– Слушай, тут такое дело… – Галина Сергеевна помешала ложечкой в чашке и посмотрела не на меня, а куда-то в сторону окна. – Девочки так радовались твоей зелени. Просто в восторге. Римма, ну та, что из пятого дома, у неё ещё дочка в бухгалтерии городской работает, сказала, что такого редиса в жизни не пробовала.
А Лидия Васильевна… ты её не знаешь, но она замечательная женщина, всю жизнь в санэпидстанции отработала, так она вообще сказала, что это не редис, а произведение искусства. И вот они спрашивают – а можно им ещё? Прямо завтра подъехать?
Я поставила кружку на стол и секунд пять просто смотрела на свекровь.
Она сидела на моей кухне, пила мой чай и с совершенно спокойным лицом сообщала, что каким-то неведомым мне женщинам понадобился мой урожай. Не спросить разрешения, не предупредить – нет. Просто поставить перед фактом.
– Галина Сергеевна, – я постаралась говорить ровно, хотя внутри уже начинало подниматься раздражение, – а когда вы успели кому-то что-то раздать? Я вообще не помню, чтобы мы это обсуждали.
– Ой, Жень, ну что ты сразу как прокурор, – она отмахнулась от меня с той лёгкостью, с какой отмахиваются от назойливой мухи. – Я же от чистого сердца. Ты вон сколько всего насажала – три грядки редиса, четыре вида салата, руккола эта твоя, шпинат, лучок на перо. Теплица ломится. Куда тебе столько? Ну не продавать же, в самом деле.
– Вообще-то я именно продавать и собиралась.
Вот тут она на меня наконец посмотрела. Прямо. С тем особым выражением, которое я за десять лет брака с её сыном научилась считывать мгновенно – смесь неодобрения и снисходительности.
– Продавать? Ты же на полторы ставки работаешь. Заведующая лабораторией агрохимического анализа. У тебя зарплата, премии, надбавка за выслугу. Зачем тебе ещё и это? Живи и радуйся.
Я ничего не ответила. Просто подошла к плите, поставила чайник и стала смотреть, как зажигается огонь.
За десять лет я так и не придумала, как объяснять Галине Сергеевне простые вещи.
Что теплица – это не хобби. Не блажь сорокалетней женщины, которой нечем заняться. Это вторая специальность. Я агроном-технолог по первому образованию, десять лет отработала в тепличном комбинате, прежде чем уйти в лабораторию. Ушла, кстати, потому что комбинат закрылся, а у меня на руках был пятилетний Костя и только что взятая ипотека.
Лаборатория – это стабильность, соцпакет, белая зарплата. А теплица – это моё. Личное. То, что я умею лучше всего на свете, включая разговоры со свекровью.
Но Галина Сергеевна этого не понимала. Она вообще многого не понимала. Например, что ипотека, которую мы с Сашей взяли восемь лет назад на этот самый дом, до сих пор висит у нас на шее. Что Саша, её сын, водитель-механик в транспортной компании, и зарплата у него плавающая – в хороший месяц густо, в плохой пусто. Что Костина спортивная школа стоит денег, и учебники для восьмого класса стоят денег, и бойлер, который потёк в прошлом ноябре, – тоже.
И что моя теплица – это не развлечение, а примерно сорок тысяч рублей дополнительного дохода в сезон. Редис, зелень, ранние огурцы, клубника – всё это уходит в два небольших ресторанчика и в частные заказы.
Я слежу за рынком. Я знаю, сколько сейчас стоит пучок базилика и почём десяток огурцов-корнишонов. Я веду таблицу в ноутбуке, где расписаны все расходы на семена, грунт, подкормку, фитолампы и воду, и все доходы от продаж.
Для Галины же Сергеевны всё это было ‘хобби Жени’, милым дачным увлечением, результаты которого можно запросто презентовать подругам, как презентуют банку домашнего варенья или вязаные носки.
– Сколько пакетов? – спросила я, не оборачиваясь.
– Что?
– Сколько пакетов вы набрали и кому раздали?
Я дождалась, пока вода закипит, и заварила чай.
– Ну… – она замялась. Я услышала, как звякнула ложечка о блюдце. – Четыре пакета. Два Римме, один Лидии Васильевне, один Людмиле. Людмила – это моя бывшая коллега из отдела статистики, она сейчас на пенсии, но мы поддерживаем отношения. Очень приятная женщина.
