Марина случайно услышала разговор свекрови с первой женой Олега. То, что она узнала, перевернуло её понимание семьи, в которую она вошла три года назад. И заставило действовать.
Марина стояла в коридоре и держала в руках пакет с продуктами. Ключи ещё торчали из замка. Она хотела крикнуть «я пришла», но не успела.
Из кухни долетел голос Зинаиды Павловны, свекрови, и голос, которого в этой квартире быть не должно.
Лариса.
Первая жена Олега. Женщина, которую Марина видела ровно два раза: на дне рождения Кирюши, сына Олега от первого брака, и в суде, когда оформляли порядок общения. Оба раза Лариса смотрела сквозь неё, как сквозь стекло.
А сейчас сидела на кухне у свекрови и пила чай. Марина слышала, как звякнула ложечка о край чашки.
— Ларочка, ты же понимаешь, я ничего против не имею, — голос Зинаиды Павловны звучал мягко, почти ласково. Так она никогда не разговаривала с Мариной. — Но Олежек мучается. Он сам не свой.
— Зинаида Павловна, я всё вижу. Он мне пишет иногда. Не про Кирюшу даже. Про себя.
— Вот. Вот именно. Он с этой… Мариной… Он как будто не дышит. Понимаешь?
Пакет с продуктами стал тяжелее. Или так показалось. Марина прислонилась к стене плечом и перехватила ручки пакета другой рукой, потому что пальцы онемели.
— Я не хочу лезть, Зинаида Павловна. Правда. Но если бы он вернулся… Я бы приняла.
— Конечно бы приняла. Ты же умница. Ты всегда была умницей. Не то что…
Зинаида Павловна не договорила. Но и без того было понятно.
Марина аккуратно вытащила ключи из замка. Поставила пакет на пол у двери. Бесшумно, придерживая язычок, закрыла дверь с той стороны.
Вышла на лестничную площадку и села на подоконник.
Руки дрожали. Не от холода.
Они познакомились три с половиной года назад, на корпоративе строительной компании, где Марина работала бухгалтером. Олег пришёл как подрядчик, в тёмно-синем пиджаке, который был ему чуть великоват в плечах. Она заметила это сразу. И ещё заметила, что он весь вечер ни разу не посмотрел в телефон.
Он пригласил её танцевать. Она отказала, потому что не умела. Он сказал: я тоже не умею, давайте не уметь вместе. Она засмеялась. Впервые за полгода после собственного неудавшегося романа.
Через четыре месяца они расписались. Без пышной свадьбы, без ресторана. Загс на окраине, двое свидетелей, обед в грузинском кафе. Олег заказал хачапури и сказал: теперь ты моя семья. Марина тогда подумала, что это самые правильные слова, которые она слышала в жизни.
А через неделю появилась Зинаида Павловна.
Она приехала без звонка. Вошла, оглядела квартиру так, как оглядывают съёмное жильё перед заселением, и сказала:
— Обои надо переклеить. И кран на кухне течёт.
Ни «здравствуй». Ни «поздравляю». Ни «рада познакомиться».
Марина протянула руку. Зинаида Павловна посмотрела на неё, как на предложение купить пылесос, и пожала кончики пальцев.
— Олежек, ты похудел. Ты нормально ешь?
— Мам, всё хорошо.
— Я вижу, что хорошо. Кран течёт, обои пузырятся, в холодильнике пусто. Великолепно.
Марина тогда промолчала. Подумала: свекрови бывают разные, надо дать время. Все так говорят. Дай время.
Время шло. Зинаида Павловна приезжала каждое воскресенье. Привозила Олегу кастрюлю борща, банку солёных огурцов и порцию замечаний.
— Марина, ты картошку чистишь слишком толсто. Половина в отходы уходит.
— Марина, зачем тебе этот крем за восемьсот рублей? У меня подруга делает домашний, из календулы.
— Марина, Лариса всегда гладила Олегу рубашки с вечера. Утром он просто открывал шкаф и брал.
Лариса. Это имя звучало в квартире так часто, что Марина иногда чувствовала: Лариса здесь, невидимая, сидит на табуретке у окна и молча наблюдает.
Олег морщился, когда мать начинала сравнивать. Говорил: мам, хватит. Но говорил это тихо, как говорят что-то привычное, бессмысленное, вроде «будь здоров» после чиха.
— Я не сравниваю, — обижалась Зинаида Павловна. — Я просто говорю, как лучше.
Марина сжимала зубы. Буквально. Стоматолог на последнем осмотре спросил, не скрипит ли она зубами по ночам. Скрипела.
