Утром Галине пришёл список из одиннадцати пунктов: от сервиза до маминой швейной машинки. Автор сообщения: новая жена бывшего мужа. Галина думала три дня и ответила одной фразой. Ни она, ни Яна не ждали, чем это закончится.
Сообщение пришло в 7:12, пока Галина оттирала со столешницы кольцо от кружки. Кольцо не оттиралось уже полгода.
Она взяла телефон мокрой рукой, и экран отозвался не сразу. «Яна Викторовна». Так он и был записан, этот номер, потому что год назад Яна звонила в школу, где Галина вела бухгалтерию, и представилась по имени-отчеству мужа, словно это что-то объясняло. Тогда Галина решила, что это ошибка.
Сообщение было длинным. Она прочла первую строчку и села на табурет, не вытирая руки.
«Галина Сергеевна, здравствуйте. Мы с Виктором всё обсудили и решили, чтобы не тянуть, отправить вам перечень имущества, которое теперь принадлежит мне. Прошу подготовить к вывозу в течение недели. Список ниже».
Потом шли строчки. Сервиз «Мадонна» на двенадцать персон. Кресло-качалка из гостиной. Стиральная машина. Телевизор. Диван, тот, что в большой комнате. Картина с лодками над диваном. Набор кастрюль. Хрустальная ваза. Мультиварка. Швейная машинка «Подольск» с тумбой. Ковёр из спальни.
Одиннадцать пунктов. Галина пересчитала дважды, как будто от этого число могло измениться.
«Теперь принадлежит мне». Она прочла это ещё раз и услышала, как в соседней квартире включили воду. Старая труба загудела, пошла вдоль стены, и стакан на столе тихо дрогнул.
— Мам, ты чего не спишь? — Ксения вышла из комнаты в растянутой футболке с эмблемой университета, щуря один глаз. Ей было двадцать четыре, она работала в логистической компании и вставала по будильнику только в рабочие дни.
— Я давно встала.
— Это видно. Столешницу опять трёшь.
Галина не ответила. Она положила телефон экраном вниз, потом подумала и перевернула обратно. Рука потянулась к очкам на цепочке, нашла их на груди, надела, и буквы стали чёткими до неприятного.
— Что там? — Ксения подошла, заглянула через плечо и замолчала.
Так они стояли с минуту. Холодильник щёлкнул, и снова стало тихо.
— Это что, серьёзно? — голос у дочери стал плоским. — Она тебе пишет, как будто ты кладовщица.
— Это не она. То есть она. Но слова его.
— Откуда ты знаешь?
— «Перечень имущества». Яна такого не скажет. Яна говорит «шмотки».
Галина удивилась, как спокойно это вышло. Внутри что-то уже сдвинулось, не в груди, а глубже, и ровный голос был просто крышкой на кастрюле, под которой начинает кипеть.
— Покажи, — Ксения взяла телефон. Прочла вслух, медленно, как диктор: — Сервиз. Кресло. Швейная машинка. Мам, швейная машинка бабы Зины?
— Да.
— Но она же…
— Знаю.
Она встала, прошла к плите и поставила чайник. Руки сделали это сами, без участия головы. Над плитой висели часы, подарок коллег на сорокалетие, и секундная стрелка шла по кругу с тем же упрямством, что и двадцать лет назад.
Виктор ушёл в марте. Не с чемоданами и хлопаньем дверей, а как уходят люди, которым неловко: взял два пакета с вещами, оставил ключи на тумбочке в прихожей и сказал, что позвонит. Позвонил через четыре дня, чтобы сообщить, что живёт у Яны. Галина тогда спросила, нужны ли ему тёплые носки. Он ответил, что нет. И они оба сделали вид, что это был нормальный разговор.
Сейчас шёл ноябрь. Восемь месяцев она жила в квартире, доставшейся от матери, с дочерью, которая переехала обратно «на время» и осталась. Восемь месяцев не открывала дверцу шкафа, где висели его рубашки, потому что снять их с вешалок означало признать что-то окончательное.
И вот теперь список.
День она прожила как на скользком льду: ровно, осторожно, не оглядываясь. В школе сверяла ведомости, говорила с завучем о ремонте спортзала, ела суп в учительской и улыбалась на шутку физрука. Только раз, в обед, ловила себя на том, что водит пальцем по краю тарелки и считает звуки: шесть, семь, восемь.
Вечером, придя домой, она остановилась в дверях большой комнаты. Диван был светло-серый, с мягкой обивкой, на которой кошка Дымка, умершая два года назад, оставила едва заметную вытертость у подлокотника. Кресло-качалка стояло у окна. Над диваном висела картина: три лодки на сером озере, купленная на выставке в Плёсе в тот отпуск, когда Ксюша ещё ходила в шестой класс.
На картину Галина посмотрела дольше, чем на всё остальное.
В углу стояла швейная машинка. Чёрная, тяжёлая, с позолоченной надписью, наполовину стёртой от многолетних пальцев. Мамина. В выдвижном ящике тумбы, Галина помнила это, лежали катушки с остатками ниток, моток резинки, ножницы с обмотанной изолентой ручкой и ещё что-то, о чём она давно не вспоминала.
