Регина три года платила кредит золовки, пока та жила в их квартире. А потом нашла свои вещи в чемодане у двери. И поняла, что тишина бывает громче любого скандала.
Чемодан стоял у двери. Старый, рыжий, с треснувшей ручкой. Регина не сразу поняла, что это её чемодан.
Она вернулась с работы в половине восьмого, как всегда. Сняла ботинки, повесила куртку на крючок у зеркала. И увидела его. Прямо у порога, будто кто-то собрался в отпуск и решил не предупреждать.
Молния была расстёгнута наполовину. Из щели торчал рукав её серого свитера. Того самого, который она купила в прошлом ноябре на распродаже. Со скидкой сорок процентов, потому что на скидки меньше тридцати она давно не смотрела.
Из кухни пахло жареной картошкой. Кто-то включил радио. Играла песня, которую Регина не узнала.
— Зоя? — позвала она.
Тишина. Потом шаги. Потом в коридоре появилась золовка в бордовом свитере и с кружкой чая в руке. Спокойная, как человек, который всё решил и не собирается это обсуждать.
— А, ты пришла, — сказала Зоя. И отпила чай.
Регина посмотрела на чемодан. Потом на Зою. Потом снова на чемодан.
— Это что?
— Твои вещи. Я собрала.
Зоя сказала это так, будто речь шла о мусорном пакете. Вынесла, поставила, пошла дальше жить.
Три года назад всё начиналось по-другому.
Когда Зоя позвонила Косте и сказала, что ей негде жить, Регина сама предложила: пусть приедет. Временно. Пока не встанет на ноги.
Костя тогда посмотрел на неё с благодарностью, которая стоила дороже цветов. Он вообще редко говорил спасибо вслух, но взгляд у него менялся. Становился мягче. И Регина знала: она сделала правильно.
Зоя приехала через неделю. С двумя сумками, опухшими глазами и долгом в четыреста двадцать тысяч рублей.
Кредит она взяла полтора года назад. На ремонт квартиры бывшего мужа. Квартира осталась ему, ремонт тоже, а кредит почему-то ей.
— Я устроюсь на работу и сразу начну отдавать, — сказала Зоя в первый вечер.
Она сидела на кухне, держала обеими руками кружку с мятным чаем и выглядела так, будто её вынули из стиральной машины после отжима. Регина положила перед ней тарелку с котлетами и села напротив.
— Не торопись. Главное, отдышись.
Костя стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Кивнул. Мол, правильно говоришь.
В ту ночь Регина долго не могла уснуть. Лежала на спине, слушала, как за стенкой ворочается Зоя, и думала о том, что четыреста двадцать тысяч это много. Но ведь это сестра мужа. Не чужой человек.
А чужим она бы тоже помогла. У неё был такой характер. Не то чтобы мягкий. Скорее, ответственный до боли в висках.
Первый месяц прошёл нормально.
Зоя устроилась продавцом в магазин одежды. Вставала рано, уходила на смену, возвращалась к семи. Иногда покупала молоко по дороге. Иногда мыла посуду.
Регина работала бухгалтером в строительной фирме. Цифры, таблицы, отчёты. Восемь часов перед монитором, потом магазин, потом кухня, потом стирка. У них с Костей не было детей. Не получалось. Врач сказал: не торопитесь, всё может измениться. Они не торопились уже шесть лет.
Костя работал на складе. Грузчик. Ему было тридцать четыре, и он носил вещи, которые весили больше него самого. По вечерам у него болела спина, и Регина мазала ему поясницу мазью с запахом камфоры. Этот запах въелся в их спальню. В подушки, в занавески, даже в её халат.
— Может, мне поговорить с Зоей насчёт кредита? — спросил Костя однажды вечером.
Он лежал на животе. Регина сидела рядом, с тюбиком в руке.
— О чём поговорить?
— Ну, чтобы она хотя бы часть платила. Она же работает.
— Она платит за продукты иногда.
— Иногда, — повторил он. И замолчал.
Регина закрутила крышку тюбика. Положила его на тумбочку. Тумбочка была старая, с кольцом от кружки на углу. Это кольцо появилось ещё до свадьбы, и она каждый раз хотела его стереть и каждый раз забывала.
— Я поговорю, — сказала она.
Но не поговорила.
На второй месяц у Зои начались проблемы.
