– Мама, мы в субботу приедем? – Юлькин голос звучал бодро и ровно, без вопросительной ноты. Не спрашивала – ставила перед фактом.
Я перебирала трикотажную горку на веранде, выискивая старые футболки для тряпок, и зажала телефон плечом.
– Приезжайте, конечно. Ты, Юль, предупреждай заранее только, я пирог поставлю.
– Ой, мам, ну ты же меня знаешь, вечно в последний момент собираюсь. Да, и ещё… Дима хочет своих родителей взять. Они на даче сто лет не были, воздухом подышать. Буквально на пару часов. Ты не против?
Я сложила футболку с вытянутым воротом пополам и замерла. С моими родителями мы виделись три-четыре раза в год, хотя жили в одном городе. Сваты – люди хорошие, спору нет, но дача у меня не резиновая. Четыре человека в доме шестидесяти квадратов – уже тесновато. Но Юлька так просила, что я не отказала.
– Ладно, – сказала я. – На пару часов.
В первую субботу они действительно пробыли недолго. Приехали к двум, выпили чай с песочным пирогом, посидели на веранде. Отец Димы, Сергей Иванович, рассказывал про свои посадки огурцов, я показывала клумбы. Всё прошло мило, спокойно. Уехали в шесть.
Через месяц ситуация повторилась. Потом ещё раз. Потом ‘пара часов’ растянулась до ужина, и Юлька шепнула мне на кухне, когда я резала помидоры для салата:
– Мам, можно они у тебя заночуют? А то Сергею Ивановичу тяжело два конца в один день, спина болит.
Я кивнула. Спина есть спина, мне ли не знать. Полгода назад спину прихватило так, что я неделю с постели встать не могла, Юлька ездила через день, продукты привозила. Так что я понимала.
Они остались на ночь. Я постелила им в дальней комнате на втором этаже, а сама легла внизу.
Утром, когда я проснулась, на кухне уже грелся чайник – Людмила Викторовна, мать Димы, жарила оладьи.
– Ой, вы не подумайте, Анна Степановна, – обернулась она ко мне, помахивая лопаткой, – я просто хотела помочь. Вы спите, а мы тут уже проснулись, вот я и решила…
На столе стояло блюдо с румяными оладьями, банка моего смородинового варенья, открытая не мной, и три чашки. Моя любимая кружка с незабудками исчезла. Она нашлась через полчаса – её унёс Сергей Иванович на второй этаж, потому что ‘там как раз не хватало во что чай налить’.
Я ничего не сказала. Сваты всё-таки.
За полгода ‘пара часов раз в месяц’ стали обычным делом. Каждую пятницу вечером Юлька звонила:
– Мам, мы завтра с Димиными приедем. Людмила Викторовна шашлык хочет, я куплю мясо.
И я покупала картошку, овощи, зелень, ставила опару для хлеба, потому что Сергей Иванович обожал домашний хлеб, а Людмила Викторовна говорила: ‘У Анечки он какой-то особенный получается, воздушный’. Я стала печь по три буханки за выходные, потому что одну они съедали сразу, а две увозили с собой.
Потом они начали приезжать без предупреждения. Просто в субботу в десять утра я слышала шум мотора за воротами, выглядывала в окно и видела машину Димы.
– Мы тут подумали: чего дома сидеть? Погода хорошая, дай, думаем, к бабе Ане съездим.
Баба Аня. Это я-то. Мне шестьдесят лет, из которых последние пятнадцать я работала в заводской бухгалтерии и ни разу не чувствовала себя ‘бабой’. А теперь стала.
Я не успевала за собой. В пятницу после уборки я валилась с ног, а к вечеру воскресенья мой дом напоминал гостиницу, через которую прошла смена постояльцев. Наволочки – четыре штуки, полотенца – шесть, потому что Людмила Викторовна любила отдельное для лица и отдельное для тела. Постельное бельё я меняла каждую неделю.
Однажды в субботу я сидела на табурете в углу веранды, сложив руки на коленях, и смотрела, как Людмила Викторовна пересаживает мою герань.
– Ей тут темновато, Анечка, вы не находите? Надо поближе к свету.
Я хотела сказать, что эта герань стоит на этом подоконнике девять лет и цветёт каждое лето шапками, но промолчала. Во-первых, не хотелось скандала при дочери. Во-вторых, внутри скребло привычное: неудобно, ты же хозяйка, должна быть гостеприимной.
