Серафима, но голос у неё был такой тёплый, что слово это больше не звучало упрёком.
Лиля зашла к ним в тот вечер, когда на горизонте догорало красное августовское солнце. Принесла пирог с яблоками, свежий, румяный.
– Садись, садись, – захлопотала Серафима. – Чай поставлю.
Они уселись на крыльце втроём: две женщины и кот. Над деревней плыли тихие сумерки, пахло скошенной травой и дымом. Где-то далеко мычала корова, и ей отвечала другая, и собаки лениво перебрасывались лаем.
– Лиль, – сказала вдруг Серафима. – Я тут надумала. Изба-то у меня большая. Четыре комнаты. Одна я в ней, как горошина в погребе. А у тебя половина дома, сама говоришь, угол промерзает. Переезжай ко мне.
Лиля вздрогнула.
– Что вы…
– А что? Места хватит. И мне веселее, и тебе теплее. Тебе на работу рядом, до ФАПа пять минут. А мне, старой, есть кому воды подать, если что. – Серафима помолчала. – Я, девка, на тебя смотрю и думаю: если б у меня дочка была, хотелось бы, чтоб такая.
Лиля молчала. Горло перехватило.
– Я… – Лиля сглотнула. – Я согласна.
– Ну вот и хорошо. – Серафима отвернулась, украдкой вытирая глаза. – И кот не против, правда, Мартын?
Мартын, лежавший между ними на тёплых досках, лениво приоткрыл глаз. Посмотрел на Серафиму. На Лилю. Потом потянулся, перебрался к Лиле на колени, оставив на её юбке рыжий шерстяной ковёр, и свернулся клубком.
– Ишь ты, – хмыкнула Серафима. – Выбрал.
Лиля обняла его, уткнулась лицом в тёплую шерсть. Закрыла глаза. И почувствовала то, чего не чувствовала уже очень давно: что она дома.
Бездельник
Прошла зима, потом ещё одна. Лиля жила в избе Серафимы, топила печь и пекла хлеб. Серафима командовала, ворчала, но теперь это была другая ворчливость, домашняя, не злая, как у бабушки, которая просто любит порядок.
А кот остался котом. Спал на печи, вылезал на крыльцо, ел сметану с блюдечка и презирал мышей. Мартын по-прежнему не ловил ни одной. Все так и называли его Бездельником, но теперь никто не произносил это слово без улыбки.
