Он сказал это при дочери, над остывшими котлетами, из-за одной пришитой не вовремя пуговицы. Она не стала спорить. Она просто достала с антресолей мамину швейную машинку. А через семь месяцев он сам принёс ей свой пиджак.
Пуговица лежала на ладони Геннадия, тёмно-синяя, с четырьмя дырочками и обрывком нитки. Он держал её так, будто показывал улику.
— Я тебя в понедельник просил, — сказал он. — В понедельник, Фая. Сегодня пятница.
Фаина стояла у плиты и переворачивала котлеты. Масло стреляло ей на запястье мелкими горячими точками, но она не убирала руку. Лопатка поддела котлету, перевернула. Корочка получилась ровная, тёмная, как он любит.
— Я забыла. Давай сейчас пришью, пять минут.
— Сейчас мне не надо сейчас. Мне надо было утром, когда я к Сомову ехал с расстёгнутым пиджаком, как дурак.
За столом сидела Ника и ковыряла вилкой гречку. Семнадцать лет, одиннадцатый класс, наушник в одном ухе. Второй она вынула, как только отец повысил голос, и положила рядом с тарелкой. Фаина это заметила. Дочь всегда так делала, с детства: прислушивалась, но не вмешивалась.
— Гена, ну правда, я закручусь с этими делами…
— С какими делами? — Он развернулся к ней всем корпусом. — Какие у тебя дела? Ты дома сидишь двенадцать лет. Я тебя кормлю, одеваю, машину тебе купил. Что у тебя за дела такие, что пуговицу пришить некогда?
Фаина выключила конфорку. Котлеты зашипели и затихли.
— Я не сижу, — сказала она тихо. — Я делаю всё по дому.
— По дому. — Геннадий хмыкнул. — Да ты никто без меня. Понимаешь? Никто. Ноль. Выйди за дверь, кому ты нужна со своим «по дому»?
Он бросил пуговицу на стол. Она подпрыгнула, звякнула о край Никиной тарелки и укатилась под хлебницу.
Ника встала. Стул скрипнул по линолеуму.
— Я наелась, — сказала она и ушла в свою комнату. Дверь закрылась без хлопка. Аккуратно. Это было хуже хлопка.
Фаина стояла у плиты. Она чувствовала, как горят уши, как пульсирует в висках и как сухо стало во рту, будто она весь день не пила. Руки нашли полотенце на ручке духовки и начали его складывать. Вдвое. Потом ещё вдвое.
Геннадий сел, придвинул тарелку, взял котлету прямо со сковородки, которую она не успела переложить.
— Соль где?
Она подала солонку. Он посолил, не глядя на неё, и начал есть.
Ночью она не спала. Лежала на своей половине кровати, на самом краю, так что одна нога почти свешивалась. Геннадий дышал ровно, с присвистом, как дышат люди, у которых за день не случилось ничего особенного.
Никто. Она повторяла это слово про себя, как повторяют номер телефона, чтобы не забыть. Никто.
А ведь когда-то было иначе. Когда-то она шила свадебные платья в ателье на Первомайской, и к ней записывались за месяц. Невесты приходили на примерку, стояли на табуретке перед зеркалом, и Фаина ползала вокруг них с булавками во рту. Одна девушка тогда заплакала, увидев себя. Не от горя.
Потом родилась Ника. Потом у Геннадия пошли дела с его стройматериалами, и он сказал: зачем тебе горбатиться за копейки, сиди дома, занимайся ребёнком. Она согласилась. Тогда это звучало как забота.
Когда это перестало быть заботой? Она не могла вспомнить точную дату. Не было такого дня. Было медленное, почти незаметное смещение, как у мебели, которую двигают по сантиметру, пока однажды не обнаружишь, что шкаф закрыл окно.
В три часа она встала, прошла на кухню босиком. Линолеум был холодный. Она включила свет над плитой, маленький, жёлтый, и присела на корточки у стола. Пуговица лежала под хлебницей, в крошках.
Фаина достала её, сдула крошки и положила в карман халата.
Пиджак висел на спинке стула в прихожей. Она постояла над ним. Потом развернулась и пошла обратно в спальню, так и не взяв иголку.
Утром Геннадий ушёл в семь сорок. Надел другой пиджак, серый, и ничего не сказал про синий. Как будто вчерашнего вечера не было. Он умел так: выговориться и забыть, а потом удивляться, почему дома тихо.
Ника вышла на кухню в толстовке, с мокрыми после душа волосами.
— Мам. Ты как?
— Нормально. Будешь омлет?