В то воскресенье они уехали поздно. Я вышла на порог проводить. Юлька чмокнула меня в щёку, Дима кивнул, Сергей Иванович грузил в багажник трёхлитровую банку моих маринованных огурцов – ‘вы же всё равно столько не съедите, Анна Степановна’. Я смотрела, как за машиной оседает пыль на дороге, и чувствовала внутри глухую, тягучую пустоту.
В понедельник я решила, что хватит. Позвонила Юльке.
– Юль, нам надо поговорить.
– Что случилось, мам?
– Ничего страшного, просто… давай вы с Димой будете приезжать, когда хотите, ты же дочь. Но родителей его – давай пореже. Я устаю. У меня дом – не пансионат.
В трубке замолчали. Потом Юлька сказала неестественно бодро:
– Мам, ну ты чего? Они же тебя любят. Людмила Викторовна тебя так хвалит всегда, говорит, какая у Димы тёща золотая.
– Золотая тёща, – повторила я. – Только эта тёща по воскресеньям пластом лежит и спина болит так, что ни согнуться, ни разогнуться. А у меня на неделе свои дела: у меня огород, заготовки, клубника опять же. Я не девочка уже.
– Ну мы же помогаем!
– Кто помогает? Вы? Юль, я вас кормлю, стираю за вами, постели меняю. Какая помощь?
Я услышала, как она вздохнула. Потом сказала, что поговорит с Димой, и положила трубку.
На следующий день, во вторник вечером, они приехали вдвоём. Без предупреждения. Я как раз была в рабочей одежде, выпалывала мокрицу вдоль забора. Увидела машину и обмерла: опять? Но нет, вышли только Юлька и Дима.
Мы сели на веранде. Чай я не предлагала.
Дима начал без предисловий. Он сидел, откинувшись в плетёном кресле, смотрел на меня спокойно, уверенно.
– Анна Степановна, Юля мне передала. Я хочу понять, в чём дело. Вы говорите, устаёте. Но что значит ‘устаю’? Вы на пенсии. У вас дом, участок, вы целый день сама себе хозяйка. Вам что, жалко, если раз в неделю приедут пожилые люди, подышат воздухом?
Я смотрела на него и не узнавала. Это был тот самый Дима, который семь лет назад просил у меня разрешения жениться на Юльке? Тот самый, с которым мы вместе выбирали рассаду для его первого балкона? Он говорил со мной, как начальник с провинившейся сотрудницей.
– Дима, – сказала я тихо, – я не говорила, что им нельзя приезжать. Я просила сократить визиты. Раз в месяц – это не наказание. Это то, о чём мы договаривались с самого начала.
– Но они же вам не мешают! – Он развёл руками. – Людмила Викторовна, между прочим, в прошлый раз полы на кухне вымыла. Вы видели?
– Я не просила её мыть полы. Я вообще никого не прошу мыть полы в моём доме. Я прошу считаться с моим укладом.
Дима усмехнулся. Не зло, скорее снисходительно.
– Анна Степановна, вы поймите, семья – это когда делятся. У вас большое пространство, дом, воздух. Мои родители живут в двушке на пятом этаже без лифта, Сергей Иванович с больным коленом с трудом спускается по лестнице. Им нужен отдых. Неужели вам сложно потерпеть один день в неделю?
– Один день, – повторила я. – А кто считает эти дни? Ты считаешь? Я считаю. И насчитала – почти каждые выходные за последние полгода. И это не ‘один день’, это пятница с вечера, суббота полностью, воскресенье до обеда. Итого два с половиной дня. Каждую неделю.
Он переглянулся с Юлькой. Дочь сидела молча, уставившись в стол. Её молчание било меня больнее Диминых слов.
– Знаете, как это называется? – Дима наклонился вперёд, упёрся локтями в колени. – Это называется эгоизм. У вас нет души, Анна Степановна. Я думал, вы другой человек. А вы оказываетесь… эгоистка, которая сидит на своей даче и считает, кто сколько раз приехал.
Эгоистка. У которой нет души.
Я посмотрела на Юльку. Она подняла глаза, но тут же отвела. Лицо бледное, молчит. Её муж только что назвал её мать равнодушной эгоисткой, и она промолчала.
Внутри оборвалась последняя нитка.
Я встала. Ноги держали плохо, но я заставила себя стоять ровно.
– Дима, я прожила шестьдесят лет. Из них тридцать пять я проработала на одном месте. Я состояла в браке почти тридцать лет, и я ни разу не слышала от мужа, что я эгоистка. Ты пришёл в мою семью семь лет назад. Я тебя приняла как сына. А сейчас ты говоришь мне, что у меня нет души. Хорошо. Пусть будет так. Дача моя. Я купила её на свои деньги пятнадцать лет назад, когда ты ещё в институте учился. И я имею право решать, кто и когда сюда приезжает.
