Вера переехала к мужу в дом под городом и сразу стала замечать странности: низкие крючки, чашки ручками внутрь, часы, спешащие на десять минут. Она была уверена, что дом не отпустил прежнюю хозяйку. Правда оказалась тише и больнее.
Вера повесила куртку на крючок в прихожей, и крючок оказался слишком низким. Куртка сползла на пол вместе с шарфом.
Она подняла их, огляделась и увидела, что вешалка в этом доме устроена странно: четыре крючка на уровне её бедра, а выше, почти под потолком, ещё два. Низкие были для ребёнка. Это понятно. А высокие кто вешал?
— Тут неудобно, да, — сказал Николай из глубины коридора. Он нёс две её сумки сразу, и шея у него покраснела от натуги. — Я всё хочу перевесить. Руки не доходят.
— Ничего. Я на высокий повешу.
— Там Ларисин.
Он сказал это буднично, как называют адрес. Вера не ответила. Куртка так и осталась у неё на руке, тёплая и тяжёлая, будто кто-то только что подал её обратно.
Ларисин. Через три недели после росписи Вера узнала, что у слова бывает вкус. Металлический, как от монетки под языком.
Она приехала сюда в субботу, в начале октября. Дом стоял в посёлке в сорока минутах от города, добротный, из серого кирпича, с верандой и тёмной крышей. Николаю было сорок шесть. Росту в нём сто восемьдесят три сантиметра, седина у висков пробивалась густо, а на подбородке белел старый шрам, который он трогал, когда не знал, что сказать. Вера трогала косу. Русая, до лопаток, она заплетала её каждое утро и расплетала каждый вечер, с самого детства, как другие чистят зубы.
Ей было сорок один. Двадцать лет она прожила в съёмных квартирах и в одной своей, однокомнатной, которую продала месяц назад. Деньги лежали на счёте. Вера не смотрела на них, но знала, что они там.
— Полина! — позвал Николай. — Выйди, поздоровайся.
Никто не вышел. Наверху скрипнула половица, стукнула дверь.
— Она стесняется, — сказал он.
— Я тоже.
Он улыбнулся, впервые за этот день, и стал похож на того человека, с которым она познакомилась в марте. Он тогда чинил ей кран. Вернее, пришёл по объявлению, поменял прокладку, отказался брать деньги и остался пить чай. Говорил мало. Слушал много. Про жену не сказал ни слова, и Вера узнала о ней только через два месяца, от общей знакомой.
Лариса умерла три года назад. Что-то с сердцем, внезапно, в дороге на работу. Николай не любил об этом говорить. Вера не спрашивала. Ей казалось, что так правильно: если человеку больно, не трогай.
Теперь она стояла в чужой прихожей с курткой в руках и думала, что, наверное, надо было спросить.
— Пойдём, покажу кухню, — сказал Николай.
— Куртку куда?
— Да на любой. Ну, на низкий, если хочешь.
Она повесила куртку на низкий крючок. Колени сами согнулись, пришлось присесть, чтобы петля зацепилась. Так вешают пальто на детей.
Кухня была большая, светлая, с окном во двор и деревянным столом посередине. Пахло гречкой и чуть-чуть яблоками. На подоконнике стоял горшок с геранью, красной, с толстыми стеблями, и листья были тёмные, глянцевые, живые. Рядом лежала сухая лейка с длинным носиком.
— Герань моя, — сказал Николай. — То есть Ларисина. Но поливаем. Я или Полина.
— Красивая.
— Она с девяносто девятого года. Это уже не цветок, а родственница.
Вера улыбнулась, но улыбка вышла кривой, и она отвернулась к шкафу. Открыла дверцу, потому что надо было куда-то деть глаза. На полке стояли чашки: шесть белых, одинаковых, с тонкой синей полоской по краю. Ручки у всех смотрели в глубину шкафа.
Чашки, повёрнутые ручками внутрь. Кто так ставит? Она сама всегда ставила наоборот, ручкой к себе, чтобы взять не глядя.