— Мам.
Фаина разбила яйцо о край миски. Скорлупа хрустнула, желток плюхнулся целым.
— Я правда нормально.
— Он не имел права так говорить. — Ника села на табурет и подтянула колени к груди. — Вообще. При мне, без меня, неважно.
— Ника, он устал, у него поставщики…
— У него всегда поставщики. — Дочь смотрела на неё прямо, не мигая. У неё были отцовские брови, густые, почти сросшиеся на переносице, и от этого взгляд казался строже, чем был. — Мам, а ты помнишь, как ты мне на выпускной в девятом классе платье сшила? Все спрашивали, где купили. Все.
Фаина помнила. Бледно-зелёное, из шифона, с открытой спиной, за которое Геннадий потом полвечера ворчал: мала ещё спину показывать.
— Помню.
— Вот. А ты говоришь «никто».
— Это не я говорю.
— А ты не споришь.
Яйца зашипели на сковородке. Фаина взяла вилку и начала перемешивать, быстро, слишком быстро, так что брызги полетели на кафель.
Почему она не спорит? Вопрос встал в горле, мешал глотать. Потому что спорить с Геной бесполезно. Потому что он громче. Потому что, если честно, она и сама иногда так думала.
— Ешь, — сказала она и поставила перед дочерью тарелку. — Опоздаешь.
Ника взяла вилку, но не начала есть.
— Мам. А бабушкина машинка ещё на антресолях?
«Чайка» стояла на антресолях в прихожей, за коробкой с ёлочными игрушками и двумя свёрнутыми одеялами. Фаина достала её, стоя на табуретке, и чуть не уронила: машинка оказалась тяжелее, чем помнилось. Чёрный лакированный корпус, золотистые завитки по бокам, кое-где стёртые до металла. Мамина. Мама на ней шила всю жизнь: школьную форму, пальто, шторы для соседей за банку мёда.
Пахло пылью и машинным маслом. Этот запах ударил так резко, что Фаина на секунду зажмурилась. Мамина комната в хрущёвке, стрекотание по вечерам, лампа под зелёным абажуром.
Она поставила машинку на кухонный стол, сняла крышку. Внутри, в отсеке для мелочей, лежал напёрсток. Медный, потемневший, с вмятиной сбоку. Мама надевала его на средний палец и говорила: без напёрстка шьют только те, кому пальцы не жалко.
Фаина надела напёрсток. Он сидел как влитой.
Она нашла в ящике старый лоскут, заправила нитку, повернула маховик. Игла пошла вниз, вверх, вниз. Машинка застрекотала неуверенно, с запинкой, словно откашливалась после долгого молчания. Потом пошла ровнее.
Строчка получилась кривая. Фаина распорола её и начала заново. Вторая вышла лучше. Третья почти ровная.
Пальцы вспоминали быстрее, чем голова.
К обеду она прострочила десяток лоскутов, смазала машинку, подкрутила натяжение. Потом взяла телефон и долго листала контакты. Лидия Аркадьевна. Бывшая заведующая ателье на Первомайской. Последний раз они говорили года четыре назад, на похоронах общей знакомой.
Она нажала вызов прежде, чем успела передумать.
— Алло, — голос был хриплый, прокуренный, знакомый до мурашек.
— Лидия Аркадьевна, это Фаина. Фаина Корнеева, помните? Я у вас…
— Фаечка! Господи ты боже мой, да как же не помню. Свадебные ты шила, у тебя рука была золотая. Ты чего звонишь-то, случилось что?
Фаина сжала напёрсток в кулаке. Металл нагрелся от ладони.
— Вы ещё работаете?
— А куда я денусь, мне пятьдесят восемь, на пенсию не отпускают, сама не ухожу. Своё теперь держу, маленькое, на Садовой, возле рынка. Подшить, ушить, молнию поменять. А что?
— Вам мастер не нужен?
На том конце замолчали. Потом Лидия Аркадьевна кашлянула.
— Так. Ну-ка приезжай. Завтра к десяти. Поглядим, не растеряла ли.
Геннадий узнал через неделю. Не от неё. От соседки, которая видела, как Фаина садится утром в маршрутку с большой сумкой.
— Куда это ты ездишь? — спросил он вечером, стягивая носки прямо у дивана.
— Работаю.
— Чего?
— Работаю, Гена. В ателье у Лидии Аркадьевны. Подшиваю брюки.
Он засмеялся. Громко, запрокинув голову.
— Брюки. Подшиваешь. И сколько тебе за это платят, двести рублей в день?