Я мысленно пересчитала. Четыре пакета. В каждом, судя по тому, что я видела в теплице позавчера, было не меньше пяти-шести пучков разной зелени, плюс редис, плюс, кажется, она ещё и клубнику успела собрать – первые ягоды как раз пошли. По рыночным ценам это выходило примерно на полторы-две тысячи рублей. Для кого-то мелочь, а для меня – половина ежемесячного взноса по ипотеке.
– Галина Сергеевна, – я повернулась и оперлась на столешницу, – а вы ключи от теплицы где взяли?
– Так у Саши, – ответила она с такой непосредственностью, что у меня внутри всё оборвалось. – Он мне ещё в прошлый вторник дал, когда я к вам заезжала. Я говорю – Сашенька, дай ключик, я Жене помогу, полью там или ещё что. Он и дал.
Вторник. Прошлый вторник я была в командировке в районном центре – ездила с образцами почвы на экспертизу для одного фермера, подработка, три тысячи за анализ. Саша был дома, у него как раз выходной выпал. И он, значит, взял и отдал мои ключи.
Не свои. Не от машины, не от дома. От теплицы, которую я построила на свои деньги четыре года назад. От теплицы, в которой я работала каждый вечер после основной работы и каждые выходные с апреля по октябрь. От теплицы, которая кормила мою семью в те месяцы, когда у Саши не было рейсов.
– А ты не говорила, что нельзя, – сказал он мне потом вечером, когда я спросила.
Мы сидели на веранде. Костя уже ушёл к себе, включил компьютер, что-то делал с уроками – по крайней мере, я надеялась, что с уроками. Саша сидел в плетёном кресле и чистил какую-то деталь от своего старого мотоцикла – он его уже третий год собирал по частям, и конца этому процессу видно не было.
– Саш, я не обязана каждый раз говорить, что нельзя отдавать ключи от моего рабочего места. Это как если бы я кому-то отдала ключи от твоей фуры, чтобы вещи забрать.
– Ну ты сравнила. Фура – это казённое имущество, там пломбы, документы. А теплица – она наша. Общая.
– Теплица построена на деньги, которые я заработала на частных заказах по анализу грунтов. Два года по вечерам и выходным. Полтораста тысяч.
Саша отложил деталь и посмотрел на меня. Взгляд у него был не злой, скорее усталый.
– Жень, ну ты начинаешь. Мать от души хотела помочь. И подругам своим хотела приятное сделать. Она же не продавала твой редис, она просто угостила хороших людей. Что в этом такого?
Что в этом такого.
Я попыталась объяснить. Про ресторан, которому я должна была в четверг отвезти шесть пучков базилика и три килограмма салата – именно того, что ушёл в пакеты Галины Сергеевны. Про то, что я созванивалась с их шеф-поваром Антоном три дня назад и подтвердила поставку. Про то, что невыполненный заказ – это не только потерянные деньги, но и подмоченная репутация. Антон – мужик конкретный, если я хоть раз подведу, он найдёт другого поставщика. В городе полно фермеров, желающих работать с ресторанами.
Саша слушал, кивал, но я видела – он не до конца понимает. Потому что для него работа – это когда ты утром вышел из дома, сел за руль, поехал по точкам, вернулся вечером. А моя работа – она тут, рядом, в теплице, которую он привык считать частью дома. И грань между домом и работой для него размыта.
– Ну так позвони своему Антону и скажи, что будет на два дня позже, – предложил он. – Ничего страшного.
– Саш, салат через два дня перерастёт. Он станет жёстким. Ресторан не возьмёт. Это потерянный урожай и потерянные деньги. Плюс репутация.
– Ой, да ладно тебе, – он снова взялся за деталь. – Репутация. Как будто ты крупная корпорация. Ты просто выращиваешь салат.
Вот с этого момента мне захотелось резко ответить. Но я сдержалась. Десять лет брака научили меня тому, что криком ничего не решишь. Я просто развернулась и пошла в дом.
А на следующий день позвонила Галина Сергеевна и сказала про ‘девочек’, которые просят ещё.
И теперь была суббота, десять утра, и я стояла в теплице и смотрела на свои грядки. Вернее, на то, что от них осталось.
Редис был выдернут примерно на треть. Причём выдернут хаотично – где густо, где пусто, как будто человек просто дёргал наугад, не глядя на размер. Несколько вполне ещё мелких корнеплодов валялись тут же, вырванные и брошенные.