— Что-то не так? — спросил Николай.
— Нет. Всё хорошо.
Она закрыла дверцу осторожно, двумя пальцами, как закрывают чужой дневник.
В спальне на втором этаже была двуспальная кровать, застеленная серым пледом, и две подушки. Одна лежала ровно, а в другой, с левой стороны, угадывалась вмятина, будто голова только что оторвалась от неё.
Вера стояла в дверях и смотрела на эту вмятину.
Подушки взбивают каждое утро. Это знает любая хозяйка. Но вмятина не исчезала, потому что подушку, судя по всему, не взбивали. И не меняли. Тёмное пятно ткани по центру говорило, что на ней спали. И что спали давно.
— Я тебе левую освободил, — сказал Николай за спиной. — Полку в шкафу. Двух ящиков мало, наверное. Возьми ещё нижние.
— А подушка?
— Что подушка?
— Эта, левая. Она чья?
Он помолчал. Потрогал шрам.
— Моя, — сказал он. — Я просто теперь на левой сплю. Привычка.
Вера кивнула. Она поверила, потому что хотела поверить. Это не одно и то же, и она знала разницу, но день был длинный, а сумки ещё стояли в коридоре.
Вечером они ужинали втроём. Полина спустилась на четвёртом блюде, когда суп уже остыл. Ей было пятнадцать, росту сто семьдесят, чёлка закрывала брови, а на зубах поблёскивали брекеты. Она села на дальний край стола, положила телефон экраном вниз и взяла хлеб.
— Привет, — сказала Вера.
— Привет.
— Я Вера.
— Знаю.
На этом разговор закончился. Николай откашлялся, спросил про школу, Полина ответила — Нормально, — ответила Полина.: «нормально». Вера налила ей чай, и та, не глядя, взяла чашку.
Ручкой от себя, заметила Вера. Подросток держала её, обхватив ладонью весь бок, и ручка торчала вбок, как ненужная.
— Горячий? — спросила Вера.
— Типа.
Полина допила в три глотка, вымыла чашку, поставила в шкаф. Вера проследила взглядом. Ручка легла внутрь. Точно туда, как и у остальных.
Это она ставит? Или кто-то до неё?
— Спокойной ночи, — сказала Полина и ушла, не дожидаясь ответа.
Николай разлил остатки супа.
— Она привыкнет, — сказал он. — Ей нужно время.
— Я понимаю.
— Она Ларису очень любила.
— Я понимаю, — повторила Вера, хотя слово прозвучало как воздух из шарика.
Ночью она не спала. Часы на тумбочке показывали 02:14, потом 03:40. Рядом ровно дышал Николай, и подушка с вмятиной лежала между ними, как третий.
Вера лежала на спине и считала трещинки на потолке. Их было восемь. Она пересчитала. Потом пересчитала снова.
Почему он не сказал про вмятину честно? Почему «привычка»? Она ведь не спрашивала про кровать как про место для призрака, она спросила просто. Да и если бы спросила иначе, что он ответил бы?
В три часа ночи у человека в голове начинают вертеться вопросы, на которые днём не нашлось бы ни сил, ни храбрости. Вера встала, накинула кофту и спустилась на кухню.
В окно светила луна. Горшок с геранью стоял тёмным пятном, и красные цветки казались чёрными. Она налила воды, поднесла стакан к губам и поставила обратно, так и не выпив.
Часы над дверью шли. Круглые, белые, с чёрными стрелками и тонким красным секундником. Вера подняла глаза. 03:20, сказали они.
Наручные у неё показывали 03:10.
Десять минут. Она проверила телефон. 03:10.
Часы спешили. Не на минуту, не на две. Ровно на десять. Это не поломка, поломка так не выглядит. Поломка отстаёт или убегает неровно. А тут кто-то аккуратно перевёл стрелки и оставил.
Вера опустилась на табурет. Спина стала мокрой, а пальцы сами нашли край стола и вцепились в него, пока не побелели костяшки.
