Тележка стукнула колёсиками о порог веранды в половине девятого утра — раньше автобуса из города и быть не могло, значит, свекровь снова взяла такси и снова будет пятнадцать минут рассказывать, во сколько ей это обошлось, чтоб Стефания прочувствовала жертву. Стефания как раз завинчивала последнюю крышку на компоте и услышала, как две сумки-баула въезжают в сени с тем самым сухим шелестом пустоты, который она за десять лет научилась узнавать спиной.
— Стеша, ты где? Я коротко, у меня давление, — крикнула Зинаида Петровна от двери. — Погреб открывай, я сама разберусь, что мне брать.
Не «здравствуй». Не «как ты тут одна». Сразу — «погреб открывай».
Стефания вытерла руки о фартук и вышла. Свекровь стояла в проёме, в панаме, в босоножках на аккуратную пенсионную ножку, и уже держала в руке список. Настоящий список, на тетрадном листке, с загнутым уголком.
— Здравствуйте, мама.
— Здравствуй, здравствуй. Значит так. Лечо восемь банок, я в том году шесть брала, мало вышло, до марта не дотянули. Огурцы солёные — сколько накрутила? И компот вишнёвый мне отдельно, вишнёвый я больше всего люблю.
— Вишнёвого в этом году немного. Вишню птицы поклевали, я сетку не успела натянуть.
Зинаида Петровна поджала губы и посмотрела на невестку так, будто птиц Стефания подослала лично.
— А чего вишнёвого мало? В прошлом году лучше старалась. Совсем ты, Стеша, разленилась.
***
Разленилась.
Стефания на секунду прикрыла глаза. За окном веранды стояло то самое июльское марево, только уже августовское, выгоревшее, и в этом мареве она провела всё лето одна. Полторы сотки под помидорами. Огурцы, которые надо снимать через день, иначе перерастают в жёлтые дубины. Прополка в четыре утра, до завода, потому что днём земля как сковородка. Смена на фасовке — восемь часов на ногах, таблетки по блистерам, глаза уже не те, к пятидесяти двум мелкий шрифт плывёт. Потом автобус, потом снова грядки до темноты.
А свекровь за всё лето на дачу — ни ногой. «Жара. Давление. Мне врач сказал на солнце нельзя». Зато в конце августа — с тележкой.
— Гере ещё ящик собери отдельно, — добавила Зинаида Петровна, разворачивая список пошире. — У него семья, кормить надо. Лечо ему, компот, огурцы. Ящик хороший собери, не жадничай.
— Гера — это который мой муж? — тихо спросила Стефания.
— Который мой сын, — отрезала свекровь. — И твой муж, да. Что за тон?
Гера. Герман. За десять лет брака он на этой даче был, дай бог, раза три, и все три — с шашлыками, друзьями и фразой «ну ты же любишь ковыряться в земле, тебе в радость». Работал он вахтой на севере, деньги привозил, это правда, спорить грех. Но грядки-то не деньгами полешь.
— Пойдёмте в погреб, мама, — сказала Стефания. — Я вам всё покажу.
***
Погреб у Стефании был хороший, глубокий, ещё свёкор покойный копал. Прохладный, сухой, лампочка под потолком. Спускаешься по деревянной лесенке — и вдоль стен полки, полки, полки. Банки поблёскивают в полумраке, как медали.
Зинаида Петровна спустилась, кряхтя и держась за перила, встала на земляной пол и потянулась было к ближайшей полке — рука привычная, знает, где лечо стоит.
И замерла.
На каждой банке была этикетка. Не покупная — от руки, но аккуратно, ручкой на белом квадратике скотча. И на этикетках были имена.
Свекровь наклонилась, прищурилась.
— «Аня — полола четыре раза», — прочитала она вслух. — Стеша, это что за глупости? Какая Аня?
— Соседка наша, Аня Кузнецова, с четвёртого участка. Приходила помогать, когда я на смене была. Четыре раза полола вот эту грядку. Здесь её доля.
