Холодильник накренился в кузове, грузчик матюгнулся и схватился за угол. «Бирюса», та самая, которая пережила три ремонта и развод с Витей, повисла на ремнях над крыльцом.
— Свет, я же говорил — старьё не вези, — сказал Олег из-за её плеча. — У меня свой стоит.
— Твой на одну полку курицы. А я внуков жду летом.
— Каких внуков? Лёшка с тобой год не разговаривает.
Она не ответила. Поставила клетчатые сумки на доски крыльца — доски прогнулись, скрипнули. Дом в Малаховке достался Олегу от матери целиком, потому что Светлана в девяносто восьмом расписалась в отказе. Тогда казалось — пусть, у меня московская однушка, мне хватит. Двадцать восемь лет назад казалось.
Теперь у неё была проданная однушка в Кузьминках, девять миллионов на сберовском счёте, шестьдесят два года и брат, который встречал её на пороге материнского дома и говорил про холодильник.
— Ну заноси, раз притащила, — буркнул Олег. — Только в сени. На кухне моему места не уступлю.
***
Идея была его. В марте, на сороковинах двоюродной тётки, он подсел к ней за поминальным столом:
— Светка, ну сколько можно. Ты одна, я один. Я в Малаховке скучаю как пёс, ты в своей коробке от соседей дуреешь. Продавай квартиру, переезжай. Дом большой, две спальни, участок шесть соток. Деньги вложишь в ремонт — у меня там крыша течёт, котёл девяностого года, окна деревянные с щелями в палец. Будем жить как люди.
Она отмахнулась. А ночью лежала и считала. Однушка в Кузьминках — девять. Ремонт — миллион, ну полтора. Останется семь с половиной на старость. И сад. И брат. И не одна.
Лёшка из Краснодара звонил раз в два месяца. После того, как Светлана не приехала на крестины внука — не было денег на билет, а просить у сына она не стала, — он обиделся всерьёз. Внука видела только на фотографиях.
Она перезвонила Олегу через неделю.
— Я согласна. Только давай по-честному. Доля в доме — моя.
Олег помолчал в трубку.
— Свет, ну ты чего. Я тебе что, чужой? Какие доли между братом и сестрой. Приедешь — будешь жить как у себя. Мамин дом, наш с тобой.
— Но ты от меня отказ в девяносто восьмом получил.
— Так это давно. Я тебя что, выгоню? Свет, ну ты совсем.
Она поверила. Не потому что не понимала. Потому что хотелось верить.
***
Ремонт начали в апреле. Бригаду нашёл Олег — «мужики свои, надёжные». Мужики оказались армянами из Реутова, говорили мало, работали быстро. Светлана отдала четыреста тысяч аванса — на кровлю и пластиковые окна. Крышу перекрыли за неделю. Окна привезли — пять штук вместо семи.
— А ещё два где? — спросила Светлана у Олега.
— Свет, ну ты считай. У меня в спальне и в кабинете и так нормальные стоят, три года назад менял. Зачем деньгами разбрасываться?
— Олег, я смотрела. У тебя такие же щелястые, как везде.
— Тебе показалось. Лучше пойдём котёл выбирать.
Котёл выбрали «Бакси», за сто восемьдесят. Олег настоял на двухконтурном — мол, и отопление, и горячая вода, экономия. Светлана заплатила. Когда монтажники уехали, выяснилось, что котёл греет только первый этаж. Второй — где как раз была её комната — остался на старой буржуйке.
— Олег, мы же про второй этаж договаривались.
— Свет, там трубы вести — ещё тысяч восемьдесят. Я думал, ты в курсе. Летом и так тепло, а зимой посмотрим.
— Сейчас май.
— Ну вот, до зимы далеко.
Она кивнула. Достала телефон, перевела ему восемьдесят тысяч. Олег убрал телефон в карман и пошёл на огород.
***
Первые две недели Светлана называла «медовыми» — про себя, потому что вслух было стыдно. Они пили чай на веранде, Олег жарил картошку с салом, рассказывал, как в детстве они с матерью собирали клубнику и продавали на станции. Светлана смеялась. Думала: и правда, дура была, что боялась.
Потом начались мелочи.
Олег вставал в пять. Не просто вставал — включал радио «Шансон» на кухне, на полную громкость, потому что слух у него после армии слабоват. Светлана в шесть выходила в халате:
— Олежек, можно потише?
— А я не слышу тогда, Свет. Ты в наушниках поспи.
— Я не сплю уже. Я просто хочу не под Михаила Круга вставать.
— Так не вставай. Лежи.
В семь он жарил себе яичницу с салом — на её сковородке, потому что его маленькая. Сало шкварчало, дым шёл, вытяжка не работала с двухтысячного года. Светлана открывала все двери, проветривала. К восьми кухня снова пахла салом, потому что Олег обедал в десять — снова яичницей.
— Олег, давай я готовить буду. Супы, котлеты. Нормально питаться.
— А я нормально. Мамка так всю жизнь готовила.
— Мамка умерла в шестьдесят восемь от инфаркта.
Олег посмотрел на неё долго.
— Ты, Светка, мамку не трожь.
И ушёл в огород.
***
В июне приехал Лёшка — первый раз за четыре года. Привёз жену и того самого внука, Мирона, два с половиной года. Светлана плакала на крыльце, тискала Мирона, совала Лёшке банку огурцов, которые ещё в Кузьминках закатывала. Олег стоял в стороне и улыбался кисло.