Кто-то перевёл часы. Кто-то хотел, чтобы в этом доме всегда было на десять минут позже, чем в мире.
Лариса, подумала она. Она всё время опаздывала, наверное. Или торопилась.
Над ухом тикнул секундник. Вера вздрогнула, хотя вздрагивать было нечего.
На холодильнике висел магнитик в форме жёлтой груши, а под ним листок в клетку. Она подошла ближе. Список. Шариковая ручка, синяя, круглые буквы с наклоном влево. «Зелёный горошек для Полины. Позвонить Зине. Ремень в чистку. Оплатить свет».
Вера прочла дважды. Потом вспомнила, что видела этот почерк. Не здесь. На открытке, которую Николай показывал в апреле: «Коле от Ларисы, с днём рождения». Там тоже были круглые буквы, с наклоном влево.
Но открытка была десять лет назад. А список написан не десять лет назад: бумага ещё белая, не пожелтела, а скрепка на краю блестит.
Лариса умерла три года назад.
Вера отступила на шаг. Ноги сами пошли назад, пока не упёрлись в стол. Что-то тёплое пробежало по затылку и ушло в плечи.
Не может быть, подумала она. Не может быть.
— Ты рано встала, — сказал Николай утром.
— Не спалось.
Он стоял у плиты в серой футболке и жарил яичницу. Вера сидела за столом, обхватив ладонями кружку, и смотрела на список под грушей. Теперь он выглядел безобидно: просто бумажка, просто клетка.
— Коля, — сказала она. — Кто пишет списки на холодильнике?
— Что?
— Вот это. Про горошек.
Он повернулся, глянул на листок, и лопатка у него дрогнула.
— А, это. Ну, это Полина. Она хозяйственная. Я ей денег даю, она закупается.
— Почерк как на открытке Ларисы.
— Девочки в мать пошли, — сказал он быстро. Слишком быстро. — Яичницу будешь?
— Буду.
Вера смотрела, как он взбивает яйца вилкой, и думала: врёт. Не в том, что Полина пишет. В том, что говорит это таким голосом, будто закрывает дверь.
Она съела яичницу. Положила вилку. Встала, чтобы вымыть тарелку, и увидела, что в раковине, на дне, лежит чайная ложка с гравировкой на ручке. «Л. 1998».
Никто не прятал её. Просто лежала. Среди остальных.
Вера взяла её, повертела. Серебро потускнело, а гравировка была свежая, чистая, как будто её часто тёрли пальцем.
— Это Ларисы ложка, — сказал Николай за спиной.
Она не обернулась.
— Мы с ней её на свадьбу получили. От Зины.
— Зины?
— Моей мамы. Зинаиды Петровны. Ты с ней познакомишься в воскресенье.
— Я не знала, что у тебя есть мама.
— Конечно есть. Живёт в посёлке, в доме на краю. Ты думала, я сирота?
— Я думала, ты мне рассказывал.
Он промолчал. Вера положила ложку на стол, и она звякнула тонко, как бокал.
Зинаида Петровна была маленькая, в сто пятьдесят восемь сантиметров, с толстыми очками в коричневой оправе и тяжёлой палкой. Ей было семьдесят два. Она встретила их на крыльце и оглядела Веру с головы до ног, как проверяют спелость дыни.
— Ну, здравствуй, матушка, — сказала она. — Проходи. Чаю налью.
— Здравствуйте.
— Худая ты. Колька, она у тебя худая.
— Мам.
— А что мам? Правда. Ты ела утром?
— Ела, — сказала Вера.
— Врёшь, но ладно. Проходи.
В доме пахло печёным тестом и камфорой. На комоде стояли фотографии в рамках, много, в три ряда, и Вера не стала их разглядывать. Просто знала, что на каждой есть кто-то, кого уже нет.
Николай ушёл во двор с соседом чинить забор. Вера осталась с Зинаидой Петровной на кухне. Свекровь налила чай в чашку с отбитой ручкой, подвинула вазочку с вареньем и села напротив, положив палку на колени.