Сначала её перевели на полставки. Потом уволили. Потом она неделю лежала на диване и смотрела сериалы.
— Я в депрессии, — объяснила Зоя.
Она действительно выглядела плохо. Бледная, с тёмными кругами под глазами и сухими губами, которые она всё время облизывала. Ростом Зоя была метр семьдесят шесть, выше Регины на голову, но в те дни казалась маленькой. Съёжившейся.
Банк прислал уведомление о просрочке. Регина увидела его случайно: письмо лежало на кухонном столе, рядом с солонкой. Сумма ежемесячного платежа: четырнадцать тысяч восемьсот рублей.
— Зоя, тут письмо из банка.
— Я знаю.
— И что ты будешь делать?
— Не знаю.
Регина стояла у плиты. Варила борщ. Свёкла уже окрасила воду в тёмно-бордовый, почти чёрный цвет. Она помешала ложкой, подождала, пока пена осядет.
— Я могу заплатить за этот месяц, — сказала она.
Зоя подняла голову.
— Правда?
— Но только за этот.
— Конечно. Спасибо. Я верну.
Пар от борща поднимался к потолку. Регина вытерла лоб тыльной стороной ладони и подумала: ладно. Один раз.
Один раз превратился в три. Потом в пять. Потом она перестала считать.
Каждое двадцатое число Регина открывала приложение банка, вводила реквизиты и переводила четырнадцать тысяч восемьсот рублей. Со своей карты. На кредитный счёт Зои.
Костя об этом знал. Не одобрял, но и не запрещал. Он вообще не умел запрещать. Он умел молчать так, что молчание говорило за него.
— Она найдёт работу, — говорила Регина.
— Угу.
— Ей просто нужно время.
— Угу.
Он поворачивался на бок и засыпал. А она лежала в темноте и считала. Четырнадцать восемьсот умножить на двенадцать это сто семьдесят семь тысяч шестьсот в год. Это больше, чем они потратили на отпуск за все шесть лет вместе.
Зоя тем временем нашла новую работу. В салоне красоты. Администратором. Зарплата двадцать восемь тысяч. Но платить кредит она так и не начала.
— У меня самой едва хватает, — объясняла она. — Проездной, обеды, колготки. Ты же понимаешь.
Регина понимала. Она всегда понимала. Это было её проклятием.
А ещё Зоя стала покупать себе вещи. Не дорогие. Но заметные. Новая помада, маска для волос за восемьсот рублей, туфли в коробке с названием, которое Регина не могла прочитать.
— Это со скидкой, — говорила Зоя, вытаскивая очередную покупку из пакета.
Регина молчала. Молчание вошло в привычку, как утренний кофе и вечерняя камфора.
На кухне висели часы в форме кота. Хвост качался туда-сюда, отмеряя секунды. Регина купила их на барахолке ещё до свадьбы. Костя тогда сказал: зачем нам кот на стене? А она ответила: затем, что он красивый. И они повесили его над холодильником, и с тех пор хвост качался без остановки.
Иногда Регина смотрела на этого кота и думала: сколько ещё.
Сколько ещё месяцев она будет платить за чужой ремонт в чужой квартире. За стены, которые штукатурил мужчина, бросивший Зою. За плитку, на которую Зоя, может быть, даже не наступала. За кран, из которого текла вода в раковину, которой Регина никогда не видела и не увидит.
Эта мысль застревала в голове, как заноза. Не острая. Тупая, ноющая.
Но она платила. Каждое двадцатое число.
Костя заговорил об этом через полтора года.
Они сидели в машине на парковке у супермаркета. Дождь стучал по крыше. Пакеты с продуктами лежали на заднем сиденье. Регина ещё не повернула ключ зажигания.
— Регин.
— Что?
— Сколько ты уже заплатила?
Она посмотрела на лобовое стекло. Капли ползли вниз, сливаясь друг с другом.
— Не знаю точно.
— Посчитай.
Она достала телефон. Открыла историю переводов. Листала долго, палец скользил по экрану, и каждая строчка была одинаковая. Дата, сумма, получатель.
— Двести шестьдесят шесть тысяч четыреста, — сказала она наконец.
Костя не ответил. Просто потёр переносицу двумя пальцами, как делал всегда, когда не знал, что сказать. Его руки были большие, с мозолями на ладонях, и когда он тёр переносицу, это выглядело так, будто он пытается вдавить в себя слова обратно.