Кирюша приезжал на выходные два раза в месяц. Мальчику было девять, русые вихры, колени вечно в зелёнке, говорил быстро и проглатывал окончания слов. Марина его любила. Не сразу, не с первого дня. Но когда он однажды заснул у неё на плече перед телевизором, прижавшись щекой к её ключице, что-то внутри сдвинулось. Тёплое, необъяснимое.
Она готовила ему сырники с бананом, потому что обычные он не ел. Помогала с математикой. Читала перед сном, хотя он уже умел сам, но просил: ты читай, у тебя голос спокойный.
Лариса забирала его в воскресенье вечером. Подъезжала на серой «ладе», сигналила. Кирюша хватал рюкзак и бежал вниз. Ни разу не обернулся.
— Не обижайся, — говорил Олег. — Он ребёнок. Для него мама это мама.
— Я не обижаюсь.
И она не обижалась. Просто каждый раз, когда дверь за Кирюшей закрывалась, квартира становилась на полтона тише.
Тот разговор на кухне случился в четверг. Обычный ноябрьский четверг, серый, как мокрый бетон. Марина ушла с работы на час раньше, потому что болела голова, а таблетки остались дома.
Стояла в коридоре, слушала и не верила.
Не Ларисе. Лариса имела право хотеть чего угодно. Это её дело.
Но Зинаида Павловна. Свекровь. Мать мужа. Женщина, которая каждое воскресенье сидела за их столом, ела Маринины котлеты и потом говорила «неплохо, но Лариса добавляла немного хлебного мякиша, попробуй».
Она не просто общалась с Ларисой. Она строила мост. Тихо, аккуратно, неделя за неделей. Пока Марина гладила рубашки и чистила картошку тоньше.
— Олежек вчера опять пришёл домой поздно, — продолжала Зинаида Павловна за стеной. — Она его пилит, Ларочка. Я же вижу. Он несчастный.
Марина закрыла глаза.
Олег пришёл поздно, потому что они вместе ездили в «Леруа Мерлен» за плиткой для ванной. Вместе выбирали. Он хотел серую, она уговорила на молочную. Смеялись. Ели шаурму на парковке.
Он пришёл домой счастливый. Она это помнила точно. Потому что он обнял её на пороге и сказал: хороший день.
А его мать назвала это «несчастьем».
Марина подняла пакет с продуктами, вышла из подъезда и пошла в сквер через дорогу. Села на лавку. Достала телефон.
Пальцы набрали номер Олега. И сбросили. Три раза.
На четвёртый раз она не стала звонить. Убрала телефон. Посидела, глядя на голые деревья и голубей, которые клевали что-то между плитками.
Потом встала и пошла обратно.
Дома уже никого не было. На столе стояли две чашки. В одной был недопитый чай. Во второй на дне осталась гуща.
Марина вымыла обе. Протёрла стол. Открыла окно, хотя на улице было плюс четыре. Кухня пахла духами Ларисы. Что-то сладкое, цветочное, густое, как варенье.
Олег вернулся в семь. С пакетом мандаринов.
— Тебе полегчало? Голова прошла?
— Почти.
— Мам звонила, спрашивала, когда мы в субботу придём.
Марина посмотрела на мандарины. Яркие, оранжевые. Один лежал чуть в стороне от остальных.
— Олег, присядь.
Он сел. По его лицу прошла тень, мгновенная, как рябь по воде. Он не любил, когда она говорила «присядь». Это значило: будет серьёзный разговор.
— Что случилось?
— Я сегодня пришла раньше. И застала твою маму с Ларисой на нашей кухне.
Он не вздрогнул. Не побледнел. Просто перестал чистить мандарин. Кожура осталась в руке, наполовину снятая.
— С Ларисой?
— С Ларисой. Они пили чай и обсуждали, как ты несчастен со мной. И как хорошо было бы, если бы ты вернулся к ней.
Тишина. Холодильник гудел. За окном проехал трамвай.
— Марин…
— Подожди. Я не ору. Я не скандалю. Я спрашиваю: ты знал, что твоя мать общается с Ларисой?
Он положил мандарин на стол. Кожура скрутилась, как засохший лист.
— Я знал, что они созваниваются. Из-за Кирюши. Мам помогает с уроками иногда, когда Лариса на работе.
— Из-за Кирюши.
— Да.
— Олег, она сказала Ларисе: «Олежек с этой Мариной как будто не дышит». Это не про уроки.