— Ты, значит, Вера.
— Да.
— Сорок один.
— Да.
— Рожала?
— Нет.
— Жалко. Ну, Полина у тебя есть. Девочка трудная, но золотая. В мать.
Слово «мать» упало на стол, как ложка. Вера опустила глаза в чай.
— Скажите, — начала она и осеклась.
— Говори.
— Вы не против, что Николай женился?
— Против? — Зинаида Петровна рассмеялась хрипло. — Матушка, я три года молилась, чтобы он нашёл кого-нибудь. Он в этом доме как в склепе жил. Дочь одна, он на работе, а дом стоит, как музей. Музей Ларисы Андреевны.
— Музей?
— Ну а как. Всё на местах. Как она положила. Чашки её, часы её, цветок её. Полина каждый день всё протирает и расставляет. Я говорила Кольке: ты бы убрал, а он молчит.
— А часы?
— Что часы?
— Они спешат. На десять минут.
Зинаида Петровна поправила очки двумя пальцами. Посмотрела на Веру долго, прищурившись, и губы у неё чуть дрогнули.
— Это ты у Кольки спроси, — сказала она. — Не моё это дело.
— Почему не ваше?
— Потому что не моё. Пей чай.
Вера пила чай. Он был сладкий, слишком сладкий, и она подумала, что слова бывают такие же: поставишь в чашку, а потом пьёшь и не можешь остановиться.
— Зинаида Петровна, — сказала она тихо. — Мне кажется, в доме кто-то живёт.
— Кто?
— Не знаю. Там вещи. Подушка с вмятиной. Список на холодильнике свежий. Крючки высокие.
— Какие крючки?
— В прихожей. Два, под потолком.
Свекровь отставила чашку.
— Ну так Лариса высокая была, — сказала она. — Сто семьдесят восемь. Ей низко было. Колька всё хотел перевесить, да Полина не даёт.
Вера замолчала. Что-то в ответе было неправильное, и она не сразу поняла что. Потом поняла: Зинаида Петровна говорила о Ларисе спокойно, в прошедшем времени, а о крючках так, будто они ещё нужны.
Вечером Вера нашла в кладовке коробку.
Она искала запасные лампочки. Кладовая была узкая, за кухней, с одним окном и полками до потолка, где лежали банки, мешки с крупой и пакет с пакетами. Коробка стояла в самом низу, картонная, перевязанная бечёвкой, и на крышке карандашом было выведено: «Ларисино. Не трогать».
Вера не тронула. Просто стояла и смотрела. Потом наклонилась и ощутила под пальцами шершавость картона.
Руки сами развязали узел.
Внутри лежали платья. Три, сложенные ровно, с шуршащей бумагой между. Под ними флакон духов, почти полный, с запахом лилии и сладкой пудры. И пачка писем в резинке.
Вера вынула флакон, откупорила, и запах ударил в ноздри так, что она отшатнулась. Это был запах, который она уже чувствовала. В ванной. На полотенце. На подушке.
На подушке с вмятиной.
Она вернула флакон, закрыла коробку и вынесла лампочки, не помня как.
— Ты бледная, — сказал Николай, когда она села в кресло в гостиной.
— Устала.
— Хочешь, поедем домой?
— Мы дома.
Он посмотрел на неё внимательно. Потом отложил газету.
— Вер, что-то случилось?
— Нет.
— Скажи.
— Нет.
— Скажи, — повторил он тише.
Она сжала подлокотник так, что дерево скрипнуло.
— Коля, — сказала она. — Ты когда-нибудь собирался мне рассказать, что в этом доме до сих пор живёт твоя жена?
Тишина встала между ними, плотная, как забор.
— Что? — переспросил он.
— Подушка. Часы. Чашки. Список на холодильнике. Духи в ванной. Я не слепая.
— Вера…
— Я не ревную. Я хочу знать. Я приехала в дом, где всё сделано для другой женщины. Я не хозяйка, я гость. Я это чувствую в каждой мелочи, в каждой, понимаешь?
