Вера отставила блюдо с кутьёй на край поминального стола. В квартире покойной Нины Тимофеевны, в костромской трёшке на пятом этаже, сын её, Валерий, стоял у окна и тыкал пальцем в потолок, будто пересчитывал квадратные метры. Дочь, Жанна, сидела напротив, крутила на пальце перстень с крупным зелёным стеклом.
— Мам сорок дней ещё не прошло, а вы уже, — начала было соседка снизу, но осеклась.
Вера молчала. Разложила ложки. Придвинула тарелку с блинами ближе к гостям.
— Я к тому, — Валерий развернулся от окна, — что квартиру надо освобождать. Мы с сестрой наследники. А вы, женщина, тут, извините, посторонняя. Ключи, будьте добры.
За столом сидели человек восемь. Две соседки по подъезду, бывшая коллега Нины Тимофеевны из школы, тихий мужичок в сером пиджаке — сосед по лестничной клетке, Пал Егорыч, который принёс складные стулья. Все замолчали и уставились в тарелки.
Вера вытерла руки о фартук. Фартук был чужой, Нины Тимофеевны, в мелкую клетку, — она надевала его последние четыре года, когда приходила варить учительнице кашу.
— Ключи у меня, — сказала Вера ровно. — Второй комплект.
— Вот и славно! — Жанна хлопнула ладонью по скатерти, перстень звякнул о край рюмки. — Кладите на стол. И это, ещё проверим, что вы отсюда вынесли за все свои визиты. Тут сервиз был, мельхиор. Мама рассказывала.
Хозяйка дома, которая три года назад расписалась под договором у нотариуса, сегодня, по мнению гостей, числилась в статусе «уборщица, укравшая мельхиор».
Вера смотрела на Жанну. Мельхиор. Сервиз этот они с Ниной Тимофеевной доставали ровно один раз — на её семидесятилетие. Тогда как раз дети и приехали. Первый раз за долгое время.
Юбилей был в позапрошлом марте. Валерий подарил матери электрочайник, забытый им же на кухне через час, — Вера потом относила его обратно в коробку. Жанна привезла торт из сетевого магазина, ценник не отклеила, триста двадцать рублей. Посидели два часа. Дочь всё ходила по комнатам, открывала шкафы, спрашивала, где документы на квартиру. Уехали к вечернему поезду.
Второй раз приехали летом. «Посмотреть, как мама живёт». Ходили с рулеткой. Замеряли кухню, лоджию. Валерий фотографировал на телефон углы и батареи. Мать лежала после первого инсульта, говорила плохо, правая рука не слушалась. Дети побыли полдня и уехали — у Жанны горели билеты, у Валерия работа.
А уколы кололи кто? Вера. Через день, в поликлинику записывала, в очередях сидела. Памперсы — по полторы тысячи пачка — покупала на свою зарплату продавца, тридцать восемь тысяч. Потом Нина Тимофеевна отдавала с пенсии, что могла. Что не могла — Вера не считала.
— Я жду, — Валерий постучал костяшкой по столу. — Ключи. Или мне полицию вызвать? Вы незаконно удерживаете чужое имущество.
— Чужое? — переспросила Вера.
— А чьё же?! — взвилась Жанна. Голос у неё пошёл вверх, на визг. — Мамино! А теперь наше! Вы тут кто вообще?! Прислуга! Мы её кровь, мы! А вы — с улицы пришли, в доверие втёрлись к больной старухе! Люди добрые, вы посмотрите на неё! Сидит в мамином фартуке и молчит, как будто так и надо!
Пал Егорыч отодвинул рюмку. Не выпил. Поставил обратно на стол и сложил руки на коленях.
— Валера, — тихо сказала бывшая коллега Нины Тимофеевны, немолодая женщина в тёмной кофте с крупными пуговицами. — Не при поминках бы.
— А когда?! — Жанна развернулась к ней. — Нам обратно ехать! У меня Данечка один дома, ему шестнадцать, голодный сидит! Я что, всё бросила и приехала, чтобы эта тут распоряжалась?!
— Данечка, значит, голодный, — сказала Вера.
Не громко. Просто повторила.
Она развязала фартук. Сложила его вчетверо, положила на спинку стула. Прошла в комнату Нины Тимофеевны — маленькую, с диваном и книжным шкафом, где на полках стояли учебники русского за все классы, по которым учительница отработала сорок один год. Вера выдвинула нижний ящик шкафа. Достала папку. Синюю, картонную, с завязками.