Дима откинулся обратно. Лицо у него стало жёстким.
– Понятно, – сказал он, поднимаясь. – Значит, дача ваша. И мы тут гости. Ладно. Юля, пойдём.
Он развернулся и пошёл к калитке. Юлька замешкалась, схватила со стула свою лёгкую куртку, бросила на меня быстрый, растерянный взгляд.
– Мам, ну зачем ты так…
– Я как?
– Ну мы же одна семья…
– Семья – это когда вместе, Юль. А когда одни приезжают, отдыхают, едят, оставляют после себя горы белья и грязной посуды, а другие трудятся без выходных – это называется эксплуатация. И про то, что я эгоистка, – это ты ему позволила сказать. При тебе. И ты не заступилась.
Она закусила губу. В глазах блеснуло что-то, то ли слёзы, то ли обида. Но она ничего не ответила. Дёрнула плечом, повернулась и пошла следом за мужем.
Машина уехала.
Я сидела на веранде одна. На столе стояли три пустые чашки – моя, Юлькина и Димина. Я смотрела на них и думала: а что, собственно, изменилось? Я сказала правду. Впервые за полгода я сказала то, что думаю, и меня назвали эгоисткой. Не за дело – а просто за то, что я отказалась быть удобной.
Телефон молчал три дня. Я пыталась звонить Юльке – она сбрасывала. На четвёртый день я набрала снова, уже без надежды, но она ответила. Голос был сухой, чужой.
– Привет, мам. Извини, не могла говорить. Слушай, Дима сказал, что пока ты не извинишься перед его родителями, мы не приедем.
– За что извиниться?
– За то, что ты выгнала их, по сути.
– Я их не выгоняла. Я попросила приезжать пореже. И разговор был не с ними. Разговор был с тобой и с Димой.
– Для него это одно и то же. Он считает, что ты обидела его семью. Людмила Викторовна плакала, когда узнала.
Я закрыла глаза. Людмила Викторовна плакала. Интересно, что именно ей рассказали? Что я – равнодушная старуха, которая пожалела для них кусок хлеба и глоток воздуха?
– Юль, ты сама-то как думаешь? – спросила я тихо.
– Я не знаю, мам. Я между вами.
– Ты не между. Ты – его жена. Но ты и моя дочь. И когда он называет меня эгоисткой, это не только про меня. Это про тебя тоже. Потому что ты – моя дочь. И если я эгоистка, то что тогда ты?
В трубке стало тихо. Я слышала её дыхание – частое, неровное.
– Я перезвоню, – сказала она и отключилась.
В пятницу никто не приехал. Впервые за долгое время.
Я проснулась в семь утра, сварила себе кашу, съела её на веранде, глядя на мокрые от росы кусты смородины, и вдруг поняла, что мне не нужно никуда бежать. Не нужно ставить опару, не нужно менять постель в гостевой комнате, не нужно переживать, что холодильник не резиновый, что снова закончится моя любимая заварка, потому что Людмила Викторовна заваривает по четыре чайника за день. Тишина. Птицы. Шмель в пионах.
Я взяла лейку и пошла в огород. Через час позвонила соседка, попросила укропа для засолки. Мы стояли у калитки, болтали, и я вдруг поняла, как давно мне не было так спокойно.
В воскресенье вечером позвонила Юлька. Голос был уставший, но не враждебный.
– Мам, мы приедем в следующие выходные? Без Диминых родителей. Просто я, Дима и дети.
Я помолчала.
– Приезжайте. Но, Юль, если я снова услышу что-то вроде ‘эгоистка’, разговор будет короткий. Ты меня знаешь.
– Я понимаю, мам.
– Нет, ты не понимаешь. Ты думаешь, я из-за обиды. А я не из-за обиды. Я из-за того, что устала быть удобной. Мне шестьдесят лет, и я, знаешь, наконец поняла: лучше быть ‘эгоисткой’, чем бессловесной прислугой в собственном доме. Передай это Диме. Слово в слово.
Она выдохнула в трубку.
– Хорошо, мам. Я передам.
Я повесила трубку и подошла к плите. На конфорке стоял чайник с водой для вечернего чая. Я включила огонь и, пока вода закипала, подошла к холодильнику, где у меня лежал на нижней полке кусок песочного теста – замороженный, из тех, что я делаю впрок. Я вынула его и положила на стол. Если Юлька приедет, будет пирог. Если нет – съем сама, с вареньем, на веранде, в тишине, глядя, как садится солнце за старыми липами.
И то, и другое меня устраивало.