Он встал. Подошёл к окну. Постоял. Пальцы его потянулись к шраму на подбородке и опустились.
— Это не то, что ты думаешь, — сказал он.
— А что?
— Не могу сказать.
— Не можешь или не хочешь?
— Не мой секрет.
Вера встала.
— Тогда мне нужно переночевать у себя, — сказала она.
— У тебя нет «у себя». Ты продала квартиру.
Фраза прозвучала не как упрёк, а как правда. И от этого было ещё больнее.
— Я переночую в гостевой, — сказала Вера и пошла наверх.
Она лежала в маленькой комнате на узкой кровати и слушала, как внизу ходит Николай. Шаги, пауза, шаги. Потом кто-то спустился по лестнице, легко, быстро. Это Полина. Голос Николая, потом её, глухой. Слов не разобрать.
Вера закрыла глаза. На мокрых ресницах осталась соль.
Она не помнила, как заснула. Проснулась от звука.
Тихий, металлический, где-то внизу. Звон. Один раз, второй. Потом шорох, будто кто-то двигает по столу предметы.
Часы на тумбочке показывали 04:07.
Вера встала. Босые ноги нашли пол, холодный и гладкий. Она вышла в коридор, придержала дверь, чтобы не скрипнула, и спустилась на три ступеньки. Остановилась.
На кухне горел свет. Тусклый, жёлтый, от настенной лампы над плитой. Виднелась спина, тонкая, в серой пижаме, с чёлкой, упавшей на лоб. Полина.
Она стояла у шкафа и переставляла чашки. По одной, аккуратно, ручками внутрь, одну за другой, всё с тем же упорством. Потом подошла к часам над дверью, встала на цыпочки и, придерживая корпус одной рукой, другой перевела стрелки. Я вижу, как двигается минутная, подумала Вера. Назад не идёт, только вперёд, на десять минут.
Потом Полина достала из кармана ручку и вынула из-под магнитика-груши листок. Положила на стол. Подумала. Перечеркнула первую строчку, дописала новую.
Вера спустилась ещё на одну ступеньку.
— Полина.
Девочка вздрогнула, уронила ручку, и та покатилась по столу. Обернулась. Лицо у неё было белое, а глаза широкие, как у зверька.
— Вы что, — сказала она. — Вы чего не спите?
— Услышала.
— А. Ну. Я воду пить.
— Ты чашки переставляла.
— Нет.
— Я видела.
Полина выпрямилась. Плечи у неё поднялись, подбородок вздёрнулся, и Вера впервые увидела в этом лице взрослую. Не девочку, а человека, который держит что-то тяжёлое и не собирается отдавать.
— Это моё дело, — сказала Полина.
— Знаю.
— Тогда идите спать.
— А список?
— Что список?
— Почерк как у твоей мамы.
— Он мой. Я научилась. Давно. Вы чего пристали?
Голос сорвался на последнем слове. Полина закусила губу и отвернулась к окну, и на подоконнике покачивалась красная герань.
Вера подошла медленно. Села на табурет. Положила руки на колени, потому что не знала, куда ещё их деть.
— Я не пристаю, — сказала она. — Я просто хочу понять.
— Что понять?
— Зачем ты это делаешь.
— Что?
— Часы. Чашки. Подушку. Всё это.
Полина молчала. Секундник над дверью тикал, громко, как будто шагал по комнате.
— Вы всё равно не поймёте, — сказала она.
— Попробуй.
— Вы обидитесь.
— Нет.
— Обидитесь.
— Полина.
Девочка повернулась. На щеках блестели две мокрые дорожки, а она их даже не вытирала.
— Я так маму держу, — сказала она. — Вот так. Чтобы дом помнил.
— Что помнил?
— Что она есть.
Вера не сразу нашла слова.
— Но её нет, — сказала она наконец, мягко. — Прости.