Она открыла ящик. Катушки перекатились, зашуршали. На самом дне, в бархатной коробочке, лежал серебряный напёрсток с вмятиной сбоку. Мама носила его на среднем пальце правой руки, и от этого палец у неё был чуть искривлён, как и у бабушки.
Галина надела его. Напёрсток оказался тесноват, но сел.
— Не примеряй, — сказала из дверей Ксения. — Тебе нельзя.
— Почему?
— Потому что ты потом сядешь и будешь шить, а не отвечать.
— Я не умею шить.
— Ты вышивала.
— Это другое.
Она сняла напёрсток и положила в карман домашнего кардигана. Бирюзового, с пятном от борща на правом рукаве, которое не отстиралось и не отстирается. Карман принял напёрсток тихо, как принимает письмо почтовый ящик.
— Как отвечать будешь? — спросила Ксения.
— Пока не знаю.
— А я знаю. Я бы написала: «Яночка, дорогая, в вашем перечне пропущена моя совесть, но она не продаётся».
— Ксюша.
— Ну или про печень.
Галина против воли усмехнулась и сразу устыдилась: не время, не место. Но смех уже прошёл по телу, как короткое тепло, и оставил после себя пустоту, в которую можно было что-нибудь положить.
— Давай поужинаем, — сказала она. — А потом я подумаю.
— Ты не будешь думать.
— Буду.
— Ты будешь печатать, стирать и снова печатать. Я тебя знаю.
— Откуда?
— Мы с тобой одинаковые, мам. Только я ору, а ты потом три дня ходишь по квартире и двигаешь мебель.
Галина промолчала. Дочь была права и в этом тоже, но признаваться не хотелось.
В десять вечера, когда Ксения заснула у себя, а в окнах напротив один за другим гасли жёлтые прямоугольники, Галина взяла телефон и ушла в кухню.
Кружка с отбитой ручкой стояла на столе. Белая, из тех, что выдавали в девяностые на заводе по талонам. Она давно хотела её выбросить, но каждое утро рука тянулась именно к ней.
Печатала долго. «Здравствуйте, Яна». Стёрла. «Яна, вы, видимо, не в курсе». Стёрла. «Уважаемая Яна Викторовна». Фраза выглядела как письмо в налоговую, и Галина закрыла глаза.
За стеной включили телевизор. Тамара, соседка по площадке, шестьдесят восемь лет, всегда смотрела сериалы с выкрученным звуком. Сквозь тонкую стену доносилась чья-то ссора на повышенных тонах и музыка.
Она напечатала: «Я вам не кладовщица». Стёрла. Это было правдой, но правдой для Ксении.
Потом написала три абзаца с юридическими подробностями. Про то, что квартира принадлежит ей по наследству и совместно нажитым не является, про чеки, про дарение. Прочла. Три абзаца уместились на экране, и ни в одном не было ни слова о том, что она на самом деле чувствовала. Стёрла всё, кроме одного.
Персонально мне нужна была другая фраза. Не про закон. Не про вещи.
Над экраном телефона поплыла тень от занавески. Галина встала, налила воду в стакан, и он снова стукнул о кран, дрогнув в руке. Она поставила его на стол. Подержала пальцы на холодном стекле.
Вот тут и пришло. Не мыслью, а будто кто-то сказал сзади.
Она написала одну строчку. Перечитала, не изменив ни запятой. И отправила, пока не передумала.
«Хорошо, Яна, пусть Виктор приедет сам и скажет мне в лицо, что из этого списка купил на свои деньги».
Сообщение ушло. Рядом вспыхнули две серые галочки, потом стали синими.
Прочитано.
Галина смотрела на экран. Он погас сам, и в чёрном стекле она увидела своё лицо: очки на цепочке, седую прядь у левого виска, которую так и не закрасила, потому что Виктор когда-то сказал, что ему нравится.
«Дура», — подумала она беззлобно. И пошла спать.
Ответ пришёл утром, и это был не ответ.
Галина проснулась в 6:20, как всегда в последние месяцы, раньше будильника, и несколько секунд лежала, глядя в потолок. На обоях над кроватью темнело пятно в форме Африки: протечка прошлой зимы. Мама называла её «наше Мозамбик».
Телефон мигал. Одно пропущенное. Номер Виктора.
Перезванивать она не стала. Оделась, выпила чай из той самой кружки, накинула плащ. Лифт опять не работал, и она шла вниз девять этажей, придерживая рукой перила, где краска вытерлась до железа.
На втором этаже в проёме двери стояла Тамара, закутанная в клетчатый платок поверх халата.
— Галочка, доброе утро. Ты мне скажи, лифт-то когда?
— Говорили, в пятницу.
— Говорили! В прошлую пятницу говорили. — Тамара выглянула на площадку, оглядела, не слышит ли кто. — Слушай, а к тебе вчера вечером никто не звонил в дверь? Мужик такой, в куртке.