— Это наши деньги.
— Я знаю.
— Она моя сестра, но это наши деньги.
— Я знаю, Костя.
— Тогда зачем?
Зачем. Регина и сама задавала себе этот вопрос. Каждое двадцатое число, открывая приложение. Каждый раз, когда Зоя приходила с новым пакетом. Каждый раз, когда звук сериала из комнаты золовки долетал до их спальни.
Она не могла ответить. Не потому что не знала. А потому что ответ был стыдный. Она боялась, что если перестанет, Костя выберет сестру. Не сознательно. Не словами. Просто что-то сдвинется, и он посмотрит на неё иначе. Как на человека, который отказал его родной крови.
Это был иррациональный страх. Она знала. Но знание не помогало.
— Я поговорю с ней, — повторила Регина.
Костя завёл машину. Дворники смахнули воду с лобового стекла. Мир за окном стал чётче. Ненадолго.
Разговор состоялся через два дня.
Регина пришла домой раньше обычного. Зоя сидела на диване с телефоном. На экране мелькало что-то яркое. Ногти у Зои были накрашены в тёмно-синий.
— Зоя, нам нужно поговорить.
— О чём?
Регина села на стул напротив. Стул скрипнул. Она положила руки на колени, потому что не знала, куда их деть.
— О кредите.
— А что с ним?
— Я плачу его почти полтора года.
Зоя опустила телефон на подушку. Экран погас.
— Ты же сама предложила.
— Я предложила заплатить за один месяц.
— А потом продолжила.
— Потому что ты не начала платить сама.
— У меня не было возможности.
— Зоя, ты работаешь уже девять месяцев.
Зоя встала. Прошлась до окна и обратно. Её тапочки шаркали по полу. Пушистые, розовые, новые.
— Ты не представляешь, какая у меня зарплата.
— Двадцать восемь тысяч. Ты сама говорила.
— Ну и что? Вычти налоги, проезд, еду.
— Ты живёшь у нас. Еду покупаю я.
— Не всегда.
— Почти всегда.
Зоя прислонилась к подоконнику и скрестила руки. Лицо у неё стало жёстким. Скулы обозначились резче, губы сжались в линию.
— Я не просила тебя платить.
— Ты и не отказывалась.
Тишина. За окном проехал автобус. Кот на стене качал хвостом.
— Я начну платить со следующего месяца, — сказала Зоя.
— Хорошо.
— Половину.
— Зоя.
— Я не могу всю сумму сразу. Мне нужно время.
Время. Это слово уже ничего не значило. Оно износилось, как подошва. Регина кивнула и ушла на кухню.
Суп на плите остыл. Она разогрела его и ела одна, стоя у окна.
Со следующего месяца Зоя заплатила семь тысяч. Регина доплатила оставшееся. Через месяц Зоя перевела пять. Потом три. Потом ничего.
— У меня сломался телефон, пришлось купить новый.
— Мне нужно было к стоматологу.
— Премию задержали.
Каждый раз причина. Каждый раз уважительная. И каждый раз Регина открывала приложение двадцатого числа.
Она стала хуже спать. Просыпалась в четыре утра, лежала, смотрела в потолок. Потолок был белый, с трещиной в углу, похожей на реку. Она изучила эту трещину до миллиметра.
На работе заметили. Коллега Света, с которой они сидели в одном кабинете, спросила:
— Ты в порядке?
— Нормально.
— У тебя круги под глазами.
— Плохо сплю.
Света кивнула. Она не из тех, кто допытывается. За это Регина её ценила.
А дома всё шло по-прежнему. Зоя жила в их комнате, которая раньше была кабинетом Кости. Там стоял его стол, его полка с книгами, его настольная лампа. Теперь на полке лежали Зоины кремы, а лампа была накрыта Зоиным шарфом, потому что свет казался ей слишком ярким.
Костя молчал. Его молчание стало плотнее. Как туман, в котором не видно даже собственных рук.
На исходе второго года Регина впервые подумала: а что если просто не заплатить?
Она сидела на кухне, девять вечера, Костя уже спал. За стенкой работал телевизор Зои. Какое-то шоу с аплодисментами.
Регина открыла приложение банка. Посмотрела на кнопку «перевести». Палец завис над экраном.