Салат был срезан безобразно. Я всегда срезаю листья выборочно, с внешнего края, чтобы розетка продолжала расти. Кто-то просто прошёлся ножом по верхам, оставив неровные рваные края и несколько растений, срезанных почти под корень. Восстанавливаться они будут долго, если вообще будут.
Хуже всего дело обстояло с базиликом. Мои аккуратные кустики, которые я холила с февраля, с самой рассады, которые я пикировала в марте и пересаживала в грунт в апреле, укрывая от заморозков укрывным материалом, – эти кустики были просто ободраны.
Я сразу поняла, как это происходило: человек, никогда не работавший с базиликом, просто хватал ветки и тянул. В результате несколько растений были вырваны с корнем, а остальные стояли поломанные, с обвисшими листьями.
Я стояла и смотрела, и чувствовала, как внутри закипает та самая ярость, которую я десять лет училась гасить.
У Галины Сергеевны всегда была такая манера – заходить в чужую жизнь, как в собственную кладовку. Она не спрашивала разрешения, потому что искренне не понимала, зачем оно нужно. Она была не злым человеком – в том-то и штука. Она была человеком, для которого границы других людей просто не существовали как понятие. Если она хотела помочь – она помогала. Если она хотела сделать приятное – она делала. И совершенно не важно было, хочет ли объект её заботы этой помощи и этого приятного.
Когда Костику было три года, она без предупреждения привела в дом какого-то логопеда. ‘Я заплатила, не беспокойся’, – сказала она тогда. Логопед оказалась хорошая, но дело было не в этом. Дело было в том, что она даже не подумала спросить у меня, нужен ли моему сыну логопед, и если нужен – то какой именно.
Когда мы купили этот дом, она приехала с грузчиками, которые привезли старый диван от её соседей. ‘Вам же надо обставить веранду’, – сказала она, а я смотрела на этот продавленный диван немыслимого оранжевого цвета и думала: мы даже не начали ремонт, у нас ещё даже полы не перестелены, а она уже решила, какая мебель нам нужна.
И каждый раз, когда я пыталась поставить границу, она обижалась. Искренне, по-настоящему. И тогда Саша, который любил мать и не умел быть между двух огней, говорил мне: ‘Ну Жень, ну зачем ты так. Она же от чистого сердца’.
И каждый раз я отступала. Потому что проще было отступить, чем объяснять. Потому что объяснения всё равно не работали.
Но сейчас – сейчас был урожай. Мой труд. Мои деньги, вложенные в семена, фитолампы, систему капельного полива, которую я сама проектировала и сама монтировала три месяца. Моё время, мои выходные, мой сон, украденный в пользу рассады, которую нужно было поливать в шесть утра перед тем, как ехать в лабораторию.
– Ма-а-ам! – голос Кости донёсся от дома. – Там к тебе какие-то женщины!
Я вышла из теплицы и увидела их.
Две женщины. Обе примерно возраста Галины Сергеевны, то есть за шестьдесят. Одна полная, в лёгком сарафане и соломенной шляпе, вторая поменьше, сухонькая, в брючном костюме, с аккуратной стрижкой. Обе улыбались.
Я даже замерла на секунду. В голове пронеслось: они приехали. Реально приехали. Галина Сергеевна сказала – и они приехали. Без звонка, без предупреждения. Как в общественную столовую.
– Женечка! – полная всплеснула руками. – Здравствуйте! Я Римма, мы с вашей мамой…
– Галина Сергеевна – свекровь, – поправила я автоматически, даже не думая.
– Ой, ну какая разница, – Римма рассмеялась. – Главное, что родня. Женечка, мы к вам за добавкой. Ваша свекровь сказала, что вы не против. Честно скажу – я такой зелени в жизни не ела. Внуки мои, которые вообще овощи не признают, салат умяли за обе щеки. А редис! Редис – это просто…
– Римма, извините, – я перебила её. Голос прозвучал резче, чем я хотела. – Мне Галина Сергеевна не говорила, что вы именно сегодня приедете. И я не могу сейчас дать урожай. Он практически весь заказан.
Повисла пауза. Полная Римма перестала улыбаться. Сухонькая посмотрела на меня с интересом, как смотрят на экспонат в музее.