Вечером, когда уложили Мирона, Лёшка вышел к матери на веранду.
— Мам, а документы на дом у кого?
— У Олега. А что?
— А ты долю свою оформила?
— Лёш, ну какую долю. Мы брат и сестра.
— Мам. Ты девять миллионов вбухала в чужой дом.
— Не в чужой. В мамин.
— Мамин — это который дядя Олег в девяносто восьмом оформил на себя. Я узнавал. Выписка из ЕГРН только на него.
Светлана замолчала.
— Ты узнавал?
— Жена настояла. Она риелтор, ты в курсе.
Светлана не была в курсе. Она многого не знала про Лёшкину жизнь после того, как он уехал.
Ночью лежала и слушала, как этажом ниже Олег храпит на всю Малаховку. Утром, когда Лёшка с семьёй уехал — обещали приехать на август, — она пошла к брату.
— Олег, давай оформим. Хотя бы дарственную на четверть. Я ремонт за свои сделала, имею право.
Олег сидел на табуретке и чистил картошку. Не поднял головы.
— Свет, я тебе так скажу. Ты у меня в доме живёшь — живи. Кормлю — ем. Огород вместе — копаем. А бумажки эти разводить — зачем? Помру — тебе всё.
— Олег, у тебя двое детей. Они уже спрашивают, я знаю. Маринка твоя в апреле звонила, ты потом неделю мрачный ходил.
— Маринка дура. Не лезь.
— Олег.
Он положил нож. Посмотрел на неё. И сказал спокойно, как будто погоду обсуждал:
— Ты в моём доме живёшь, не забывай, на чьи булки масло мажешь.
***
Светлана вышла из кухни. Поднялась к себе. Села на кровать.
Девять миллионов. Минус миллион двести на ремонт. Минус сто восемьдесят на котёл, который греет ему. Минус восемьдесят на трубы, которые не провели. Минус сорок на грядки, которые Олег «по дружбе» попросил оплатить, потому что «клубнику же вместе будем есть». Минус двести Лёшке на первый взнос за машину год назад, когда он ещё разговаривал. Минус пятьдесят на похороны двоюродной тётки, на тех самых сороковинах.
Оставалось семь с чем-то. И комната на втором этаже с буржуйкой, в которой зимой будет минус.
Она достала телефон. Набрала Лёшкину жену — Иру, риелтора, которую видела два раза в жизни.
— Ир, это Светлана Николаевна. Извини, что вечером. Ты не подскажешь — а если человек в ремонт вложился, а собственник он не…
— Светлана Николаевна, — перебила Ира спокойно. — Я ждала вашего звонка. Записывайте.
***
Через две недели Олег вернулся из магазина и увидел в сенях бригаду — не армян, других. Четверо мужиков выносили её холодильник, «Бирюсу». На кухне стояли коробки.
— Свет, ты чего?
— Я съезжаю, Олежек.
— Куда?
— В Раменское. Однушку нашла, четыре с половиной. С ремонтом, готовая.
Олег сел на табуретку. Долго молчал.
— А ремонт мой?
— Твой, Олежек. Я тебе его подарила. Я же в твоём доме жила, не забыл? На твои булки масло мазала.
— Свет, ну ты чего как маленькая. Из-за слова одного.
— Не из-за слова. Из-за того, что слово правду сказало. Ты её три месяца обходил, а тут проговорился.
Олег поднялся. Подошёл ближе. Сказал тихо:
— Я с детьми поговорю. Маринке скажу, чтоб не лезла. Оформим дарственную. На треть. Завтра поедем к нотариусу.
Светлана смотрела на брата — на единственного оставшегося у неё родного человека, на сына той же матери, на мальчика, с которым она в детстве собирала клубнику на станции.
— Олег, у меня иск в суд уже подан. О неосновательном обогащении. Ира помогла. Чеки на ремонт у меня все. Окна, котёл, кровля, бригада. Миллион двести. Плюс судебные. Вернёшь — или через суд, или сейчас.
— Светка, ты офигела совсем.
— Я не офигела. Я посчитала. Первый раз за три месяца.
***
Деньги Олег отдал через месяц. Семьсот тысяч сразу, остальное частями — пришлось продавать «Ниву» и занимать у Маринки, которая, узнав всю историю, тётку Свету неожиданно зауважала. Светлана хотела отказаться от пятисот — оставить «за родство». Передумала. Взяла всё.
В Раменское она переехала в августе. Однушка попалась на третьем этаже, окнами во двор, рядом школа — по утрам было слышно, как дети шумят на перемене. «Бирюса» встала на кухне.
Лёшка с Ирой и Мироном приехали в сентябре. Привезли торт из «Вкусвилла» и саженец яблони — Светлана сказала, что выйдет с ним на дачные четыре сотки, которые присматривает в Бронницах. Маленькие. Свои.
Когда они уехали, Светлана разобрала коробку с маминой посудой — последнюю, до которой не доходили руки. На дне нашла фотографию: они с Олегом, лет восьми и десяти, на крыльце малаховского дома, в руках вёдра с клубникой. Светлана посмотрела на неё и убрала обратно в коробку, на самое дно.
Потом поставила чайник.