Он опустил голову. Потёр переносицу большим и указательным пальцами, как делал всегда, когда не знал, что ответить.
— Я поговорю с ней.
— Нет.
— Что значит «нет»?
— Значит, что ты говоришь с ней каждый раз, и каждый раз ничего не меняется. Ты говоришь «мам, хватит», она обижается на два дня, потом всё по новой. Я больше так не хочу.
— И что ты хочешь?
— Я хочу, чтобы ты выбрал. Не между мной и матерью. Между тем, как есть, и тем, как должно быть.
Он молчал долго. Мандарин лежал на столе, наполовину в кожуре. Марина не торопила.
Ночью она не спала. Лежала на боку, слушала, как Олег дышит рядом, и считала трещины на потолке. Их было семь. Нет, восемь. Одна пряталась за люстрой.
Он не дал ей ответа. Сказал: мне надо подумать. Она кивнула, потому что «мне надо подумать» лучше, чем «ты преувеличиваешь».
Но где-то между рёбрами ныло. Не боль, а предчувствие. Как перед дождём, когда небо ещё светлое, но воздух уже влажный.
Утром она встала в шесть. Приготовила завтрак. Яичница, тосты, кофе. Олег вышел на кухню заспанный, увидел накрытый стол и остановился.
— Ты в порядке?
— В полном.
Она улыбнулась. Не потому что всё было хорошо, а потому что решение уже созрело, пока она лежала и считала трещины.
В субботу они поехали к Зинаиде Павловне. Как обычно. Олег вёз торт. Марина сидела на пассажирском сиденье и держала на коленях пакет с фруктами.
— Ты уверена, что хочешь ехать? Можем отменить.
— Нет. Поедем.
Он покосился на неё. Она смотрела в окно. За стеклом мелькали серые пятиэтажки, тополя без листвы, вывеска «Продукты 24».
Зинаида Павловна открыла дверь с улыбкой. Квартира пахла жареной картошкой и чесноком.
— Олежек! Похудел опять. Марина, ты его не кормишь?
Марина повесила куртку на вешалку. Сняла ботинки. Прошла на кухню.
Стол был уже накрыт. Салат оливье, селёдка под шубой, та самая жареная картошка с укропом. Тарелки с золотой каёмкой, которые Зинаида Павловна доставала только по выходным.
— Садитесь, садитесь. Олег, налей всем компот. Марина, подвинь стул ближе, чего ты на краю сидишь.
Марина подвинула стул. Олег разлил компот. Вишнёвый, из банки, тёмно-красный.
— Зинаида Павловна, — сказала Марина. Голос был ровный. Она репетировала это три дня. — Я хочу вам кое-что рассказать.
Свекровь поставила ложку. Олег замер с кувшином в руке.
— В четверг я пришла домой раньше. И слышала ваш разговор с Ларисой.
Зинаида Павловна моргнула. Один раз, быстро, как птица.
— Какой разговор?
— Про то, что Олег несчастен. Про то, что я его пилю. Про то, что Лариса бы его приняла обратно.
Тишина. Где-то в комнате тикали часы. Марина слышала каждый удар.
— Я не знаю, что ты себе надумала, — начала Зинаида Павловна, и голос у неё стал таким, каким она говорила с продавщицами в магазине, когда её не устраивал товар. Холодным и чуть выше обычного. — Мы с Ларисой обсуждали Кирюшу. Его оценки. Ты, видимо, не всё расслышала.
— Я расслышала, как вы назвали меня «эта Марина». И как сказали, что Олег со мной не дышит.
Олег поставил кувшин. Компот плеснул на скатерть. Тёмно-красное пятно расползлось по белому.
— Мам.
— Олежек, не начинай. Она всё переворачивает.
— Мам. Я тоже хочу сказать.
Зинаида Павловна повернулась к сыну. И что-то в её лице дрогнуло. Не рот, не глаза. Что-то глубже, под кожей. Тень.
— Я разговаривал с Ларисой. Вчера. Она мне сама позвонила и рассказала про ваши чаепития. Все. С августа.
Марина не знала этого. Она посмотрела на мужа. Он смотрел на мать.
— Пять раз, мам. Пять раз за три месяца ты приглашала мою бывшую жену в нашу квартиру. В квартиру, где живёт моя жена. И обсуждала с ней, как мне плохо. Мне не плохо. Мне хорошо.
— Тебе кажется, что хорошо, — Зинаида Павловна сцепила руки на коленях. Костяшки побелели. — А я мать. Я вижу.