— По-разному.
— Фая, ты смешная. — Он скатал носки в комок и бросил их в сторону ванной. Не долетели. — Тебе денег не хватает? Скажи, я дам. Зачем позориться?
— Я не позорюсь.
— Жена Корнеева брюки подшивает на рынке. Нормально? Мне Сомов что скажет?
Фаина подняла носки, отнесла в корзину для белья. Вернулась.
— А Сомов при чём?
— При том, что у меня репутация. — Геннадий включил телевизор и сделал громче. — Поиграешь месяц, надоест. Я тебя знаю.
Знал ли он её? Фаина стояла в дверях и смотрела на его затылок, на лысину, которая за последние два года расползлась от макушки ко лбу, на красную складку на шее от тугого воротника. Двадцать лет рядом. И он правда думал, что знает.
Она ушла на кухню, открыла ноутбук Ники и начала рисовать. Не на бумаге, как раньше, а в простой программе, мышкой. Выкройку юбки для женщины, которая приходила сегодня: пятьдесят второй размер, широкие бёдра, короткие ноги, мечтала о чём-нибудь, «в чём не стыдно на юбилей к сестре».
Лидия Аркадьевна курила на крыльце ателье, стряхивая пепел в жестяную банку из-под кофе. Маленькая, сухая, с короткой стрижкой цвета перца с солью и очками на цепочке. Рост метр пятьдесят два, это она сама говорила всем клиенткам: «Я метр пятьдесят два, а вас насквозь вижу».
— Опять юбку для той толстушки кроишь? — спросила она, когда Фаина прошла мимо с рулоном ткани.
— Для Зинаиды Петровны. И она не толстушка.
— Ишь. Защищает. — Лидия Аркадьевна прищурилась. — Ты заметила, что к тебе уже с Заречного едут? Я вчера трёх женщин отправила к тебе на запись. Сама-то я им что, штаны подрублю, а ты им платье придумаешь.
— Лидия Аркадьевна, я просто шью.
— Ага. Просто. Я сорок лет в этом деле, Фаечка. Просто шьют многие. А ты видишь человека.
Внутри ателье пахло горячим утюгом, отпаренной шерстью и немного лавандой: Лидия Аркадьевна раскладывала мешочки по полкам от моли. Две швейные машинки, старая «Подольская» и новая, японская, оверлок в углу. И «Чайка», которую Фаина привезла на такси в первую же неделю. Лидия Аркадьевна, увидев её, только крякнула: «Раритет. Такую не выбрасывают».
Фаина расстелила ткань на раскройном столе. Тёмно-вишнёвый трикотаж, плотный, мягкий под пальцами. Она провела ладонью, разглаживая, и почувствовала, как отпускает плечи. Как будто кто-то снял с них рюкзак, который она не замечала годами.
Телефон в кармане завибрировал. Геннадий.
«Ты во сколько будешь? Мне рубашку на завтра».
Она посмотрела на экран. Положила телефон обратно в карман и взяла мел.
К концу второго месяца у неё была своя очередь. Женщины записывались на две недели вперёд. Приносили фотографии из журналов и из телефонов, показывали: вот такое хочу, только чтобы живот не видно. Фаина кивала, снимала мерки, рисовала. Иногда отговаривала. Иногда предлагала совсем другое, и женщины сначала хмурились, а потом стояли перед зеркалом, поворачиваясь то одним боком, то другим, и молчали.
Это молчание она любила больше всего.
Дома становилось тише. Не спокойнее, а именно тише. Геннадий приходил, ел, смотрел телевизор. Иногда спрашивал, где его синие носки или почему в холодильнике нет колбасы. Про ателье не спрашивал ни разу.
Но однажды вечером, в конце декабря, он зашёл на кухню, когда она строчила на «Чайке» вставку для платья.
— Это ещё что за шум?
— Заказ срочный. Женщине к Новому году.
— Ты теперь и дома шьёшь? — Он встал над ней, руки в карманы. — Фая, я прихожу с работы, я хочу тишины. Не цех у меня тут.
— Полчаса, Гена. Я быстро.
— Не надо быстро. Убери.
— Я не могу, я обещала…
— Ты мне обещала! — Он хлопнул ладонью по столу. Машинка подпрыгнула, игла ушла вбок, нитка лопнула. — Двадцать лет назад обещала. В ЗАГСЕ. Помнишь? Или уже забыла со своими тряпками?
Фаина сидела не двигаясь. Смотрела на порванную нитку. На ткань, собравшуюся под лапкой в некрасивую складку. На свою руку, лежавшую на маховике. Рука была спокойная. Это её удивило.