Не заплатить. Пусть начислят штраф. Пусть звонят Зое. Пусть это станет её проблемой, как и должно было быть с самого начала.
Палец опустился. Она перевела четырнадцать тысяч восемьсот рублей.
И заплакала. Не громко. Тихо, зажав рот рукой, чтобы никто не услышал. Слёзы капали на стол, на салфетку с рисунком подсолнухов, которую она купила на ярмарке два года назад. Когда всё ещё было нормально.
Кот на стене качал хвостом. Туда-сюда. Туда-сюда.
Третий год начался незаметно.
Регина привыкла. Это было страшнее всего. Привыкла к тому, что часть зарплаты уходит не ей. Привыкла к тому, что Зоя не благодарит. Привыкла к тому, что Костя молчит.
Она стала считать, сколько осталось. Открыла кредитный договор, который нашла в ящике Зоиного стола, когда та была на работе. Не подглядывала. Просто искала ножницы.
Осталось сто сорок тысяч. При её платежах это ещё девять с половиной месяцев. Меньше года. Она сможет.
И вот тогда она перестанет. Закроет этот кредит, как закрывают книгу, которую не хочешь перечитывать. И начнёт жить.
Эта мысль грела. Как батарея зимой. Не горячая, но достаточно тёплая, чтобы не замёрзнуть.
А потом случился апрель.
Регина вернулась с работы, как всегда, в половине восьмого. Сняла ботинки. Повесила куртку.
И увидела чемодан.
Рыжий, с треснувшей ручкой, с рукавом её свитера, торчащим из молнии.
— Зоя?
— А, ты пришла.
Кружка чая. Бордовый свитер. Спокойствие, от которого стало холодно.
— Это мои вещи, — сказала Регина.
— Я собрала, — кивнула Зоя.
— Зачем?
Зоя поставила кружку на тумбочку в прихожей. Рядом с зеркалом, в котором Регина каждое утро проверяла, не осталось ли тёмных кругов под глазами.
— Костя попросил.
Мир не перевернулся. Мир остался на месте. Но Регине показалось, что пол поехал в сторону, как палуба.
— Костя?
— Мы поговорили вчера. Пока тебя не было. Он сказал, что вам нужно пожить отдельно.
— Мне нужно пожить отдельно? В своей квартире?
— Это наша квартира, — сказала Зоя. И впервые за три года посмотрела ей в глаза. Прямо. Без тени. — Костина и моя. Мама оставила её нам двоим. Ты не в курсе?
Регина знала про квартиру. Знала, что свекровь оставила её детям. Но квартира была оформлена на Костю. Она видела документы. Своими глазами.
— Половина квартиры моя, — продолжила Зоя. — Я просто не оформляла. Теперь оформлю.
Чемодан стоял у двери. Рукав свитера свисал, как рука.
Регина прислонилась к стене. Обои были в мелкий цветочек. Она сама их выбирала четыре года назад. Клеили вместе с Костей, в субботу, под музыку из колонки. Он тогда измазал ей нос клеем и засмеялся.
— Где Костя?
— На работе. Вернётся поздно.
— Он знает про чемодан?
— Он сказал: пусть поживёт у подруги пока.
Пока. Снова это слово.
Регина не стала кричать. Не стала плакать. Не стала хватать Зою за бордовый свитер и трясти.
Она прошла мимо золовки на кухню. Открыла кран. Набрала воды в стакан. Выпила.
Вода была холодная и отдавала хлоркой. Привычный вкус. Вкус этого дома.
Кот на стене качал хвостом.
Регина поставила стакан в раковину. Аккуратно, дном вниз.
— Я заплатила за твой кредит триста девяносто четыре тысячи рублей, — сказала она, не оборачиваясь.
— Я не просила.
— Ты и не отказывалась.
Те же слова, что и в том разговоре. Но теперь они звучали иначе. Суше. Как бумага, которую рвут пополам.
— Это было твоё решение, — сказала Зоя.
Регина повернулась. Золовка стояла в дверях кухни, скрестив руки. Ногти тёмно-синие. Тапочки розовые. Глаза сухие и спокойные.
— Да. Моё решение. Каждое двадцатое число. Восемнадцать раз.
— Восемнадцать?
— Можешь проверить.
Зоя пожала плечами. Одним плечом, левым, как делала всегда.
— Это между вами с Костей. Я тут ни при чём.