— Что ты видишь?
— Что ты изменился. Что ты стал замкнутый. Что ты раньше был другой.
— Раньше я был женат на женщине, которую любила ты, а не я. И ты это знаешь.
Воздух в кухне стал плотным. Марина чувствовала его кожей, как влажное полотенце.
Зинаида Павловна молчала. Пятно от компота темнело на скатерти.
— Мам, я люблю Марину. Я люблю свою жену. Если тебе трудно это принять, мне жаль. Но я не собираюсь возвращаться к Ларисе, чтобы тебе стало спокойнее.
— Ты меня не понимаешь, — голос свекрови дрогнул. Она потянулась за салфеткой, промокнула пятно на скатерти и не подняла глаза.
Марина ждала. Сидела неподвижно, руки на коленях. Она не собиралась вмешиваться. Это был его разговор с его матерью. Её разговор был другой.
— Зинаида Павловна, — сказала она, когда пауза стала совсем тяжёлой. — Я не враг. Я никогда не запрещала вам видеться с Кирюшей. Я не запрещала вам звонить Олегу по три раза в день. Я не скандалила, когда вы сравнивали меня с Ларисой. Каждое воскресенье. Три года.
— Я не сравнивала.
— Вы сравнивали. Вы делали это при мне, при Олеге, при Кирюше. Мальчик слышал, как вы говорите «а мама делала вот так». И он потом смотрел на меня, как будто я занимаю чужое место.
Зинаида Павловна подняла глаза. Они были мокрыми.
— Я не хотела…
— Я верю, что не хотели. Но получилось так. И я терпела, потому что думала: она привыкнет. Полюбит. Примет. А вы три месяца пили чай с Ларисой и планировали, как вернуть сына к бывшей жене.
Олег протянул руку и положил ладонь на Маринино колено. Она почувствовала тепло через ткань джинсов.
— Я не буду устраивать сцен, — продолжила Марина. — Я не буду ставить ультиматумы. Я просто скажу, как будет дальше. Если вы хотите быть частью нашей семьи, вы перестанете встречаться с Ларисой за моей спиной. Если вам нужно общаться с ней по поводу Кирюши, это нормально. Но не на нашей кухне. И не с разговорами о том, какой Олег несчастный.
— А если я не соглашусь?
— Тогда мы будем видеться реже. И вы будете приходить к нам только когда мы оба приглашаем. Не по воскресеньям с кастрюлей.
Зинаида Павловна посмотрела на сына. Ждала, что он скажет: Марина, хватит. Или: мам, не слушай. Или хотя бы: давайте не будем ссориться.
Но Олег молчал. И его молчание было громче любых слов. Он сидел рядом с женой и держал руку на её колене, и это всё, что Зинаиде Павловне нужно было знать.
— Олежек…
— Мам, Марина права. Во всём.
На кухне стало тихо. Только часы тикали. И кран капал. Как тогда, в их первую встречу. Кран, который Зинаида Павловна заметила раньше, чем заметила Марину.
Они уехали через час. Не доели картошку. Не допили компот. Зинаида Павловна проводила их до двери и сказала:
— Торт в холодильнике. Заберите.
— Оставьте себе, — ответила Марина.
В лифте Олег прислонился спиной к стенке и закрыл глаза.
— Ты злишься? — спросила Марина.
— На тебя? Нет. На маму. И на себя.
— За что на себя?
— За то, что раньше не сказал всё это сам.
Лифт остановился. Двери открылись. Они вышли в холодный ноябрьский двор, и Марина вдохнула воздух, который пах мокрыми листьями и выхлопными газами. Почему-то это было прекрасно.
Олег достал ключи от машины. Щёлкнул брелок. Фары мигнули.
— Марин.
— Что?
— Спасибо. Что не ушла.
Она посмотрела на него. Щетина на подбородке, тени под глазами, пиджак, который до сих пор чуть великоват в плечах. Тот самый пиджак. Или другой такой же.
— Я не собиралась уходить. Я собиралась остаться и разобраться.
— Это одно и то же.
— Нет. Это совсем разное.
Он улыбнулся. Не широко, не ярко. Одним углом рта. Но она увидела.
Лариса позвонила через два дня. Марина увидела незнакомый номер и не стала сбрасывать.
— Марина, это Лариса. Можно поговорить?
— Можно.
Пауза. Марина слышала, как на том конце кто-то дышит. Тонко, прерывисто.
— Я хочу объяснить. Зинаида Павловна сама звонила. Сама приглашала. Я не напрашивалась.