— Нет. А что?
— Да так. Часов в девять стоял. Звонил долго. Потом ушёл. Я в глазок глянула: твой, по-моему.
— Мой?
— Ну, Виктор. Вроде. Но худой стал. Или это свет такой на лестнице.
Галина стиснула перила. Железо было холодным, а ладонь горячей.
— Спасибо, Тамара Ильинична.
— Да не за что, милая моя. Если что, я дома. Всегда дома.
На улице моросило. Автобус пришёл через двенадцать минут, она села у окна и всю дорогу смотрела на мокрые остановки, на женщину с детской коляской, на мужчину в оранжевом жилете, который что-то чинил на фонарном столбе. Телефон лежал в сумке. Она знала, что он там лежит.
На большой перемене позвонила Нелли.
— Рассказывай. Ксюша мне писала ночью.
— Что писала?
— «Мама получила письмо от рабовладелицы». Это правда?
Галина вышла в коридор школы, где пахло мастикой и жареными котлетами из столовой, и прислонилась к стене рядом с огнетушителем.
— Правда. Одиннадцать пунктов. Диван, сервиз, картина.
— Господи ты боже мой. А швейная машинка?
— И машинка.
— Ёлки зелёные, — сказала Нелли. — Это уже не наглость. Это какой-то спорт. Ты что ответила?
— Одну фразу.
— Какую?
Галина пересказала. Нелли помолчала, и было слышно, как у неё на заднем плане гудит принтер: она работала в нотариальной конторе.
— Знаешь, что я тебе скажу. Ответ у тебя красивый. Но он только начало. Они ж не отступят. Он приедет не один, поверь мне. С бумажками.
— С какими бумажками?
— С любыми. Ты чеки сохранила?
— На диван? Нет. Не знаю.
— Найди. Всё, что есть. Выписки из банка, договор на покупку, переводы. Ты сама говорила, что вы на диван копили вдвоём, а потом ты добавила от продажи маминой дачи.
— Добавила.
— Вот. Это личные деньги. С тебя спрос другой, в отличие от общих.
— Нелли, мне не хочется воевать из-за дивана.
— Тебе не хочется, это я знаю. Но тебе и отдавать не хочется. Просто ты себе в этом не признаёшься.
Галина закрыла глаза.
То, что говорила Нелли, было правдой. Диван действительно не был главным. Главным было слово «теперь». Теперь её. Как будто восемнадцать лет жизни в этой квартире можно было переоформить одним сообщением, как переписывают абонента на мобильной связи.
— Вечером приеду, — сказала Нелли. — Принесу вина. Не спорь.
В шесть вечера Галина стояла на табурете в прихожей и доставала с антресолей картонную папку. Папка была синяя, с завязками, надпись «Квартира. Мебель. Техника» мама вывела на ней ещё до компьютеров, потом Галина продолжила тем же почерком, как приёмная дочь, которая не рискнула менять инструкцию.
Пыль поднялась облаком и осела на плечи. Она чихнула и услышала, как в замке щёлкнул ключ.
— Мам, ты там опять висишь? — Ксения повесила куртку на крючок и посмотрела вверх. — Упадёшь.
— Не упаду.
— Ты в прошлый раз так же говорила, а потом лодыжку неделю прикладывала лёд.
— Держи папку.
Сели на кухне. Развязали тесёмки. Внутри лежали аккуратно подшитые гарантийные талоны, товарные чеки на тонкой выцветшей бумаге, ксерокопия договора из мебельного салона. Галина водила пальцем по строчкам и сверяла.
— Вот, — сказала она. — Диван. Март две тысячи девятнадцатого. Сто двадцать тысяч. Смотри, оплата в два приёма: сорок со счёта Виктора и восемьдесят с моей карты.
— Откуда у тебя восемьдесят? Ты тогда зарплату на карту получала.
— От дачи. Мама оставила, я продала. Деньги лежали на накопительном, потом я их перекинула.
— То есть диван на две трети твой.
— Не «на две трети». Все так не делят.
— Но по документам-то?
— Не знаю по документам. Знаю по совести.
Ксения хмыкнула и взяла другой лист.
— Сервиз.
— Подарок. На годовщину. Мне подарила Нелли с мужем. Ещё когда у неё муж был.
— А кресло?
— Купили в Икее. Давно. Он выбирал.
— А картина?
— Мы вместе.
— А машинка?
Галина не ответила сразу. Она взяла со стола кружку с кольцом на дне, посмотрела, поставила обратно.
— Машинка мамина.
— Значит, вообще не его. И не её.
— Не «значит». Просто не его.
Ксения подняла бровь, но промолчала.
На лестничной площадке хлопнула дверь, раздались шаги, потом звонок. Резкий, короткий, как удар. Мать и дочь переглянулись.
— Это Нелли? — тихо спросила Ксения.
— Нелли звонит дважды.
Звонок повторился. Один.
Галина встала, пошла в прихожую и посмотрела в глазок. Пальцы сами нашли край рукава и сжали, пришлось отпустить их по одному.