– Как заказан? – спросила Римма. – Галина Сергеевна же сказала…
– Галина Сергеевна сказала, не спросив меня, – я старалась говорить вежливо, но твёрдо. – У меня договорённости с ресторанами. Я выращиваю на продажу. Это не хобби, это работа.
– На продажу? – Римма переглянулась со своей спутницей. – Вы продаёте? Вот эту зелень? С грядки?
В её голосе прозвучало такое искреннее изумление, что я на секунду опешила. Как будто продавать зелень с грядки – это что-то неприличное. Как будто я призналась, что сдаю стеклотару.
– Да, продаю. Это мой дополнительный доход.
– А Галина Сергеевна говорила, что вы просто… ну… увлекаетесь. Что у вас теплица для души. И что вы всегда рады поделиться.
– Галина Сергеевна ошибается.
Я хотела добавить ‘уже не в первый раз’, но удержалась.
Римма вздохнула. Она явно не знала, как реагировать. С одной стороны – неловко. С другой – она приехала не с пустыми руками, а с рекомендациями и ожиданиями. Она была настроена на радушный приём и полные пакеты. А тут – облом.
И в этот момент к нам подошла Галина Сергеевна.
Оказывается, она тоже приехала. Видимо, вместе с подругами, но вышла из машины позже – поправляла что-то в салоне или просто задержалась. И теперь стояла и слушала.
– Женя, ну что ты говоришь, – произнесла она с лёгкой укоризной. – Какие рестораны? Ну отсыплешь ты им немножко. У тебя вон сколько всего. На всех хватит.
– Галина Сергеевна, у меня заказ. Оплаченный заказ. Я не могу его сорвать.
– Да ладно тебе, – она махнула рукой, и этот жест был до того знакомым, до того привычным, что я чуть не заскрипела зубами. – Ну не жадничай. Люди издалека приехали. Им понравилось. Что тебе, жалко?
И тут я поняла, что она говорит это при всех.
Не на кухне, не один на один, а прилюдно. При Римме, при её сухонькой подруге, при Косте, который стоял у крыльца и смотрел на нас во все глаза. Она стыдила меня перед посторонними. ‘Не жадничай’. Как ребёнка, который не хочет делиться игрушкой в песочнице.
Я почувствовала, как краснею. Не от стыда – от гнева. От бессильной, глухой ярости, которую нельзя выплеснуть, потому что я – взрослый человек, а не персонаж скандального ток-шоу. Потому что Костя смотрит. Потому что нужно держать лицо.
– Галина Сергеевна, – сказала я, и голос у меня был какой-то не свой, слишком спокойный, – давайте мы этот разговор продолжим позже. Без свидетелей.
– А что я такого сказала? – она даже удивилась. – Женечка, я же по-родственному. Ну правда, ну неудобно получилось. Я уже пообещала девочкам. И Лидия Васильевна ещё ждёт. Ты собери по чуть-чуть, никто же не просит мешок картошки.
Римма и её спутница молчали. Им явно было неловко, но они не уходили. Ждали. Потому что Галина Сергеевна создала ситуацию, в которой они уже были в неё втянуты. Им пообещали – и они приехали. Они не были виноваты. Но и невинными они тоже не были, потому что ни один взрослый человек не едет за город к незнакомой женщине с пакетами, не убедившись, что его там действительно ждут. Они просто поверили Галине Сергеевне, потому что так было удобно.
Я стояла посреди собственного двора и чувствовала себя воровкой, которую поймали на краже её же собственного имущества. Потому что право на мой урожай вдруг перестало принадлежать мне. Оно растворилось в обещаниях свекрови, в ожиданиях её подруг, в ‘не жадничай’ и ‘что тебе, жалко’.
– Я соберу вам один пакет, – сказала я наконец. – Из того, что осталось после предыдущей раздачи. Но только один. И это в последний раз.
Галина Сергеевна просияла.
– Вот и умница! Я же говорила – Женя у нас хорошая. Только стеснительная немножко.
И она подмигнула подругам.
Я развернулась и пошла обратно в теплицу, ничего не ответив.
Внутри было тихо. Только капельный полив едва слышно шипел, подавая воду к корням томатов – те, к счастью, ещё не поспели, иначе и их бы не миновала та же участь. Я методично нарезала салат – уже не идеальный, уже не тот, что я планировала отвезти Антону, но хотя бы не испорченный окончательно. Я нашла пару пучков петрушки, немного кинзы, десяток редисок, которые не заметили при первом набеге. Наполнила пакет на треть.