— Я верю.
— Но я не отказывалась. И это… наверное, это было неправильно.
Марина стояла у окна. За стеклом шёл мелкий дождь. Капли ползли по стеклу, догоняя друг друга и сливаясь.
— Лариса, мне не нужны ваши извинения. Мне нужно, чтобы вы понимали: Олег не вернётся. Не потому что я его держу. А потому что он не хочет.
— Я знаю.
— Если знаете, зачем вы соглашались на эти чаепития?
— Потому что Зинаида Павловна… она умеет так говорить, что ты начинаешь верить. Что всё ещё можно исправить. Что он просто запутался. Она мать, она лучше знает. Понимаете?
Марина понимала. Слишком хорошо. Три года она слушала, как свекровь говорит вещи, после которых реальность расплывается. Небо становится не голубым, а «скорее серым». Хороший ужин становится «неплохим». Счастливый брак превращается в «ну, посмотрим».
— Понимаю.
— Я больше не буду приходить к ней. И отвечать на звонки буду только по поводу Кирюши.
— Хорошо.
— Марина.
— Да?
— Берегите Олега. Он хороший. Просто не умеет говорить матери «нет». Я за пять лет брака так и не научила его этому.
— А я не собираюсь учить. Он сам справится.
Лариса помолчала. И положила трубку.
Марина тоже положила. Телефон лёг на подоконник экраном вниз. Капли по стеклу. Тишина. Внутри что-то, что раньше гудело, как натянутая струна, вдруг ослабло. Не исчезло, но ослабло.
Зинаида Павловна не звонила неделю. Олег сам набрал её в среду вечером. Марина слышала из соседней комнаты.
— Мам, как ты?
— Нормально.
— Я хочу приехать в субботу. Один. Поговорить.
— Приезжай.
Никаких «Олежек». Никаких «похудел». Сухо и коротко, как телеграмма.
Марина лежала на диване и читала книгу. Страницы перелистывались, а буквы не складывались в слова. Она слушала.
— Мам, я не вру тебе. Мне хорошо с Мариной. По-настоящему. И мне больно, что ты этого не видишь. Или не хочешь видеть.
Долгая пауза.
— Олежек… я просто боюсь. Что опять будет как тогда. Что ты опять будешь один.
— Тогда я был один, потому что жил с человеком, которого не любил. Сейчас я не один.
— Лариса тебя любила.
— Знаю. Но я не любил её. И ты это знала с самого начала. Ты знакомила нас, мам. Помнишь? Ты сказала: «хорошая девочка из хорошей семьи». А я не спорил. Мне было двадцать четыре, и я думал, что мать лучше знает.
Марина закрыла книгу. Положила на грудь обложкой вверх.
— Я не лучше знаю. Ты прав. Но я твоя мать.
— Именно поэтому я прошу: прими Марину. Не ради меня. Ради себя. Потому что иначе ты потеряешь нас обоих.
Снова тишина. Долгая, живая, как дыхание.
— Хорошо, — сказала Зинаида Павловна. Голос был тихий. Непривычно тихий. — Я попробую.
— Спасибо, мам.
В субботу Олег поехал к матери один. Вернулся через четыре часа. Молча разделся, молча сел на кухне. Марина поставила перед ним чай.
— Как она?
— Плакала. Потом успокоилась. Потом опять плакала.
— Ты ей сказал всё?
— Всё. И про чаепития. И про Ларису. И про то, как она тебя называет «эта Марина». Я сказал: мам, у неё есть имя. Марина. Моя жена. И когда ты называешь её «эта», ты унижаешь не её. Ты унижаешь мой выбор.
— И что она?
— Сказала, что не думала, что это так звучит.
— Думала.
— Наверное.
Он взял кружку обеими руками, как ребёнок. Отпил. Марина заметила, что на кружке с одной стороны чуть стёрся рисунок. Подсолнух без двух лепестков.
— Марин, я хочу тебя попросить.
— О чём?
— Дай ей ещё шанс. Один. Последний.
Она хотела сказать: я давала шансы три года. Каждое воскресенье. Каждую кастрюлю борща. Каждое «Лариса делала так». Хотела. Но посмотрела на его руки, обхватившие кружку, и на подсолнух без лепестков, и не сказала.
— Один.
— Спасибо.
Встреча произошла через две недели. На нейтральной территории. Марина предложила кафе возле парка, куда они с Олегом ходили по субботам.