На площадке стоял Виктор.
Он был в той куртке, которую она ему покупала три года назад, цвета мокрого асфальта, и стоял слегка боком, будто собирался отойти. Лицо у него стало другим: скулы выступили, под глазами залегли синие тени, которых раньше не было. Лысина блестела под лампочкой.
Она открыла.
— Привет, Галь.
— Здравствуй.
— Можно?
Её первым желанием было сказать «нельзя». Вторым желанием сказать «заходи». Победило третье, стыдливое и бытовое: она посторонилась и жестом показала на коврик.
— Разуваться? — спросил он.
— Как хочешь.
Он разулся. Носок на левой ноге был заштопан, и Галина увидела это раньше, чем успела отвести глаза. Заштопан неумело, большими стежками, чёрной ниткой по серому. Не её штопка.
— Чай будешь?
— Буду.
Они прошли на кухню. Ксения стояла у окна со скрещёнными руками и смотрела на отца так, как смотрят на давно знакомого пса, который однажды укусил.
— Здравствуй, Ксюш.
— Привет.
— Как дела?
— Нормально.
— Работаешь?
— Работаю. А ты?
— Тоже.
Виктор сел на тот стул, где сидел восемнадцать лет, и положил на стол ладони. Ладони у него были большие, с коротко стриженными ногтями. Он оглядел кухню: плиту, полку со специями, календарь с котятами, подаренный соседкой.
— Ничего не поменялось.
— Нет.
— Хорошо.
Галина поставила перед ним чашку. Не ту, с отбитой ручкой, другую, синюю. Он взял её двумя руками, как берут что-то хрупкое.
— Я получил твой ответ, — сказал он.
— Не мой. Я Яне писала.
— Она мне показала.
— И?
— Галь, ну… — Он потёр лоб. — Короче, там вышла какая-то ерунда. Я не просил её писать так.
— А как ты просил?
— Я сказал, что нужно разобраться с мебелью. По-человечески. А она… ну, она вбила себе в голову, она беременная, у неё сейчас эти гормоны…
— Беременная?
— Восемь недель.
Тишина стала такой плотной, что было слышно, как капает кран. Кап. Кап. Ксения у окна повернула голову, и в её лице мелькнуло что-то детское, растерянное, почти испуганное.
— Поздравляю, — ровно сказала Галина.
— Галь…
— Я искренне. Правда.
Она села на табурет, потому что ноги вдруг стали ватными. Сказала себе: «Дыши». Она дышала. Но воздух шёл не туда, куда нужно.
В сорок седьмой год жизни она узнала то, чего так и не смогла дать ему сама, и узнала вот так, за кухонным столом, при дочери, без прелюдий.
В двадцать шесть лет у неё была внематочная. Потом ещё одна беременность, замершая на одиннадцатой неделе. Потом Ксения, поздняя радость, но одна. «Нам и одной хватает», — говорил Виктор. Говорил искренне, она тогда верила. Теперь вспомнила: ни разу после этого случая он не спросил, хочет ли она ещё.
— Это не меняет вопроса о вещах, — сказал Виктор и сам удивился, как фальшиво это прозвучало.
— Нет, — согласилась Галина. — Не меняет.
— Я просто хочу объяснить. Яна сейчас… нервная. Ей нужно, чтобы дом был как дом. Чтобы всё нормально. А у нас съёмная однушка, там ничего нет. Она просит. Я не могу отказать. Понимаешь?
— Понимаю.
— Правда?
— Правда. Только не понимаю, почему мамина швейная машинка попала в «перечень».
Виктор опустил глаза. Пальцы на чашке чуть побелели.
— Это… она сама. Увидела на фотографии. Ты когда-то выкладывала.
— Когда?
— В прошлом году, ты вышивала, и машинка в кадре. Она шьёт, Галь. Она ходила на курсы. Мечтает.
— Мечтает.
— Ну да.
— И ты ей сказал, что можно.
— Я сказал, что поговорю.
— А что ты ей про диван сказал?
Виктор не ответил. Достал платок, высморкался и принялся складывать его квадратиком. Мелкие, неловкие движения.
Галина поняла по этим движениям всё. Он действительно не сочинял список. Он просто не сказал «нет».
— Знаешь, что самое смешное? — Ксения проводила отца до двери и вернулась на кухню. Голос у неё был ровный, но руки подрагивали. — Он даже не пытался врать. Просто сидел и мялся, как школьник.
— Не говори так.
— Как «так»?
— С презрением. Он всё-таки твой отец.
— Мам, он ушёл к девчонке моложе меня на три года.
— Моложе на шесть лет.
— Ещё лучше.
Галина встала, убрала синюю чашку, вымыла, поставила на сушилку. Вода шла горячая, и стёкла окна запотели. Сквозь мутный налёт она видела двор: детскую площадку с покосившимся грибком, два припаркованных такси и жёлтое пятно фонаря.