— Знаю! — Полина стукнула кулаком по столу, и чашки звякнули. — Знаю, что нет! Я не дура! Но дом же не знает. Он думает, что она сейчас придёт. И если всё стоит на месте, значит, она ещё как бы не совсем…
Она не договорила. Села на пол прямо там, где стояла, обхватила колени и уткнулась в них лицом. Плечи вздрагивали, и из-под чёлки не вырвалось ни звука.
Вера соскользнула с табурета и села рядом. Не обняла. Просто села, плечом к плечу, и дала ей быть.
Часы тикали. Герань шевелилась от сквозняка. За окном просыпались птицы.
— Часы, — сказала Полина глухо, не поднимая головы. — Мама всегда опаздывала. В школу, на работу, на всё. Папа ей ставил часы вперёд, на десять минут, чтобы она успевала. Она знала, и всё равно опаздывала. Это у них была шутка.
— А потом?
— А потом она ушла на работу. В тот день она тоже опоздала. Из-за этих часов у неё вышло, что успевает. А она не успела на маршрутку, пошла быстро, и…
Голос оборвался.
Вера сглотнула. Слюна встала в горле острым краем.
— Это не из-за часов, — сказала она.
— Знаю.
— Нет, ты не знаешь. Ты думаешь, что из-за часов.
— Думаю.
— Это сердце, Полина. Это просто сердце.
Полина подняла лицо. Глаза красные, распухшие, и в них стояло такое одиночество, что Вера отвела взгляд.
— Я не могу их перевести, — сказала девочка. — Если переведу, она как будто совсем… Понимаете? Это же единственное, что мы с папой ещё держим. Только не говорите ему, что я знаю про ту историю. Он думает, что я не знаю.
— Какую?
— Что он тоже себя винит.
Вера закрыла глаза.
Утро выдалось холодным. Вера проснулась в гостевой комнате с головой, налитой водой, спустилась вниз и увидела Николая в прихожей. Он сидел на низком табурете и смотрел на вешалку.
— Рано встал, — сказала она.
— Не ложился.
Она села рядом. Табурет был узкий, пришлось прижаться к нему плечом.
— Полина мне всё рассказала, — сказала она. — Про часы.
Он кивнул. Потёр лицо ладонями, и седина на висках блеснула.
— Я просил её не трогать, — сказал он глухо. — В первый месяц. Хотел всё убрать. Выкинул её щётку, вынул бельё из шкафа. Полина закатила скандал. Первый и последний в жизни. Она кричала, что я хочу стереть маму. А потом замолчала на две недели. Ни слова. Я испугался.
— И ты позволил.
— Я оставил. Это разные вещи.
— И подушка?
— Это правда моя. Но вмятина её. Я так и не смог взбить. Каждый раз брал и клал обратно.
— А список?
— Список пишет Полина. Но я его не трогаю.
— А духи в ванной?
— Это уж Зина. Она Полине капает каплю на подушку по вечерам, чтобы спалось. Они обе так делают.
— Все так делают, — сказала Вера.
— Все.
Стало тихо. Только где-то в стене щёлкнул радиатор.
— Почему ты мне не сказал? — спросила Вера.
— Что?
— Что это не память. Что это жизнь. Ты держишь дом, как держат больного, которого нельзя отпустить. А я приехала и думаю: тут кто-то ещё живёт. Другая женщина. Соперница. А это просто три человека, которые боятся.
— Я думал, ты не вынесешь.
— Чего?
— Что я не отпустил.
— Коля, я не из камня.
— Знаю.
— Тогда почему?
— Потому что ты была такая светлая, — сказал он. — Когда пришла чинить… нет, когда я чинил твой кран. Ты смеялась. А я за три года забыл, как это звучит. Я боялся, что ты узнаешь про мою дыру и уйдёшь. Я не хотел, чтобы ты видела.
Вера посмотрела на него. Седой висок, шрам, широкие плечи, согнутые так, что он казался меньше.
— Я не уйду, — сказала она.
— Правда?
— Не обещаю. Но не сегодня.