— Доля? — Зинаида Петровна выпрямилась. — Какая её доля, это банки твои!
— «Петровна — привозила рассаду», — Стефания спокойно показала на следующую полку. — Это Валентина Петровна, тёзка ваша почти. Свою рассаду помидорную привезла весной, тридцать корней. Её доля.
Свекровь молчала. Водила глазами по полкам. Имена, имена, имена. «Стефания» — целый ряд, самый большой. И ещё несколько незнакомых.
А потом она увидела свою полку.
Одна банка лечо. Одна. На белом квадратике скотча аккуратным почерком было выведено:
«Зинаида Петровна. За шашлыки 12 июня. Приезжайте полоть — полка вырастет».
***
Тишина в погребе стояла такая, что слышно было, как наверху, на веранде, капает из недокрученного крана.
— Это что? — голос свекрови поднялся на полтона. — Это что такое, я спрашиваю?
Стефания достала из кармана фартука тетрадь. Обычную, в клеточку, восемнадцать листов, обёрнутая в клеёнку, чтоб в погребе не отсырела. Всё лето она её вела — сама не знала зачем, просто записывала, чтоб не забыть, кто когда приходил, кто что привёз, сколько банок вышло с какой грядки.
— Журнал, мама. Кто что делал. Всё записано, с числами. Двенадцатого июня вы приезжали. С Герой, с его друзьями, с гитарой. Мясо на моём мангале, овощи с моей грядки. Уехали в девять вечера, я потом до полуночи посуду отмывала и кострище закапывала. Одна банка лечо — это за тот приезд. По-честному.
— По-честному?! — Зинаида Петровна задохнулась. — Я мать! Я Геру растила! А дача эта, между прочим…
— Дача свёкра покойного. Мне и Гере, пополам. Это я помню.
Свекровь открывала и закрывала рот. Стефания смотрела на неё без злости — злость выгорела ещё в июле, вместе с вишней. Осталась только усталая ясность.
— Доля, мама, — сказала она, — от слова «делать». Все эти годы вы говорили: «моя доля». А доля — это то, что делаешь. Кто делал — у того и полка. Вот и всё. Смотрите записи, там всё сходится, я нарочно с числами.
— Ты… ты меня посчитала?! — Зинаида Петровна прижала руку к груди. — Родную мать — по банкам?!
— А вы меня десять лет считали, — тихо ответила Стефания. — По компотам. «Мало вишнёвого. Плохо старалась». Только я в вашем журнале всегда была должна.
***
Скандал вышел знатный.
Зинаида Петровна поднялась из погреба, забыв про давление, и на веранде дала полную программу. Что невестка бессовестная. Что за копейку удавится. Что Гера узнает — не простит. Что она, мать, вырастившая, выкормившая, теперь у своей же снохи на побегушках и должна какие-то грядки полоть, как батрачка, чтоб заслужить банку лечо в собственной, можно сказать, семье.
Стефания слушала, прислонившись к косяку, и молчала. Она знала эту песню наизусть. Раньше она под неё складывала банки в тележку — восемь лечо, десять огурцов, компоты, отдельный ящик Гере. Складывала и извинялась, что вишнёвого мало.
В этот раз она не складывала ничего.
— Ящик Гере где? — свекровь стукнула тележкой. — Хоть Гере собери, он-то при чём!
— Гера пусть приезжает и собирает сам, — сказала Стефания. — Тяпку я ему покажу, где лежит. За десять лет пора познакомиться.
— Да он тебя!.. — Зинаида Петровна не нашла слов и покатила пустую тележку к калитке. У калитки обернулась. — Ноги моей здесь больше не будет!
— Полка ваша всё равно останется, — сказала Стефания ей вслед. — Вдруг передумаете.
Тележка простучала колёсиками по дорожке. Пустая уехала — как приехала.