— Я помню, — сказала она. — А ты помнишь, что обещал?
— Чего?
— Ничего. Иди, Гена. Я сейчас уберу.
Он постоял, будто ждал продолжения. Не дождался. Ушёл.
Фаина вытащила ткань, распорола испорченный шов. Заправила нитку заново. Повернула маховик, осторожно, почти беззвучно, и дошила вставку, придерживая машинку ладонью, чтобы та не стучала.
Она закончила в половине второго. Геннадий давно спал. А Фаина сидела на кухне с остывшим чаем и думала, что двадцать лет она прожила в квартире, где даже машинке нельзя было звучать.
Новый год они встречали у свекрови. Антонина Павловна, семьдесят один год, накрыла стол так, будто ждала полк: оливье в хрустальной салатнице, холодец, селёдка под шубой, пирог с капустой. В квартире пахло мандаринами и хвоей от живой ёлки, которую свекровь каждый год ставила сама, не доверяя сыну.
— Фаечка, говорят, ты на работу вышла? — спросила Антонина Павловна, раскладывая холодец. У неё была манера говорить, растягивая последний слог, будто пробуя слово на вкус.
— Мам, — перебил Геннадий. — Это не работа. Это так, увлечение.
— Почему увлечение? — Свекровь подняла глаза поверх очков. — Мне Люба с третьего этажа рассказывала, у неё невестка у Фаи платье шила. Говорит, вся свадьба ахала.
Геннадий налил себе коньяку.
— Люба много чего говорит.
— Гена, я разве тебя спрашиваю? Я у Фаи спрашиваю.
Фаина улыбнулась. Впервые за вечер по-настоящему, не той улыбкой, которую надевала на семейные праздники вместе с серёжками.
— Работаю, Антонина Павловна. В ателье на Садовой.
— Ну и умница. — Свекровь положила ей на тарелку лишний кусок пирога. — Я вот всю жизнь на почте. И твой свёкор покойный тоже говорил: сиди дома. А я не сидела. И знаешь что? Ни разу не пожалела.
Геннадий поставил рюмку на стол резче, чем нужно. Коньяк плеснул на скатерть.
— Мам, давай без этих твоих историй.
— А ты мне рот не затыкай, я тебе не жена.
Ника фыркнула в тарелку. Фаина толкнула её коленом под столом, но и сама еле сдержалась.
За окном бахнул первый салют. Кто-то во дворе закричал «ура!» задолго до полуночи. Геннадий встал и ушёл курить на балкон, хотя бросил три года назад.
В феврале пришло сообщение.
Фаина мыла посуду, телефон Геннадия лежал на подоконнике экраном вверх. Он был в душе. Экран загорелся, высветилось: «Ира». И ниже, первая строчка: «Котик, ну когда ты уже скажешь ей?»
Вода текла из крана. Фаина держала в руках тарелку и смотрела на экран, пока он не погас. Потом смотрела на чёрное стекло.
Она поставила тарелку в сушилку. Взяла следующую. Намылила губку. Тарелка скользила в мокрых пальцах, и Фаина держала её двумя руками, крепко, будто боялась уронить не тарелку, а что-то другое.
Ира. Какая Ира? Бухгалтер из его конторы, та самая, с длинными ногтями и привычкой смеяться слишком громко на корпоративах? Или другая, о которой она вообще ничего не знала?
И сколько это длится? Месяц? Год?
Котик. Он никогда не разрешал так себя называть. Говорил: я что тебе, кот? Двадцать лет «Гена», «Геннадий», в хорошие дни «Ген».
Вода в раковине поднималась, потому что Фаина заткнула слив тарелкой и не заметила. Подступала к краю. Она выключила кран.
В ванной стих душ. Хлопнула дверца шкафчика. Геннадий вышел, в полотенце на бёдрах, взял телефон, глянул и сунул в карман халата, висевшего на двери.
— Чай будешь? — спросила Фаина.
— Давай.
Она налила ему чай. Положила два куска сахара, размешала. Поставила перед ним. Он пил, листая новости, и не смотрел на неё.
Ни одна мышца не дрогнула. Она вытерла руки полотенцем, повесила его на ручку духовки и пошла в комнату дочери.
Ника сидела на кровати с учебником по обществознанию. ЕГЭ в июне, она готовилась каждый вечер, выписывала термины на цветные стикеры и лепила их на стену над столом.
— Мам? Ты чего такая?
Фаина села рядом. Кровать прогнулась.