Она спросила себя, чего хочет. Честно, без позы. Хочет ли, чтобы он вернулся? Нет, давно нет. Хочет ли, чтобы Яна провалилась? Нет, это было бы слишком просто. Хочет ли, чтобы мамина машинка осталась в этой комнате? Да. Да. Да.
Только это «да» было не про машинку.
— Он сказал, что приедет в субботу, — сказала Галина. — С Яной. Забрать то, что мы решим.
— «Мы решим»?
— Я предложила.
— Ты предложила?
— Он просил. Я согласилась.
— Мам! — Ксения хлопнула ладонью по столу так, что подскочила сахарница. — Ты что, сдашься?
— Не сдамся.
— Тогда зачем?
— Хочу посмотреть на неё.
— Зачем?
Галина вытерла руки о полотенце. Полотенце было вафельное, жёсткое от многих стирок, и от него пахло мылом и чем-то далёким, детским.
— Потому что она тоже женщина, — сказала она. — И через восемь месяцев у неё будет ребёнок. А у него заштопанный носок.
— При чём тут носок?
— При том, что штопал он сам.
Ксения открыла рот, закрыла, села.
— Ты его жалеешь.
— Нет. Я его вижу.
В дверь позвонили дважды. Нелли.
Она вошла в прихожую с бутылкой красного и пакетом, в котором угадывались мандарины, и посмотрела на мать и дочь одним взглядом, каким смотрит человек, привыкший читать документы с первой строки.
— Что стряслось? Лица такие, как будто вы нотариуса на кухне нашли.
— Виктор приходил, — сказала Ксения.
— Один?
— Один.
— Ёлки. И что?
— Яна беременна.
Нелли поставила пакет на пол, сняла плащ, тщательно повесила, поправила воротник и только потом прошла в кухню. Налила вино в три стакана, потому что бокалов в этом доме давно не было. Вино красное, густое, с запахом вишни.
— Ладно, девчонки, — сказала она. — Слушайте план.
На этих выходных Галина впервые за долгое время спала плохо. Просыпалась в три, в четыре, в шесть, смотрела на пятно-Африку и считала трещины на потолке. Утром в субботу вышла в халате в большую комнату и долго стояла посреди неё, не включая света.
Сквозь тюль пробивалось серое утро. Кресло-качалка у окна не двигалось. Диван стоял в тишине, как старый зверь. На полке тикали часы с кукушкой, подарок свекрови, которую Галина проводила на кладбище в позапрошлом году и там же рассталась с последней иллюзией, что эта семья вообще была семьёй.
Подошла к швейной машинке. Погладила крышку. Под пальцами остался слой пыли.
— Мама, — сказала она вслух. — Ты бы что сделала?
Тишина.
Мама, Зинаида Фёдоровна, шила всю жизнь. На этой машинке она сшила Галине выпускное платье из занавески, школьный фартук, пальто из перелицованного отцовского. Шила по ночам, когда не хватало денег, и утром приносила в школу бутерброд, завёрнутый в чистую ситцевую салфетку. Если Галина жаловалась на дырявые варежки, мама молча брала иглу и в три стежка делала их лучше новых.
Помнила она и другое. Как мама, уже старая, с тремя таблетками на ладони, сидела за этой машинкой и шила пинетки для будущего внука. Ксюша тогда была ещё в проекте, и Галина сама не знала, что беременна.
— Мам, — повторила она. — Я не хочу её отдавать.
И услышала вдруг в голове мамин голос, резкий, без лишней нежности: «Галка, вещь это вещь. Руки решают».
Она присела на корточки и выдвинула ящик. Напёрсток лежал в бархатной коробочке на месте: она вернула его вчера.
В дверь позвонили в одиннадцать. Короткий звонок, потом ещё один, неуверенный.
Галина поднялась, одёрнула кардиган, глянула в зеркало. Седая прядь, очки, бледное лицо. Ничего особенного. Нормальная женщина сорока семи лет.
Она открыла.
На площадке стояли двое. Виктор в той же куртке, с папкой под мышкой. И рядом девушка в ярко-жёлтом пальто, очень короткая стрижка, длинные ногти покрашены в бежевый, взгляд прямой и испуганный одновременно, как у человека, который приготовился к драке и вдруг увидел накрытый стол.
— Здравствуйте, Галина Сергеевна, — сказала она.
— Здравствуйте.
— Я Яна.
— Я знаю.
Пауза. В глубине квартиры скрипнула дверь: Ксения вышла из комнаты и остановилась в коридоре.
— Можно войти? — спросила Яна.
— Проходите. Обувь можно не снимать, у меня пол грязный.
— Нет, я сниму.
Она наклонилась, расстегнула молнии на сапожках. Живот пока не был заметен, но двигалась Яна осторожно, как будто несла что-то внутри чашки. Галина смотрела, как она вешает пальто на крючок рядом с Ксениной курткой, и почему-то именно эта мелочь, пальто на её крючке, кольнула сильнее, чем всё письмо.
Они прошли на кухню. Виктор сел на своё место. Яна села рядом, на краешек. Положила на стол телефон экраном вниз. Папку Виктор положил рядом.