Вернулась. Положила папку на стол, между кутьёй и блинами. Развязала.
— Вот ключи, — сказала она. И положила связку рядом с папкой. — А вот это — договор.
— Какой ещё договор, — Жанна потянулась было к бумагам, но Валерий её опередил.
Он читал. Губы у него шевелились. Дошёл до второй страницы, до печати нотариуса, до подписи матери — той, ещё твёрдой, дореинсультной подписи.
— Договор пожизненного содержания с иждивением, — сказала Вера, пока он читал. — Заверен три года назад. Нина Тимофеевна сама настояла. Оформили у нотариуса на улице Советской. Квартира с того дня — моя. По закону. А я обязалась содержать её до конца. Что и делала.
Тишина за столом стала другой.
— Это подделка, — сказал Валерий. Но сказал уже тихо.
— Там нотариус. Реестровый номер. Можете проверить. — Вера пододвинула к нему вторую бумагу из папки. — И вот ещё. Выписка. Тут видно, кто последние три года платил за квартиру, за лекарства, за сиделку, когда я на работе была. Суммы сходятся до рубля. Я всё сохраняла.
Жанна привстала. Открыла рот. Закрыла. Перстень с зелёным стеклом соскользнул с пальца и стукнул о столешницу, покатился к краю. Она его не поймала.
Она оформила договор три года назад, когда после инсульта звонила детям — а в трубке шли гудки, и статус «недоступен» держался вторые сутки.
— Почему нам не сказали?! — наконец выдавила Жанна. — Мы бы… мы бы приехали!
— Приехали, — сказала Вера. — Дважды. С рулеткой.
Валерий положил договор на стол. Отошёл к окну. Достал сигареты, помял пачку, сунул обратно. Потом всё же вышел на лоджию — курить. Оттуда, из-за стекла, он на кухню больше не смотрел. Изучал двор.
— Я подам в суд, — бросил он оттуда, не оборачиваясь. — Мать была больна, её заставили.
— Договор оформлен до инсульта, — сказала Вера ему в спину. — За полгода. Она тогда сама в магазин ходила и кроссворды на скорость разгадывала. Свидетелей полный подъезд.
Пал Егорыч кивнул. Молча. Но так, что все увидели.
Жанна собирала сумку. Руки не слушались, косметичка выпала, помада укатилась под стол. Она полезла за ней, стукнулась головой о столешницу, разогнулась красная.
— Ноги моей здесь больше не будет! — крикнула она уже в прихожей. — Пусть подавится этой квартирой! Мать родную променяла на чужую тётку!
Дверь хлопнула так, что зазвенели рюмки. Валерий вышел следом, буркнув на прощание что-то про юриста и про то, что «это так не оставит».
Соседки выдохнули. Бывшая коллега подвинула к Вере чашку.
— Правильно, Вер. Нина Тимофеевна тебя за дочку держала. При мне говорила.
Через две недели позвонила Жанна. Номер Вера узнала не сразу.
— Мы были у адвоката, — сказала та без «здрасьте». Голос уже без визга, тусклый. — Он посмотрел бумаги. Сказал… сказал, что рента законная и оспорить нельзя. Что мать была в своём уме и все сроки прошли. Так что вы… ну, вы там живите.
И, помолчав, добавила совсем тихо:
— А маму жалко. Я думала, ещё успею.
Вера ничего не ответила. Положила трубку.
Валерий, как передала соседка снизу — та работала в регистратуре той же поликлиники, куда Вера возила Нину Тимофеевну, — к юристу больше не ходил. Занял у Жанны денег на консультацию и не отдал. Они теперь не разговаривают. Данечка, тот самый голодный шестнадцатилетний, летом приезжал в Кострому один — постоял у подъезда, к Вере не поднялся, ушёл.
Пал Егорыч свои складные стулья так и оставил в прихожей: «На поминки соседям сгодятся, не тащить же обратно на четвёртый».
В субботу Вера пошла на кладбище. Купила у ворот три ветки сирени — Нина Тимофеевна её любила, каждый май просила поставить в банку на подоконник, говорила, что без сирени и весна не весна. Гвоздик покойная не признавала, называла «казёнными».
Вера обмела скамейку, поставила сирень в жестянку у оградки, налила воды из бутылки. Постояла. Потом достала из сумки ту самую синюю папку, проверила завязки и убрала обратно поглубже.