— Ника. Если бы… если бы мы с папой стали жить отдельно. Ты бы как?
Дочь закрыла учебник, заложив палец между страницами.
— Он тебе что-то сделал?
— Нет. Не так. Я просто спрашиваю.
— Мам, ты не «просто спрашиваешь». Ты никогда просто не спрашиваешь.
Фаина посмотрела на стену со стикерами. «Правоспособность». «Дееспособность». «Гражданский брак, фактический брак».
— У него кто-то есть, — сказала она. Голос вышел ровный, чужой, как у диктора.
Ника долго молчала. Потом отложила учебник совсем.
— Я знаю.
— Что?
— Я видела их в ноябре. У торгового центра. Он её в машину сажал, дверь открывал. — Дочь смотрела в пол. — Тебе он дверь не открывает.
Фаина не сразу поняла, что задержала дыхание. Выдохнула. В груди стало пусто и гулко, как в квартире после переезда.
— Почему ты не сказала?
— Боялась. Что ты останешься. И будешь делать вид, что ничего не было. Ты же всегда делаешь вид.
Фаина хотела возразить. Открыла рот и закрыла.
Потому что это была правда.
— А сейчас? — спросила Ника. — Сейчас тоже будешь делать вид?
Фаина взяла её руку. Рука была тёплая, с обкусанными ногтями и следом от гелевой ручки на среднем пальце.
— Нет, — сказала она. — Сейчас нет.
Разговор случился через три дня. В воскресенье, днём, когда Ника ушла к подруге. Фаина специально выбрала это время. Она готовилась к нему, как к примерке: продумала каждую фразу, каждую паузу. И всё равно, когда Геннадий вошёл на кухню, все фразы рассыпались, как булавки из перевёрнутой коробки.
— Гена. Кто такая Ира?
Он застыл с кружкой в руке. Потом поставил кружку на стол. Медленно, аккуратно, дном точно в кольцо от прошлой кружки на столешнице.
— Ты в телефон мой лазила?
— Нет. Он сам загорелся.
— Ага. Сам.
— Кто она?
Геннадий сел. Потёр лицо ладонями, сильно, будто хотел стереть с него что-то.
— Фая, это ничего не значит.
— Сколько?
— Что сколько?
— Сколько это «ничего не значит»?
Он посмотрел в окно. На подоконнике стоял кактус, который Ника притащила из школы в пятом классе. Кактус так и не зацвёл ни разу.
— С лета.
С лета. Фаина считала в уме. Июнь, июль. Когда она ещё сидела дома и гладила ему рубашки. Когда он приходил поздно, говорил, что с поставщиками. Когда она грела ему ужин второй раз и третий.
— И что ты собирался делать?
— Ничего не собирался. — Он вдруг разозлился, повысил голос, как всегда, когда чувствовал, что проигрывает. — Ты сама виновата, между прочим. Ты себя видела? Ты дома в халате ходила двенадцать лет. Ты со мной вообще разговаривала? Ты только «суп на плите» и «Нике нужны деньги на репетитора».
— А ты со мной разговаривал?
— Я работал! Я семью тащил!
— А я что делала?
— Ничего ты не делала! — Он вскочил. — Сидела на моей шее! Я тебе тогда сказал и сейчас скажу: ты никто без меня. Уйди, и через месяц приползёшь.
Фаина сидела. Руки лежали на столе, на клеёнке с подсолнухами, и не дрожали.
— Хорошо, — сказала она.
— Что хорошо?
— Я уйду.
Он засмеялся. Тем самым смехом, что в декабре, когда она рассказала про ателье.
— Куда ты уйдёшь? К маме своей? Она умерла семь лет назад. К Лидии своей Аркадьевне на раскладушку?
— Посмотрим.
— Ты даже квартиру снять не сможешь. На что? На свои брюки?
Фаина встала. Подошла к раковине, вымыла его кружку, вытерла и поставила в шкаф. Дальше в шкаф, за банки с крупой.
— Не волнуйся, Гена, — сказала она, не оборачиваясь. — Я посчитала.
Она правда посчитала. Ещё в январе, сама не понимая зачем, завела тетрадку в клетку. Записывала туда каждый заказ, каждую тысячу. Ушить платье: восемьсот. Сшить юбку: три пятьсот. Свадебное, первое после стольких лет: двадцать две тысячи, и невеста ещё коробку конфет принесла.
За январь набежало почти сорок. За февраль больше.
Однокомнатную квартиру у рынка ей нашла Лидия Аркадьевна. Через знакомую, у которой сын уехал работать в Новосибирск. Пятый этаж без лифта, старый паркет, окна на восток.