Галина поставила чайник.
— Чай? Кофе?
— Воду, если можно, — тихо сказала Яна.
— Можно.
Налила в стакан. Стакан стукнул дном о кран, и вода плеснула через край. Яна молча взяла салфетку и вытерла стол.
— Спасибо, — сказала Галина.
— Не за что.
Они смотрели друг на друга впервые вблизи. Галина разглядела мелкую россыпь веснушек у переносицы, тонкую ниточку шрама над бровью, серёжки-гвоздики из дешёвого серебра. Девчонка. Совсем девчонка. И у неё дрожал подбородок.
— Я хотела… — начала Яна и осеклась. — То есть, я должна…
— Яночка, — вмешался Виктор.
— Подожди.
Она повернулась к Галине.
— Я хочу извиниться. Письмо вышло… неправильное. Я писала его не сама. То есть сама, но с чужих слов. Витя продиктовал половину. Я набирала в метро и не думала.
Галина молчала.
— Он сказал, что вы согласны. Что вам не нужны вещи. Что вы всё равно собираетесь переезжать к дочери.
— Я ничего подобного не говорила.
— Я теперь вижу.
Виктор побледнел. Лицо его стало серым, как бумага, и он поднялся, пытаясь что-то сказать, но Яна даже не взглянула на него.
— Сядь, — сказала она. Ровно. Без нажима.
Он сел.
— Я не знала, что машинка ваша мама, — сказала Яна. — Он сказал, что просто «стоит в углу».
— Она стоит в углу.
— Но это же не просто…
— Нет.
Виктор кашлянул.
— Девочки, давайте без драм, — бодро начал он. — Я думал, вы быстро договоритесь. Мебель, она на то и мебель. Я там денег вложил…
Галина достала из-под стола синюю папку и открыла на нужной странице.
— Вот диван, — сказала она, подвигая лист к Яне. — Оплата в два приёма. Сорок тысяч со счёта Виктора, восемьдесят с моей карты. Деньги мои, от продажи маминой дачи. Можешь посмотреть дату и сумму.
Яна взяла лист. Читала долго, шевеля губами. Дошла до конца, вернулась к началу.
— То есть Витя заплатил треть.
— Треть.
— И сказал мне, что диван «наш».
— Он сказал, что общий. Так и есть. Просто доли разные.
— Витя.
— Яна, ну это формальность, — заговорил Виктор, и голос у него стал высоким, чужим. — Какая разница, кто сколько заплатил? Мы в браке жили.
— Жили, — кивнула Галина. — Поэтому диван общий. И вы с Яной можете его забрать. Я не против. Но за долю, которую вносила я. По справедливости.
— Сколько?
— Восемьдесят тысяч.
Виктор поперхнулся.
— Ты смеёшься?
— Нет.
— Но у нас нет таких денег!
— Тогда не берите.
Повисла тишина. Ксения привалилась к косяку в дверях. Нелли, обещавшая быть на связи, не писала: ждала сигнала.
— Кресло, — сказала Галина. — Купили вместе, из общих. Забирайте, если хотите. Телевизор забирайте, он мне не нужен. Сервиз это подарок, лично мне, но Яна, если он вам нравится, возьмите. Нелли не обидится.
— А стиральная машина? — тихо спросила Яна.
— Её не вывезешь из ванной без сантехника. И она ещё работает. Но если вам в съёмной квартире нужна, я не против поменять на новую в рассрочку, это моё предложение.
— А картина?
— Картину я оставлю.
— Хорошо.
Яна не спорила. Она записывала что-то в телефон большим пальцем, склонив голову, и вдруг Галина заметила, как эта девочка чуть побледнела и положила другую руку на живот. Не демонстративно. Просто положила.
— Вам плохо? — спросила Галина.
— Нет. Немного тошнит. Вчера ничего не ела.
— Хлеб есть. Сухарики. Съешьте.
— Я не…
— Съешьте.
Галина достала из шкафа пачку ржаных сухарей, высыпала в миску. Яна взяла один, откусила, пожевала, и глаза у неё заблестели.
— Простите, — прошептала она в сторону. — Я не должна была.
Галина села. Руки лежали на столе, одна поверх другой. Пальцы то находили край скатерти, то отпускали.
В этот момент ей захотелось сказать много. Что она, Галина, видела, как этот человек за восемнадцать лет не вынес ни одного мусорного ведра добровольно. Что он храпит. Что он не умеет просить прощения. Что жить с ним можно, но только если не ждать, что он вспомнит день рождения.
Но она не сказала ничего.
Вместо этого встала, подошла к окну и некоторое время смотрела на двор. Там на детской площадке женщина в красной куртке раскачивала малыша на качелях, и малыш хохотал.
— Яна, — спросила она, не оборачиваясь. — Вам Виктор сказал, что у нас был ещё ребёнок?
— Нет.
— Не один.
— Галя, — предупреждающе сказал Виктор.
— Двое. Первого я потеряла на двадцать шестом году. Второго на одиннадцатой неделе. Потом родилась Ксения. Он знает, как это бывает.