Когда я вышла, женщины всё ещё стояли во дворе. Римма взяла пакет, заглянула внутрь и, кажется, немного расстроилась. Она, видимо, рассчитывала на большее.
– Спасибо, Женечка, – сказала она вежливо. – Очень любезно с вашей стороны.
– Да, спасибо, – эхом отозвалась сухонькая. – И простите, если что не так. Мы же не знали.
Они уехали. Галина Сергеевна осталась – ей, видимо, ещё нужно было обсудить с сыном что-то важное. А может, она просто не хотела уезжать вместе с подругами, чтобы не продолжать неловкий разговор в машине.
– Жень, ну и чего ты, – сказала она, когда машина скрылась за поворотом. – Обиделась, что ли? Ну честное слово. Что я такого сделала? Подумаешь, зелени нарвала. Она же всё равно вырастет. Ты поливаешь, и она растёт. Денег-то она не стоит.
Я ничего не ответила. Просто пошла в дом.
Вечером я разговаривала с Сашей. По-настоящему. Не так, как обычно – на бегу, между ужином и телевизором. А села напротив и сказала:
– Саш, нам надо решить один вопрос.
Он отложил телефон – это было хорошим знаком, обычно он продолжал скроллить новости даже во время разговора.
– Что за вопрос?
– Ключи от теплицы. Я поменяю замок в понедельник. Новый комплект будет только у меня.
Он нахмурился.
– То есть и мне не дашь?
– Тебе – нет. Потому что ты дашь своей матери. Как уже сделал.
– Жень, ну это уже перебор. Ты моей матери не доверяешь?
– Я твоей матери не доверяю в том, что касается моего урожая. Потому что она не считает его моим. Она считает его общим. А он не общий. Он мой. Я его вырастила. Я вложила в него деньги, время и знания. Ты можешь зайти в теплицу когда угодно, если я дома. Но ключей у тебя не будет. И у твоей матери – тоже.
Он долго молчал. Потом сказал:
– Ты понимаешь, что она обидится?
– Понимаю. Но это её обида, а не моя. Я не делала ничего плохого. Я просто хочу, чтобы мои границы уважали.
– Границы, – повторил он, и в голосе прозвучала горечь. – Мы семья или соседи по коммуналке?
– Мы семья. Именно поэтому я хочу, чтобы моя работа уважалась так же, как твоя. Ты бы отдал ключи от фуры кому-то, кто попросил ‘просто прокатиться’?
Он не ответил. Но спорить перестал.
В понедельник после работы я заехала в строительный магазин, купила новый замок и в тот же вечер его заменила. Старый, с двумя ключами, которые гуляли по рукам неведомо у кого, отправился в ящик с инструментами. Новый был ровно с двумя комплектами ключей. Один я положила в карман рабочих брюк – тех, в которых работала в теплице. Второй – в ящик своего письменного стола, туда, где лежали документы на дом, свидетельство о браке и договор на поставку зелени.
Костя вечером подошёл ко мне, когда я перебирала оставшийся салат, оценивая, что можно спасти.
– Мам, а почему бабушка так себя ведёт? – спросил он.
Я на секунду задумалась, как ответить. Сын уже взрослый, тринадцать лет – возраст, когда многое понимаешь, даже если взрослые думают, что нет.
– Понимаешь, Кость… Она не со зла. Она просто не видит разницы между ‘моё’ и ‘наше’. Для неё всё, что принадлежит членам семьи, – общее. И она думает, что делает доброе дело.
– Но это же неправильно. Ты работаешь, а она просто взяла и раздала.
– Правильно, неправильно – это сложные слова. Важно то, что я больше не позволю этому случиться. Не потому, что я жадная. А потому, что мой труд имеет цену. И никто, кроме меня, не имеет права решать, куда денутся результаты этого труда.
Он кивнул. Кажется, понял.
Галина Сергеевна заметила новый замок в следующую субботу. Приехала без предупреждения, как всегда, и первым делом направилась к теплице.
– А что это такое? – спросила она, дёргая дверь. – Почему не открывается?
– Замок поменяла, – ответила я спокойно. – Старый заедало.
– А мне ключик дашь?
– Нет, Галина Сергеевна, не дам.
Она замерла. Медленно обернулась. На её лице было написано такое искреннее, такое глубокое недоумение, что мне почти стало её жаль.
– То есть как – не дашь?