Он коротко рассмеялся, больше выдохнул, и рука его накрыла её руку, тёплая и шершавая.
В воскресенье они поехали к Зинаиде Петровне втроём. Полина сидела на заднем сиденье, смотрела в окно и молчала, но уже не так, как раньше. Раньше молчание стояло стеной, а теперь было просто тихим.
Вера обернулась на светофоре.
— Поль, — сказала она. — Хочешь, я в доме кое-что оставлю как есть? А кое-что поменяю?
— Что поменяете?
— Не знаю. Сама решишь. Давай так: ты скажешь, что нельзя трогать, а я не трону.
— А что можно?
— А можно всё остальное.
Полина молчала. На зеркальце заднего вида мелькнули её глаза и тут же исчезли.
— Крючки, — сказала она.
— Что крючки?
— Низкие можно снять. Я уже большая. Только высокие оставьте. Один.
— Один?
— Один из двух. Второй пусть будет ваш.
— Мой?
— Ну, вы же высокая.
— Мне сто шестьдесят четыре.
— Ну, повыше меня была бы, если б я не росла.
Николай хмыкнул, потом закашлялся, потом отвернулся к боковому окну, и Вера увидела, как у него дёрнулась щека.
Вернулись они к вечеру. Дом встретил запахом яблок и тёплого дерева. Вера вошла первой и повесила куртку на крючок. Тот самый, высокий, правый. Он оказался как раз по её плечу, если встать на носки.
— Ну вот, — сказала Полина за спиной. — Ваш.
В спальне Вера остановилась перед кроватью. Левая подушка лежала, как лежала, с вмятиной. Она взяла её, подержала и осторожно, двумя ладонями, положила на кресло у окна.
— Ты что делаешь? — спросил Николай из дверей.
— Не выбрасываю. Просто пусть полежит на свету.
— Вер…
— Это не про стереть, — сказала она. — Это про дать место. Я не хочу её вытеснять, Коля. Я хочу, чтобы мы все как-то поместились.
Он подошёл, взял вторую подушку, свежую, из шкафа, и положил на кровать.
— Хорошо, — сказал он.
— Хорошо.
— Только список на холодильнике Полина пусть пишет. Я за неё в этом не отвечаю.
— Пусть пишет. Я только дополню.
На кухне она открыла шкаф, достала одну чашку и повернула ручкой наружу. Поставила обратно, на второй ряд, с краю. Остальные пять стояли ручками внутрь.
Одна, подумала она. Сначала достаточно. Нет, не достаточно, а пока хватит.
У окна герань качнула листьями. Вера взяла лейку, налила воды и полила её, осторожно, у самого корня. Земля потемнела, напиталась, и красный цветок чуть склонился, как кивнул.
Часы над дверью показывали 19:30, и она не стала спрашивать, сколько на самом деле.
— Вы чай будете? — спросила Полина из дверей.
— Буду.
— Я налью.
Девочка достала чашки. Вера слышала, как стеклянно звякнули две. Потом третья. Одну, ту самую, повёрнутую наружу, Полина взяла последней. Задержала в воздухе. Повертела.
— Ручкой к вам, — сказала она.
— Да.
— Удобно.
— Правда?
— Ага. Не надо искать.
Она налила чай, поставила чашку перед Верой, ручкой вправо, и села напротив. Николай пришёл с веранды, с мокрыми от дождя плечами, сел рядом, и стол вдруг стал тесным и тёплым, как должно быть у стола, за которым едят.
На холодильнике под жёлтой грушей висел листок. «Зелёный горошек. Позвонить Зине. Ремень в чистку». Ниже, мелко, другим почерком, прямым, без наклона, кто-то приписал: «Купить новую лейку».
Полина проследила за её взглядом и ничего не сказала. Только пододвинула вазочку с вареньем и отвернулась к окну, чтобы не видеть, как у Веры дрогнули губы.
За окном падал дождь. Часы шли на десять минут вперёд, и в этом доме у них наконец появилось время, чтобы все успели.