Зинаида Павловна пришла в бежевом пальто, которого Марина раньше не видела. Волосы уложены. Губы подкрашены. Марина вдруг подумала: она готовилась. Как к свиданию.
— Здравствуй, Марина.
— Здравствуйте, Зинаида Павловна.
Они сели друг напротив друга. Олег ушёл к стойке заказывать.
— Я хочу сказать тебе одну вещь, — начала свекровь. Пальцы перебирали край салфетки. — Я не считаю тебя плохой женой. Никогда не считала.
— Но вы три года вели себя так, будто считаете.
— Я знаю.
Подошла официантка. Зинаида Павловна заказала чай с облепихой. Марина, капучино. Бытовые движения: сахарница, ложечка, салфетка на колени. Всё это дало обеим время не смотреть друг на друга.
— Когда Олег развёлся, я… я потеряла внучку, понимаешь? Не Кирюшу. Семью. То, что я построила. Я их познакомила, я свадьбу организовала, я первый год помогала с квартирой. Это был мой проект. А он рухнул.
— Вы помогали, потому что любите сына. Или потому что это был ваш проект?
Зинаида Павловна вздрогнула. Лёгкий, быстрый импульс, от плеч к пальцам.
— Наверное, и то, и другое.
Марина кивнула. Это была первая честная вещь, которую свекровь сказала за три года.
— Я не прошу вас меня любить, Зинаида Павловна. Я прошу вас уважать. Не сравнивать. Не обсуждать наш брак с посторонними. И прекратить звонить Ларисе, чтобы обсуждать, как вернуть Олега.
— Я уже перестала. На прошлой неделе. Сама.
— Хорошо.
Олег вернулся с подносом. Поставил чашки. Сел рядом с Мариной.
— Всё нормально?
— Мы разговариваем, — сказала Зинаида Павловна. И добавила, впервые за три года обращаясь к невестке по имени без тени: — Марина, ты берёшь сахар?
— Нет, спасибо.
— Я тоже перестала. Врач сказал, давление.
Это не было прощением. Это не было примирением. Это было чем-то гораздо более ценным: началом разговора, которого не было три года.
Кирюша приехал в следующие выходные. Бросил рюкзак в коридоре, как всегда, пнул ботинки к стене и крикнул:
— Марин, у тебя есть бананы? Мне для сырников!
Она стояла у плиты и резала лук для супа. Глаза слезились, и она не знала, от лука или нет. Но когда мальчишка влетел на кухню, вихрастый, с зелёнкой на локте, она улыбнулась.
— Есть. В холодильнике, нижняя полка.
— Ты сегодня красивая, Марин. Мама говорит, тебе идёт этот цвет.
Он сказал «мама говорит». Про Ларису. И Марина не вздрогнула, не сжалась. Потому что мальчик сказал это просто, без второго дна, как говорят дети.
— Спасибо, Кирюш.
Он утащил два банана и убежал в комнату. Дверь хлопнула.
Марина повернулась к плите. Лук шипел на сковороде. За окном падал снег, первый в этом году, крупный и медленный, как будто кто-то наверху никуда не торопился.
Телефон на столе загорелся. Сообщение от Зинаиды Павловны:
«Марина, я испекла шарлотку. Привезти завтра? Если хочешь, могу рецепт прислать, сама сделаешь. Как тебе удобнее.»
Марина прочитала. Перечитала.
«Как тебе удобнее.» Три слова, которых она ждала три года.
Она набрала ответ: «Привозите. Попробуем вместе».
И вернулась к луку. Он уже начинал золотиться.
Вечером, когда Кирюша уснул на диване, не дождавшись конца мультфильма, Олег накрыл его пледом и вышел на кухню.
Марина сидела у окна. За стеклом всё ещё шёл снег.
— О чём думаешь?
— О том, что кран не течёт.
Он засмеялся. Тихо, чтобы не разбудить сына.
— Я починил его два года назад.
— Знаю. Но твоя мама до сих пор думает, что течёт.
— Может, ей просто нужен повод приходить.
Марина посмотрела на него. На тени под глазами, на щетину, на руки, которые лежали на столе, большие и тёплые. Руки, которые обнимали её на пороге после «Леруа Мерлена» и говорили «хороший день».
— Может быть, — сказала она. — Пусть приходит.
Снег за окном не прекращался. На подоконнике стояла кружка с подсолнухом, у которого не хватало двух лепестков. Марина допила чай и поставила её в раковину.
Не дальше. Не в шкаф. Просто в раковину. Завтра утром она вымоет её и поставит обратно на полку.
Завтра утром будет новый день.