— Бери, не думай, — сказала Лидия Аркадьевна, выпуская дым в форточку ателье. — Хозяйка баба нормальная, за коммуналку отдельно не дерёт. И до работы три минуты. Будешь приходить ни свет ни заря, как я.
— А Ника?
— А Нике сколько? Семнадцать? Пусть сама решает, с кем жить. Она у тебя девка с головой.
Ника решила за секунду.
— С тобой, конечно. Мам, ты что, серьёзно спрашиваешь?
— Папа может обидеться.
— Папа переживёт. У папы Ира.
Фаина вздрогнула от того, как спокойно дочь это сказала. Как взрослая. Как человек, который давно всё понял и просто ждал, пока поймут остальные.
Они переезжали в первую субботу марта. Три сумки с одеждой, коробка с учебниками Ники, «Чайка» и старый торшер с бахромой, который Геннадий давно хотел выбросить. Больше Фаина ничего не взяла. Ни посуду, ни полотенца, ни сковородку с антипригарным покрытием, которую она выбирала полдня.
Геннадий в тот день уехал рано. Демонстративно. Сказал, что на рыбалку с Сомовым, хотя удочки остались в кладовке.
На кухонном столе, на клеёнке с подсолнухами, Фаина оставила записку: «Заявление подам через суд, так положено, раз Нике нет восемнадцати. Алименты до её совершеннолетия, дальше разберёмся. Ключи в почтовом ящике». Перечитала. Хотела дописать что-то ещё, хотя бы «прощай», но передумала.
Рядом с запиской лежала синяя пуговица. Та самая. Она носила её в кармане халата с октября и сама не знала почему. Теперь положила на стол, возле солонки.
Пусть сам пришьёт.
Первую ночь в новой квартире она не спала. Лежала на надувном матрасе, который привезла Лидия Аркадьевна, и слушала, как в батарее булькает вода. За стенкой кто-то смотрел футбол. Во дворе лаяла собака, отрывисто, будто спрашивала о чём-то и не получала ответа.
Ника спала на раскладном кресле, свернувшись калачиком, в своей толстовке. Одна рука свешивалась до пола.
Фаина смотрела в потолок, на трещину, похожую на реку на географической карте. Что она наделала? Сорок один год, съёмная однушка, машинка столетняя, тетрадка в клетку с цифрами. А если не выйдет? А если он прав?
Она повернулась на бок. Матрас скрипнул резиной.
И вдруг вспомнила маму. Как та сидела за этой самой «Чайкой» ночью, когда отец ушёл к другой. Фаине было девять. Мама строчила, строчила до рассвета, и утром на спинке стула висело новое пальто. Синее, с большими пуговицами. Для Фаины, к школе.
Мама тогда ничего не объяснила. Просто сказала: надевай, холодно.
Фаина встала, прошла к окну. Небо на востоке начинало сереть, над крышей гаражей проступала бледная полоса. Она надела мамин напёрсток на средний палец и держала руку у окна, пока не рассвело совсем.
Весна прошла быстро. Так быстро, что Фаина иногда путала дни.
Заказов становилось больше. Лидия Аркадьевна сначала ворчала, что ей тесно, потом отдала под Фаину весь задний угол, а потом, в апреле, привела в ателье молодую женщину с сантиметром на шее.
— Вот, — сказала она. — Светлана. Шила в Москве, вернулась к матери. Руки есть, головы пока нет. Научишь.
— Я? — растерялась Фаина.
— Ты. У тебя очередь до июня, одна не вытянешь. А мне уже шестьдесят скоро, я хочу хоть по вторникам на дачу ездить.
Светлана оказалась тихой, старательной, с короткими ногтями и привычкой закусывать губу, когда что-то не получалось. Фаина показывала ей, как снимать мерки с полных женщин, чтобы они не стеснялись. Как говорить: «давайте подчеркнём талию», а не «давайте спрячем живот».
— Это же одно и то же, — удивилась Светлана.
— Нет. Совсем не одно.
В мае Лидия Аркадьевна позвала её на крыльцо. Курила долго, молчала. Потом сказала:
— Фая. Я ателье продавать собираюсь.
— Как продавать? Кому?
— Тебе, дура. Кому ж ещё. — Она щелчком отправила окурок в банку. — Не сейчас, не бойся. Давай так: ты мне аренду платишь за помещение, а вывеску меняем. На твою фамилию. А я на полставки остаюсь, при тебе. Буду сидеть, чай пить и советы давать, которые ты слушать не будешь.