Регина почувствовала, как что-то внутри неё щёлкнуло. Не сломалось. Не лопнуло. Именно щёлкнуло. Как замок, который наконец закрылся.
Она позвонила Косте.
Трубку он взял после четвёртого гудка. На фоне слышался гул. Склад. Погрузчик. Чей-то голос.
— Регин, я на работе.
— Я знаю. Зоя собрала мои вещи.
Пауза. Гул стал тише. Видимо, он отошёл.
— Она что?
— Чемодан у двери. Мой свитер торчит из молнии.
Ещё пауза.
— Я не просил её это делать.
— Она сказала, что ты попросил.
— Я сказал, что нам надо поговорить. Всем троим. Я не говорил про чемоданы.
Регина стояла у окна в спальне. Их спальне. Кровать, тумбочка с кольцом от кружки, занавески, пропитанные камфорой. Во дворе мальчик катался на самокате. Асфальт блестел после дождя.
— Костя, это правда про квартиру? Что половина Зоина?
— Мама написала завещание на нас обоих. Но Зоя тогда была замужем, жила отдельно. Мы договорились, что квартира остаётся мне, а она получила деньги с продажи дачи.
— Какой дачи?
— Мамина дача в Серпухове. Зоя получила свою долю деньгами.
— Она мне сказала, что половина квартиры её.
— Это неправда.
Регина села на кровать. Матрас просел с её стороны. Она спала на этом месте шесть лет, и матрас запомнил форму её тела.
— Она врёт, — сказала Регина.
— Да.
— И ты молчал три года.
— Я молчал не про это.
— А про что?
— Про всё.
Он сказал это тихо. Так тихо, что она едва расслышала за гулом склада.
— Я виноват, — добавил он. — Я знаю.
— Знать мало.
— Я приеду через два часа.
Два часа. Сто двадцать минут. Хвост кота на стене качнулся семь тысяч двести раз. Регина не считала, но могла бы.
Она сидела на кухне. Не включала свет. За окном темнело. Фонарь во дворе зажёгся и окрасил потолок жёлтым.
Зоя не выходила из комнаты. Оттуда доносился приглушённый звук. Она говорила по телефону. С кем, Регина не знала и не хотела знать.
Чемодан по-прежнему стоял у двери.
Регина встала, подошла к нему и расстегнула молнию до конца. Внутри: свитер серый, два платья, джинсы, бельё, косметичка, зарядка от телефона, тапочки домашние. Зоя сложила всё аккуратно. Даже бельё свернула в рулоны. Как в чемоданных лайфхаках из интернета.
И ничего Костиного. Ни одной его вещи. Только её. Как будто она здесь одна. Как будто его нет.
Регина застегнула чемодан обратно. Подняла. Отнесла в спальню. Поставила на кровать.
Потом открыла шкаф и начала перекладывать вещи обратно. На полки. На вешалки. По одной.
Свитер серый. Платье в горошек. Джинсы.
Каждая вещь возвращалась на место, и с каждой Регина чувствовала, как щелчок внутри неё превращается в стену. Тонкую. Но прочную.
Костя пришёл в десять.
Она услышала, как повернулся ключ. Как он снял ботинки, тяжело, одной рукой придерживаясь за стену. Как остановился в коридоре.
Чемодана у двери уже не было.
— Регин?
— На кухне.
Он вошёл. Остановился у порога. Его лицо было серым от усталости. Под глазами тени. Руки в ссадинах от работы.
— Где чемодан?
— Я разобрала.
— Хорошо.
Он сел за стол. Она поставила перед ним тарелку с борщом. Борщ она сварила, пока ждала. Свёкла, капуста, картошка. Всё как всегда.
— Зоя не выходила, — сказала Регина.
— Я с ней поговорю.
— Нет.
Он поднял голову.
— Нет?
— Я поговорю.
Он смотрел на неё долго. Потом кивнул. Взял ложку.
Борщ остывал. Пар поднимался тонкой нитью. За стеной Зоя включила телевизор.
Регина постучала в комнату Зои в одиннадцать вечера.
— Войди, — сказала Зоя.
Она лежала на кровати, которая раньше была диваном Кости, с планшетом в руках. Волосы собраны в хвост. Без макияжа лицо казалось старше. Ей было тридцать восемь, но сейчас можно было дать сорок пять.
— Зоя.
— Что?