– Вот так. Теплица – это моё рабочее место. Я никому не даю ключи от своего рабочего места. Даже Саше.
– Но я же помогать…
– Вы не помогать. Вы раздаёте урожай без моего ведома. Вы договариваетесь с людьми о том, на что у вас нет прав. Вы ставите меня в неловкое положение перед посторонними людьми. Я больше не хочу в нём оказываться.
Галина Сергеевна плотно сжала рот. Я видела, как в ней борются обида и желание сказать что-нибудь резкое.
– Знаешь что, Женя, – произнесла она наконец, – я к тебе со всей душой. А ты… Ну и ладно. Как знаешь.
Она развернулась и пошла к машине. Даже в дом не зашла. Саша вышел было следом, но я его остановила:
– Не надо. Пусть уедет. Ей нужно время переварить.
– Она теперь месяц с нами разговаривать не будет.
– Ну что ж, – я пожала плечами. – Значит, месяц у нас будет тихо.
Он не засмеялся. Но и спорить не стал.
Прошло три недели. Теплица постепенно восстанавливалась. Я пересеяла часть салата, подсадила новый базилик, заказала семена рукколы. Антон из ресторана поворчал, когда я задержала заказ на два дня, но поставку принял – у меня всё-таки была репутация надёжного поставщика, и один сбой её не разрушил. Хотя мог бы.
Галина Сергеевна действительно не звонила и не приезжала. Саша пару раз ездил к ней сам, возвращался молчаливый и какой-то подавленный, но меня ни о чём не просил. Видимо, мать высказывала ему всё, что думает о его жене, и это было неприятно, но он держался.
В середине июня позвонила Римма. Та самая, из пятого дома, у которой дочка в бухгалтерии.
Я её номер даже не записывала, просто узнала по голосу – он у неё был запоминающийся, высокий, с каким-то детским присюсюкиванием.
– Женечка, это Римма вас беспокоит, – начала она, и я внутренне напряглась. – Вы меня простите за тот неловкий визит. Мы правда не знали всей ситуации. Галина Сергеевна так всё преподнесла… Ну, в общем, неважно. Я совсем по другому поводу.
– Слушаю.
– Моей дочке, той, что в бухгалтерии, нужна помощь. У них предприятие небольшое, они хотят заложить сад, ну, несколько яблонь, вишни, смородину. И им нужно понять, какая там почва. Что вносить, чем подкармливать. Вы же этим занимаетесь? Галина Сергеевна говорила, что вы химией почв заведуете.
Я невольно усмехнулась. Химией почв. Звучало почти как алхимия.
– Я заведую лабораторией агрохимического анализа. Да, это моя специальность.
– Вот! – она обрадовалась. – А вы могли бы помочь? За деньги, разумеется. А то Галина Сергеевна сказала, что вы только бесплатно консультируете знакомых, но мы же не хотим злоупотреблять.
Так. Стоп.
– Что Галина Сергеевна сказала?
– Ну, что вы помогаете всем знакомым просто так. Из любви к искусству. Но мы же понимаем, что любовь любовью, а работа есть работа. Сколько будет стоить анализ?
Я продиктовала цену – среднюю по рынку, без скидок. Римма даже не запнулась.
– Отлично! Когда можно привезти образцы?
Мы договорились на среду. Я положила трубку и задумалась.
Значит, Галина Сергеевна не только мой урожай раздавала. Она ещё и мои профессиональные услуги успела пообещать. Бесплатно. Всем знакомым. Потому что ‘невестка помогает’. И сколько ещё таких обещаний существует – тех, о которых я не узнала только потому, что люди пока не обратились?
Это было уже за гранью. Одно дело – редис и салат. Другое – моя профессия, моя квалификация, моё рабочее время.
Вечером я рассказала Саше. Он выслушал молча. Потом спросил:
– И что ты будешь делать?
– Ничего. Просто работать. Брать деньги за работу. Как я всегда делала. Просто теперь я знаю, что в любой момент может объявиться ещё одна подруга твоей матери, которой я ‘помогаю бесплатно’. И мне придётся объяснять, что Галина Сергеевна не имеет права ничего обещать от моего имени.
– Я поговорю с ней, – сказал Саша.
Я посмотрела на него с интересом. Обычно он избегал этих разговоров. Может быть, до него наконец дошло.
На следующий день он поехал к матери. Вернулся вечером, усталый, но какой-то успокоенный.