Фаина смотрела на неё и не могла говорить. Губы не слушались.
— Лидия Аркадьевна…
— Не реви. Нечего тут. Ты мастер, я старуха. Всё правильно.
— А если я не справлюсь?
— Справишься. — Лидия Аркадьевна поправила очки на цепочке. — Я сорок лет людей вижу. Ты справишься. Ты уже справилась, просто ещё не знаешь.
Вывеску поменяли в июне. Простую, белую, с тёмно-синими буквами: «Ателье Фаины Корнеевой». Фамилию она оставила. Это была её фамилия уже двадцать лет, и Ника тоже Корнеева. Не хотелось начинать с нуля ещё и в этом.
Вечером Ника пришла посмотреть. Постояла, задрав голову, сфотографировала на телефон.
— Мам. Это круто.
— Скажешь тоже.
— Нет, правда. — Дочь обернулась. У неё блестели глаза. — Ты знаешь, что я сегодня подумала? Я на экзамене по обществознанию сидела, эссе писала. Про самореализацию. И писала про тебя.
Фаина обняла её. Крепко, так, что почувствовала, как у дочери под толстовкой проступают лопатки.
Геннадий позвонил в конце июля.
Фаина была в ателье, одна. Светлана ушла на обед, Лидия Аркадьевна была на даче. На раскройном столе лежал кремовый атлас для свадебного платья, и Фаина вырезала лиф, придерживая ткань грузиками.
Телефон зазвонил. Она увидела имя и отложила ножницы.
Они не разговаривали с марта. Суд прошёл в мае, быстро, почти формально. Он пришёл в мятой рубашке, с красными глазами, и не смотрел на неё. Алименты платил, небольшие, с официальной зарплаты. Нике звонил раз в неделю. Этого было мало, но Ника не жаловалась.
— Да.
— Фая. Привет. — Голос был чужой. Тише, чем обычно. Хриплый. — Как ты?
— Нормально. Что-то случилось?
— Да нет. Ничего. Я просто… как Ника, сдала?
— Сдала. Поступила на бюджет, на юрфак. Она тебе разве не сказала?
Пауза. Фаина слышала, как он дышит.
— Сказала. Я просто хотел… от тебя услышать.
За окном ателье прогрохотала маршрутка. Фаина подошла к окну, прижалась лбом к стеклу. Стекло было тёплое, нагретое солнцем.
— Гена, зачем ты звонишь?
— Не знаю. — И вдруг, неожиданно: — Ира ушла.
Фаина молчала.
— Ещё в июне. Сказала, что я скучный. Что со мной как с пенсионером. — Он коротко, невесело засмеялся. — Представляешь? Я. Скучный.
Что она должна была ответить? Сочувствую? Так тебе и надо? Фаина стояла у окна и не чувствовала ни того, ни другого. Только лёгкую усталость, как после долгой примерки.
— Мне жаль, — сказала она наконец. И это была почти правда.
— И с Сомовым мы разошлись. Он свою долю забрал, склад теперь пополам. Короче… не лучшее время.
— Гена. Мне работать надо.
— Да. Да, конечно. Извини. — Он помолчал. — Фая, а можно я… Ладно. Ничего.
Он отключился первым.
Фаина долго стояла у окна. Потом вернулась к столу, взяла ножницы и дорезала лиф. Рука была твёрдая. Линия получилась чистая, без единой зазубрины.
Он пришёл в конце сентября.
Это был вторник, дождливый, серый. В ателье горел свет, пахло утюгом и мокрыми зонтами, которые клиентки ставили у двери в ведро. Светлана подшивала шторы в углу, Лидия Аркадьевна пила чай из своей кружки с надписью «Лучшей бабушке» и решала кроссворд.
Колокольчик над дверью звякнул.
Фаина подняла глаза от машинки и не сразу его узнала. Геннадий похудел. Щёки впали, под глазами залегли серые тени. На нём была куртка, которую она не видела раньше, и она висела на нём мешком. В руках он держал пакет.
Лидия Аркадьевна отложила кроссворд и сняла очки. Они повисли на цепочке, качнулись.
— Здравствуйте, — сказал Геннадий. Не Фаине, всем сразу.
— Здрасьте, — ответила Лидия Аркадьевна тоном, которым можно замораживать продукты.
Фаина встала. Вытерла руки о фартук, хотя они были сухие.
— Проходи.
