Костя сказал это без крика, спокойным голосом — или кошка, или я. Лида кивнула и ушла. А ночью он нашёл у входной двери два пакета и синюю переноску.
Костя швырнул ключи на тумбочку так, что Лида вздрогнула у плиты.
На кухонном столе, прямо на разделочной доске с остатками муки, сидела Шуня. Серая кошка с белым пятном на груди вылизывала лапу и не обращала на хозяина никакого внимания.
– Опять на столе, – процедил он, не снимая ботинок.
Лида промолчала. Сняла кошку, прижала к себе на секунду и поставила на пол. Шуня тут же запрыгнула на подоконник и уставилась в темноту за окном.
Пахло жареной рыбой и подгоревшим маслом. Костя стянул куртку, бросил на спинку стула и сел, не разуваясь. Лида заметила грязные следы на линолеуме, но ничего не сказала. Она три года замечала и ничего не говорила.
– Завтра же убери кошку из квартиры.
Голос спокойный. Без крика, без нажима.
Лида вытерла руки о фартук. Мука осталась на ткани белыми отпечатками, похожими на маленькие ладони.
– Куда? – спросила она тихо.
– Куда хочешь. Маме отвези. В приют. На «Авито» выложи. Мне всё равно.
Шуня на подоконнике повернула голову. Не на Костю. На Лиду. И Лида отвела взгляд первой.
Ужинали молча. Костя ел рыбу, ковырял вилкой рис и смотрел в телефон. Лида отодвинула тарелку после третьего куска. Что-то застряло на полпути, и она запила водой, но легче не стало.
Шуня сидела у своей миски в углу кухни. Миска была пустая. Лида забыла насыпать корм, потому что жарила рыбу, потому что Костя любил рыбу по четвергам, потому что четверг означал планёрку, а после планёрки он всегда приходил злым.
Она встала, достала пакет с кормом. Сухие кругляши застучали о керамику, и Костя поднял голову.
– Я серьёзно, Лид.
– Я слышу.
– Три года я терплю. Шерсть на пиджаке. В супе шерсть. На подушке. И эта лежанка посреди коридора, об которую я спотыкаюсь каждое утро.
Лида ничего не ответила. Она смотрела, как Шуня ест. Маленькая серая голова ритмично опускалась к миске, хрустели сухарики, и этот хруст был самым приятным звуком в квартире.
А Костя добавил то, что добавлять не стоило.
– Или кошка, или я.
Лида поставила пакет с кормом на полку. Аккуратно. Застёжку закрыла до щелчка. Повернулась к мужу и впервые за вечер посмотрела прямо в глаза.
– Хорошо, – сказала она. – Я поняла.
И вышла из кухни.
Костя не сразу разобрал, что именно она поняла.
Он допил чай, проверил почту, посмотрел полсерии чего-то с выключенным звуком. В спальне Лида лежала на своей стороне кровати, отвернувшись к стене. Шуня свернулась у неё в ногах.
– Свет выключи, – бросил он.
Лида не ответила.
Он щёлкнул выключателем сам. Лёг. Натянул одеяло до подбородка, и ему показалось, что ткань пахнет чем-то чужим, кошачьим. Закрыл глаза.
Но сон не шёл.
Тикали часы на стене. Тонко, сухо, будто кто-то считал секунды и складывал их в стопку. Шуня мурлыкала у Лидиных ног, и этот звук заполнял темноту так плотно, что Костя слышал его даже сквозь подушку.
Он перевернулся на спину. Потолок серый от фонаря за окном.
Три года назад Лида принесла этого котёнка с улицы. Мокрого, с грязной мордой и надорванным ухом. Костя тогда сказал: только не на диван. Через неделю: только не в спальню. Через месяц: только не на стол. И каждый раз Лида кивала, а делала так, как считала правильным.
Он злился. На шерсть, на миску посреди коридора, на запах корма по утрам. На то, как Лида разговаривает с кошкой голосом, которым давно не разговаривала с ним.
Вот, может, в этом и было дело.
Костя встал в два ночи. Ступни коснулись холодного ламината, и он поморщился. Тапки стояли не на привычном месте. Шуня любила утаскивать одну под кровать, и каждое утро приходилось лезть за ней, чертыхаясь.
Но сейчас обе тапочки стояли у кровати.
Костя вышел в коридор и включил свет. Прищурился.
У входной двери стояла переноска. Синяя, с решётчатой дверцей. Лида купила её три года назад и ни разу не использовала, потому что Шуня боялась замкнутых пространств и скребла пластик когтями так, что невозможно было слушать.
Рядом с переноской стоял пакет. Корм, запасная миска, игрушка на верёвочке с облезлым пером. И маленький пакетик лакомства, которое Лида покупала по субботам.
Костя присел на корточки. Потрогал ручку переноски. Пластик холодный, гладкий. Внутри пахло тем самым кошачьим, от которого он морщился три года.
А у стены стоял второй пакет.
Кофта. Зарядка для телефона. Паспорт в обложке с нарисованным котом. Зубная щётка в прозрачном футляре.
Это были Лидины вещи.
Костя сел на пол. Прямо на холодный ламинат, спиной к стене. И долго смотрел на два пакета у двери. Один для кошки. Один для жены. Переноска между ними, как граница, которую он сам нарисовал вчера за ужином.
В горле стало тесно.
Из спальни донеслось мурлыканье. Шуня ничего не знала ни про пакеты, ни про ультиматум. Она лежала у тёплых ног и делала единственное, что умела: заполняла тишину звуком.
Костя просидел на полу до четырёх. Встал, потому что затекла спина и начало ломить колени. Пошёл на кухню. Включил чайник.
Вода зашумела, и он подумал, что этот шум похож на мурлыканье. Только без тепла.
Миска Шуни стояла в углу. Пустая.
Он взял пакет с верхней полки. Синий, с нарисованной кошачьей мордой. Насыпал корм. Не на глаз, а мерной ложкой, которая лежала внутри пакета. Лида всегда делала именно так. Он видел тысячу раз и ни разу не делал этого сам.
Кругляши застучали о керамику.
Шуня пришла на этот звук через минуту. Неслышно, как всегда. Задела хвостом щиколотку и села перед миской. Посмотрела снизу вверх.
И начала есть.
Костя стоял рядом, прислонившись к столешнице. Чайник щёлкнул, выключился. В окне начинало светлеть, и серый линолеум стал почти белым.
Лида проснулась от запаха кофе.
Это было странно. Костя никогда не варил кофе. Он пил растворимый, стоя у раковины, одним глотком, и уходил.
Она вышла на кухню босиком. Костя сидел за столом. Перед ним чашка, от которой поднимался пар. Вторая чашка стояла напротив, на её месте. Тоже горячая.
Шуня лежала у Кости на коленях.
Лида остановилась в дверном проёме. Мука на фартуке, который она так и не сняла вчера, осыпалась на пол белой крошкой.
– Я видел пакеты, – сказал Костя. Голос севший, хриплый. – У двери.
Лида молчала.
– Ты бы правда ушла?
– Да.
Он кивнул. Провёл ладонью по Шуниной спине. Кошка выгнулась и замурлыкала так громко, что было слышно от порога.
– Прости, – сказал он.
Лида села напротив. Взяла чашку обеими руками. Кофе горький, слишком крепкий, потому что Костя не знал пропорций. Но она пила и не морщилась.
Шуня спрыгнула с коленей, прошла к своей миске. Миска полная. Кошка понюхала корм, посмотрела на обоих и снова запрыгнула Косте на колени.
Переноска стояла у двери. Пустая.
А пакет с Лидиными вещами Костя разобрал ещё до рассвета.