— Ты знаешь, что квартира Костина. Дачу мама продала, и ты получила деньги.
Зоя не дрогнула. Положила планшет рядом с собой. Экран осветил подушку голубым.
— Кто тебе сказал?
— Костя.
— Костя не помнит деталей.
— Костя помнит всё. И ты это знаешь.
Зоя села. Ноги поджала. Стала похожа на подростка, которого поймали.
— Я хотела, чтобы ты ушла, — сказала она просто. Без вызова. Без злости. Как констатацию.
— Зачем?
— Потому что пока ты здесь, Костя на твоей стороне.
— А если я уйду?
— Он мой брат. Я его сестра. Кровь гуще воды.
Регина прислонилась к дверному косяку. В коридоре горел свет, и её тень падала на пол комнаты, длинная и тонкая.
— Я заплатила почти четыреста тысяч за твой кредит.
— Я не просила.
— Ты приняла. Каждый месяц. Восемнадцать раз. Ни разу не отказалась. Ни разу не сказала: хватит, я сама.
Зоя отвернулась к окну.
— Мне было стыдно, — сказала она. Тихо. Почти шёпотом.
Регина не ожидала этого. Стыд. Это было что-то новое.
— Стыдно?
— Каждый раз, когда ты платила. Мне было стыдно. И от стыда я злилась. На тебя. Потому что проще злиться на того, кто помогает, чем признать, что ты не справляешься.
Зоя говорила, глядя в тёмное окно. В стекле отражалась комната. Лампа, подушка, её лицо.
— Чемодан это тоже от стыда?
— Чемодан это от отчаяния. Я думала, если ты уйдёшь, мне станет легче. Не надо будет видеть человека, которому я должна.
Регина молчала. Кот на кухне качал хвостом. Она его слышала отсюда. Или ей казалось.
— Осталось сто сорок тысяч, — сказала она.
— Я знаю.
— Ты будешь платить.
— У меня нет…
— Половину. Семь тысяч четыреста. Каждое двадцатое число. Без исключений.
Зоя посмотрела на неё. В первый раз за три года в её взгляде было что-то похожее на уважение. Или на страх. Или на то и другое.
— А если я не смогу?
— Тогда ты уйдёшь. И чемодан соберу я.
Тишина.
— Хорошо, — сказала Зоя.
Регина вернулась на кухню. Костя уже домыл тарелку и поставил её в сушилку.
— Как?
— Она согласилась.
— На что?
— Половину кредита. Каждый месяц.
Он повернулся к ней. Полотенце в руках. Глаза усталые, но что-то в них изменилось. Как будто кто-то приоткрыл дверь в комнате, где давно не проветривали.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— А если она не будет?
— Тогда она уедет.
Костя повесил полотенце на крючок. Подошёл к ней. Не обнял. Просто встал рядом. Плечом к плечу. Они стояли у раковины, и за окном фонарь освещал двор, мокрую скамейку и чей-то забытый зонт на ней.
— Я должен был раньше, — сказал он.
— Да.
— Прости.
— Посмотрим.
Она не простила. Пока не простила. Но слово «посмотрим» было честнее любого «ничего страшного».
Двадцатого числа Регина открыла приложение банка.
Перевод уже был. Семь тысяч четыреста рублей. Отправитель: Зоя.
Регина перевела оставшиеся семь четыреста. Закрыла приложение.
На кухне закипел чайник. Кот качал хвостом. За окном светило солнце, первое настоящее весеннее солнце, от которого пыль на подоконнике стала видна до последней крупинки.
Она протёрла подоконник. Выбросила тряпку. Налила чай.
И села за стол. На своё место. В своей кухне. В своём доме.
Чемодан стоял в кладовке. Застёгнутый. Пустой.
Через три дня Регина нашла на кухонном столе конверт. Без подписи. Внутри лежала записка на листке из блокнота. Почерк Зоин, мелкий, с наклоном влево.
«Спасибо. Я не умею это говорить. Но я помню каждое двадцатое число.»
Регина сложила записку. Убрала в ящик стола. Туда, где лежали ножницы, скотч и квитанция за электричество.
И пошла варить борщ.
Свёкла окрашивала воду в тёмно-бордовый. Пар поднимался к потолку, к трещине, похожей на реку. Регина помешала ложкой и убавила огонь.
Вода подступала к краю кастрюли. Но не перелилась.