Тишина.
— Я не говорю это, чтобы вас испугать. Просто чтобы вы знали, что можно спрашивать. Вы можете спросить у него что угодно. Он ответит. Не сразу.
— Зачем вы мне это говорите? — голос Яны стал совсем тихим.
— Не знаю.
Галина повернулась. Яна сидела, держа сухарик двумя пальцами, и слёзы стекали по щекам беззвучно, как у человека, который слишком давно держался.
— Он мне говорил, что вы холодная, — сказала Яна. — Что вы никогда его не слушали. Что дома вечная тишина. Что вы разучились говорить.
— Возможно, он прав.
— А вы не холодная.
— Не знаю, какая я.
— Вы налили мне воды. Заставили поесть. Вы…
Яна замолчала, достала из кармана салфетку, вытерла лицо.
— Простите. Я хотела прийти со списком, а пришла с гормонами.
Виктор открыл рот, но Ксения вдруг заговорила из дверей. Спокойно, почти буднично.
— Пап, ты бы вышел покурить.
— Я не курю.
— Вот именно. Выйди, постой на площадке.
— Ксюша…
— Пап.
Он вышел. Дверь прикрылась беззвучно.
Три женщины остались в кухне.
— Что ж, — сказала Нелли, когда в замке повернулся ключ. Она вошла без звонка, будто знала, что именно сейчас её появление уместно. — Я смотрю, у вас чаепитие. Можно присоединиться?
— Нелли, это Яна, — сказала Галина.
— Знаю. Здравствуйте. Нелли Борисовна, подруга дома.
— Здравствуйте.
Нелли кивнула, поставила на стол пакет с мандаринами, села.
— Я тут бумаги принесла. На случай, если понадобятся. Но, по-моему, они не понадобятся.
— Почему? — спросила Яна.
— Потому что вы не воевать пришли. Я это вижу. Вы пришли, потому что вас подставили.
— Меня не подставили. Я сама…
— Яночка, — мягко сказала Нелли, — сколько вам лет?
— Тридцать один.
— А ему сорок девять. Он вас старше на восемнадцать. Он умеет формулировать. Вы не обязаны были знать.
Яна уставилась в стол.
— Знаете, что самое страшное? — сказала она. — Я думала, что вы враг. Все вокруг говорили, что бывшие жёны вредные, мстительные. Что они пишут гадости, портят нервы. А вы налили мне воды.
— Вода бесплатная, — сказала Галина.
— Вы поняли, о чём я.
— Поняла.
Она подошла к швейной машинке, стоявшей в большой комнате, и вернулась на кухню с бархатной коробочкой. Поставила на стол, открыла.
— Это моей мамы. Серебряный напёрсток. Она носила его на среднем пальце, видите, вмятина сбоку? Она в войну его нашла на пепелище. Не знаю, чей он был до этого.
Яна взяла коробочку обеими руками.
— Красивый.
— Нет. Просто старый.
— А почему вы его мне показываете?
Галина посмотрела на неё. Долго. Так смотрят, когда решают не вопрос, а себя.
— Потому что машинку я вам отдам.
В кухне стало очень тихо. Нелли подняла брови. Ксения перестала жевать мандарин.
— Мам, — сказала Ксения.
— Подожди.
— Что значит «отдам»? — осторожно спросила Яна. — Я не… Я же не прошу… Я бы никогда не взяла у вас…
— Вы не берёте. Я отдаю. Это разные вещи.
— Но почему?
— Потому что мама шила на ней для чужих детей, пока своя не выросла. И потому что ребёнок, который родится в вашей съёмной однушке, должен спать в тёплом. А вы шьёте. Витя сказал.
Яна заплакала громче.
— Только одно условие, — продолжила Галина.
— Какое?
— Отнесите её не в «подарок от бывшей». Отнесите её как свою. Сошейте первое, что получится. Не показывайте мне. Не рассказывайте. Просто сошейте.
— Обещаю.
— И не называйте это «моё теперь».
Яна кивнула, прижимая ладонь ко рту. Плечи её вздрагивали.
Нелли встала, поставила чайник заново и тихо вышла к окну: делала вид, что изучает занавеску.
Галина вернула коробочку на стол. Вынула напёрсток. Серебро блеснуло в тусклом свете лампы. Она надела его на средний палец правой руки, теперь он сидел уже плотнее, чем в первый раз, и она почувствовала холод металла под ногтем.
— Напёрсток я оставлю себе, — сказала она.
— Конечно, — выдохнула Яна.
— Если захотите, я научу вас им пользоваться.
— Правда?
— Правда. Правильно держать иглу. Мама учила меня пять минут и объяснила всё.
Виктор стоял на площадке и смотрел на лампочку. Когда дверь открылась и Галина сказала «заходи», он вошёл как человек, которого вызвали к директору.
В большой комнате уже был сдвинут стол. Диван Галина решила оставить на месте. Яна не спорила. Кресло-качалку и телевизор Виктор унёс сам, вместе с таксистом, которого вызвала Ксения. Картина осталась на стене. Три лодки на сером озере, чуть покосившиеся, как всегда.