Он подошёл к раскройному столу. Остановился. Огляделся: полки с тканями, манекены, вывеска на стене в рамке, копия той, что снаружи, Ника заказала на день рождения. Задержал взгляд на «Чайке». Узнал. Фаина видела, как дёрнулся у него кадык.
— Тут у тебя… хорошо, — сказал он.
— Спасибо.
Он полез в пакет и достал пиджак. Тёмно-синий. Тот самый.
— Мне на свадьбу надо. Сомова дочка выходит. Он меня позвал, хотя мы вроде как поругались. Я подумал… Короче, вот.
Он положил пиджак на стол. Разгладил ладонью, неловко, будто боялся помять.
— Пуговицы нет, — сказал он. — Одной. Я сам пробовал, не получилось. Нитки путаются. Кривая выходит.
Он сунул руку в карман и вытащил пуговицу. Синюю, с четырьмя дырочками. Положил рядом с пиджаком.
Фаина смотрела на пуговицу. В ателье было тихо. Светлана перестала шить. Лидия Аркадьевна держала кружку у рта и не пила.
Семь месяцев. Пуговица пролежала у него семь месяцев. Возле солонки, наверное. Или в ящике. Он не выбросил её.
— Ты её не выбросил, — сказала Фаина.
— Нет.
Он стоял перед ней, большой, растерянный, с опущенными руками. И она вдруг увидела его не тем, кто кричал над котлетами. А мальчиком из фотоальбома Антонины Павловны: стриженый, лопоухий, в школьной форме на размер больше. Который очень боялся, что его не заметят.
— Фая, — сказал он и замолчал. Сглотнул. — Я тогда… Я не то сказал. В октябре. И потом. Я был неправ. Я теперь знаю, кто из нас никто.
Лидия Аркадьевна поставила кружку на стол. Тихо, осторожно, будто в комнате спал ребёнок.
Фаина взяла пуговицу. Покрутила в пальцах. Пуговица была тёплая, он долго держал её в кармане.
Что она должна была сказать? Прощаю? Возвращайся? Уходи? Все слова, которые она когда-то репетировала бессонными ночами, куда-то делись. Остались только иголка, нитка и тёмно-синий пиджак на столе.
Она села за машинку. Нет, не за машинку. Пуговицы пришивают руками. Взяла со стола катушку, подобрала нитку в тон, вдела в иглу с первого раза. Надела мамин напёрсток на средний палец.
Геннадий смотрел, как она работает. Молча. Игла входила в ткань, выходила, снова входила. Крестиком, как учила мама, через все четыре дырочки, потом ножка, обмотать, закрепить.
Фаина откусила нитку. Проверила пуговицу пальцами: держится крепко, намертво.
Она сложила пиджак, аккуратно, рукав к рукаву, и протянула ему.
— Готово.
Он взял пиджак. Прижал к груди, как что-то хрупкое.
— Спасибо, Фая. Сколько я…
— Двести рублей.
Он моргнул. Потом полез за кошельком, достал купюры, отсчитал. Положил на стол. Рука у него дрожала, и он заметил это, убрал её в карман.
— Фая. А может… может, мы как-нибудь кофе попьём? Просто поговорим. Я много чего понял. Правда.
Фаина посмотрела на него. Долго. На серые тени под глазами. На куртку, висевшую мешком. На пиджак, прижатый к груди.
Потом перевела взгляд на окно. Дождь закончился. По стеклу скатывались последние капли, и в них отражалась белая вывеска с тёмно-синими буквами.
— Следующий клиент в три, — сказала она. — Лидия Аркадьевна, выдайте товарищу квитанцию.
Лидия Аркадьевна водрузила очки на нос и полезла в ящик за книжкой квитанций. Медленно. Со вкусом.
Геннадий стоял у двери. Колокольчик над ним молчал, ждал.
— Я позвоню? — спросил он.
Фаина уже сидела за «Чайкой». Повернула маховик. Машинка застрекотала, ровно и громко, на всё ателье.
— Звони, — сказала она, не поднимая головы. — Только днём. Вечером у меня заказы.
Колокольчик звякнул. Дверь закрылась.
Фаина дошила шов до конца, обрезала нитку и сняла напёрсток. Положила его в отсек для мелочей, туда, где он пролежал столько лет.
За окном выглянуло солнце. Светлана снова зашуршала шторами. Лидия Аркадьевна вписала в кроссворд какое-то слово, довольно хмыкнула и отхлебнула остывший чай.
На раскройном столе лежали две купюры по сто рублей. Фаина убрала их в тетрадку в клетку. Записала: «Пуговица. 200». И поставила рядом галочку.