– Поговорили, – сказал он коротко. – Она, конечно, всё равно считает, что ты преувеличиваешь. Но я ей объяснил, что если она ещё раз пообещает кому-то что-то от твоего имени без твоего согласия, я лично прослежу, чтобы она оплатила это из своего кармана.
– И что она?
– Обиделась. Но сказала ‘поняла’. Посмотрим.
Я кивнула. Особой веры в ‘поняла’ у меня не было. Слишком долго Галина Сергеевна жила с ощущением, что она – центр семьи, что её желания и представления о правильном – это и есть закон. Чтобы перестроиться, ей нужно было не одно моё возмущение и не один разговор с сыном. Ей нужно было несколько таких ситуаций, в которых её обещания приведут к реальным проблемам. Для неё самой.
Но хотя бы начало было положено.
В июле ударила жара. Теплица работала на полную мощность, капельный полив трудился без остановки, форточки были открыты круглые сутки. Я собирала урожай каждые три дня, упаковывала в пластиковые контейнеры, отвозила в рестораны. В один ресторан уходил салат и базилик, в кофейню на центральной улице – мята и мелисса для лимонадов, ещё один небольшой ресторанчик в спальном районе брал огурцы и помидоры.
Саша получил повышение – его перевели с фуры на должность старшего механика в гараже. Зарплата стала более стабильной, но меньше, чем в хорошие рейсовые месяцы. Зато он теперь был дома каждый вечер, а не через сутки. И это, если честно, перевешивало.
Галина Сергеевна приехала в конце июля. Просто открыла калитку и вошла во двор, как ни в чём не бывало.
– Женя, ты дома?
Я как раз перебирала лук – связала в пучки, готовила к отправке.
– Дома, Галина Сергеевна. Проходите.
Она зашла на веранду, села в плетёное кресло, достала из сумки коробку конфет.
– Это к чаю, – сказала она. – Я подумала… В общем, мы давно не виделись.
Я поставила чайник. Молча. Ждала, что будет дальше.
– Жень, – начала она, когда чай был налит и конфеты разложены в вазочке. – Я, наверное, погорячилась тогда. С ключами.
Я чуть не поперхнулась. Галина Сергеевна признавала свою неправоту? Впервые на моей памяти.
– Я просто хотела, как лучше, – продолжила она. – Я привыкла, что в семье всё общее. У нас с Сашиным отцом так было. У моих родителей – тоже. Я не думала, что для тебя это так важно.
Она говорила искренне. Я видела – правда искренне.
– Галина Сергеевна, я понимаю ваши чувства, – ответила я. – Но то, как вы привыкли, – это ваши правила. А у нас с Сашей – другая семья. И у нас правила другие. Мне важно, чтобы мой труд уважали.
– Саша сказал, что вы ипотеку платите. Что теплица – это реальный доход, а не баловство.
Я кивнула.
– Так и есть. С апреля по октябрь теплица даёт от тридцати до пятидесяти тысяч в месяц. Это наш с Сашей резерв, наш отпуск, Костины занятия. Это не лишние деньги. Они заработаны.
Она помолчала. Помешала ложечкой в чашке.
– А почему ты мне раньше не сказала?
– Потому что вы не спрашивали. Вы просто решили, что это хобби.
Галина Сергеевна вздохнула.
– Я, наверное, и с Риммой зря так. Она мне потом звонила, сказала, что ты нормальную цену взяла за анализ. И она даже рада, что заплатила, а не в долг. Потому что теперь может просить ещё, без неловкости.
– Вот именно. Когда люди платят, они ценят. И я ценю. И всё на своих местах.
Она отпила чай.
– Ладно, Женя. Я поняла. Не дура. Ключей просить не буду. И обещать ничего не буду. Но ты хоть иногда звони, что ли. А то как чужие.
– Хорошо, Галина Сергеевна. Буду звонить.
Она уехала через час. На прощание обняла меня. Коротко, неуклюже, но обняла.
Я стояла у калитки и смотрела вслед её машине.
Новый замок с теплицы я не сниму. Но, наверное, это и не нужно. Галина Сергеевна мне не враг. Она просто привыкла жить иначе, и то, что она попыталась меня понять, – уже неплохо. Для первого раза.
И всё равно не понимаю: человеку обязательно попасть в глупое положение при свидетелях, чтобы до него дошло? Или можно как-то иначе объяснить, что чужой труд – это чужое?