***
Гера позвонил вечером. Стефания сидела на крыльце, отдирала со стакана присохший скотч и слушала, как в трубке нарастает.
— Ты что мать унизила? Она рыдает! Ты банки по именам подписала, издеваешься над пожилым человеком!
— Гер, а ты в этом году на даче был?
Пауза.
— При чём тут…
— Двенадцатого июня. Шашлыки. Больше не был. Я всё лето одна, Гер. Ты деньги привозишь — спасибо, правда. Но денег на прополку не хватает, полоть руками надо. Приезжай — соберём тебе ящик вместе. Хоть один раз за десять лет.
— Мне некогда, я работаю!
— И я работаю. Восемь часов на заводе, потом грядки. Разница в том, что тебе за твою работу платят, а мне за мою — говорят, что я разленилась.
Гера бросил трубку. Стефания дочистила стакан и пошла крутить последний компот. Вишнёвого мало — что поделаешь. Птицы.
***
Неделю в семье кипело. Родня подключилась — тётки, кумовья, кто-то даже из Иркутска отзвонился, узнать, правда ли Стеша совсем ума лишилась и мать по банкам пересчитала. Стефания на звонки отвечала коротко: приезжайте полоть, полка вырастет. Половина обижалась. Половина, что интересно, задумывалась.
А потом кипение улеглось, как всегда бывает. Осень, дожди, у всех свои дела. Про банки забыли. Стефания перетаскала свою долю — свою, настоящую, по труду — домой в город, поставила в кладовку, и всю зиму ела лечо без чувства вины. Первый раз за десять лет.
***
В мае, когда снова полезла из земли всякая зелёная жизнь и Стефания перекапывала грядки под помидоры, у калитки стукнуло.
Зинаида Петровна. В панаме. С сумкой — но не с тележкой-баулом, а с обычной, из которой торчала своя, домашняя рассада в стаканчиках.
— Ты неправильно пасынкуешь, — сказала свекровь вместо здрасте, глядя на грядку. — Я приехала показать. Мать всё-таки пятьдесят лет огород держала, чему-то научилась.
Стефания разогнулась, вытерла лоб.
— Показывайте, мама. Тяпка вон, у сарая.
Свекровь поставила стаканчики на землю, покряхтела, повязала фартук — свой привезла, из дома — и полезла в грядку. Пасынковала она, надо признать, ловко. Руки помнили. Час работали молча, потом Стефания принесла воды, сели на крыльцо.
— Банку-то мою не выбросила? — спросила Зинаида Петровна, не глядя.
— Стоит. Одна. Ждёт.
— Ну… — свекровь пожевала губами. — За сегодня ещё одну можно. Я вон сколько напасынковала.
— Можно, — согласилась Стефания. — Я запишу.
***
К июлю на полке Зинаиды Петровны стояло уже пять банок, и она приезжала теперь каждую неделю — «проконтролировать, а то ты без меня всё запустишь». Полола, окучивала, ругалась на птиц, натягивала сетку над вишней сама, лично, чтоб в этом году вишнёвого хватило. За труды свои считала строго и на чужие полки больше не заглядывала.
А в конце июля приехал Гера. Впервые за десять лет не с гитарой, а с лопатой, которую купил в городе, потому что своей у него отродясь не было. Стоял над грядкой, держал тяпку как чужую вещь, тыкал ею неумело в землю, и мать из-под панамы командовала: не так, не так, руки-крюки, весь в отца.
Стефания достала из кладовки новую пачку этикеток и села за стол. Желающих делать долю в этом году прибавилось — соседка Аня привела сестру, Валентина Петровна племянницу, теперь ещё Гера. Она макнула ручку и вывела на первом квадратике, стараясь красиво, с завитком:
«Герман. Прополол две грядки. Начало положено».
Приклеила скотчем, подула, чтоб схватилось, и понесла в погреб — ставить на новую, пустую пока полку.