Машинку несли вдвоём: Виктор и таксист. Тумбу пришлось развинчивать. Ящик Галина вытащила сама, просмотрела, что в нём, и вернула на место с катушками и ножницами. Только коробочку с бархатом положила в карман кардигана.
— Не уроните, — сказала она.
— Не уроним, — ответил Виктор и поймал её взгляд.
В его глазах было что-то, чему она долго не могла дать имя. Не раскаяние. Раскаяние шумное, оно просит оправданий. Здесь была усталость человека, который понял, что в доме, куда он вернулся бы, его бы никто не встретил так, как встретили тех, кого он привёл.
— Галь, — начал он.
— Не надо.
— Я хотел сказать…
— Я знаю, что ты хотел сказать. Не говори. Мне будет легче.
Он кивнул. Постоял ещё секунду в дверях, потом опустил голову и пошёл вниз по лестнице вслед за таксистом, держа в руках серую сумку с телевизионным пультом.
Яна задержалась.
— Галина Сергеевна. Можно я вам позвоню? Потом. Не сегодня. Когда будет… если будет повод.
— Позвоните.
— Я боюсь.
— Чего?
— Что вы ответите одной фразой.
Галина вдруг рассмеялась. Коротко, по-настоящему, с хрипотцой, от которой в груди стало тепло и немного больно.
— Я постараюсь ответить длиннее.
Яна улыбнулась сквозь слёзы, надела жёлтое пальто, застегнула. На пороге обернулась.
— А как вы догадались, что мне нужна именно машинка?
— Не догадалась. Я просто знаю, как выглядит человек, у которого есть руки и нет дома.
Яна кивнула, как будто это был ответ на другой, более давний вопрос. И вышла.
Дверь закрылась.
Вечером, когда ушла Нелли, оставив после себя запах мандариновой кожуры и недопитую бутылку, а Ксения закрылась у себя и включила тихую музыку, Галина встала в большой комнате.
В углу было пусто. Остался светлый прямоугольник на обоях, где стояла тумба. Рядом лежала пыль, совершенно ровная, нетронутая.
Она села на пол. Прислонилась спиной к дивану, вытянула ноги. В кармане кардигана звякнул напёрсток. Она достала его, повертела между пальцами. Вмятина сбоку была тёплой от её руки.
— Мама, — сказала она. — Ты, наверное, сердишься.
Тишина ничего не ответила. Но где-то в доме, у соседей, хлопнула дверь, и по лестнице протопали детские ноги.
Галина закрыла глаза.
В памяти вдруг всплыло: мама в этой комнате, ещё живая, на коленях у неё на подоле лежат пинетки. Белые, с голубой каймой. «Для внука», — говорила она. Тогда Галина ещё не знала, что внука не будет.
Так вот что она отдала сегодня. Не машинку. Эти пинетки.
И вдруг поняла: так даже лучше. Лучше, чем лежать на дне ящика и ждать, когда кто-нибудь выбросит вместе с остальным мусором.
Она открыла глаза. Надела напёрсток на палец и, глядя на светлый прямоугольник на обоях, произнесла вслух:
— Хорошо.
Одно слово. Не фраза даже.
На кухне в раковине стояла кружка с отбитой ручкой. Галина встала, прошла, взяла её, подставила под кран. Вода потекла тонкой струйкой. Она потёрла пальцем тёмное кольцо на дне. Оно поддалось. Не сразу, но поддалось.
Потом поставила кружку на полку дном вверх и выключила свет в кухне. Один раз. Не возвращаясь проверить.
В декабре, в самый тёмный день недели, когда ранние сумерки уже в четыре часа дня стирают двор, пришло сообщение.
Номер был тот же. «Яна Викторовна». Галина стояла в прихожей, снимая сапоги, и телефон дзынькнул в сумке коротко, привычно.
Она достала его и открыла.
В сообщении была фотография. Крошечная шапочка из белой фланели, с голубой каймой, чуть кривоватая, с неровным швом. Рядом лежала катушка ниток и, на краю кадра, чёрная тяжёлая машинка с позолоченной надписью, наполовину стёртой.
Подписи не было.
Галина смотрела на экран, не двигаясь. Ксения вышла из комнаты, увидела мать с одним сапогом в руке и молча подошла.
— Что там?
Галина протянула телефон.
Ксения посмотрела, помолчала, потом улыбнулась, но улыбку не выпустила, оставила внутри.
— Ты ответишь?
— Отвечу.
— Что?
Она сняла второй сапог, поставила рядом с дочерниными ботинками, подошла к зеркалу и поправила очки на цепочке. Седая прядь у виска лежала ровно. Из кармана кардигана выглянул край бархатной коробочки.
Галина напечатала: «Шов у горловины лучше потянуть назад. Покажу, как». И отправила.
Сообщение ушло. Две серые галочки.
Она положила телефон на тумбочку и пошла ставить чайник.
