Юля поправляла Кириллу одеяло, когда в калитку забарабанили — резко, ладонью, без звонка, будто кто-то имел полное право входить и просто извещал.
— Сиди, я гляну, — сказала она сыну и пошла вниз по лестнице.
На крыльце, в свете лампочки над дверью, стояла Тамара Николаевна. Мать Артёма. Три года Юля её не видела — с тех самых пор. В руке огромная клетчатая сумка, такая, с какими в девяностые на рынок ездили. И она уже шагнула через порог, не дожидаясь, пока Юля что-то скажет.
— Ну наконец-то, — выдохнула свекровь и пошла прямо в прихожую.
С ботинок на чистый ламинат легли две полосы влажной садовой земли. Тамара Николаевна провела ладонью по стене, прищурилась:
— Обои-то немецкие? Богато живёшь.
Юля стояла у двери. Не закрыла её.
Свекровь дошла до кухни сама, без приглашения. Огляделась, выбрала стул во главе стола — тот самый, где обычно сидела Юля, — и опустилась на него так основательно, что стало понятно: вставать она не собирается.
— Я к тебе пожить, Юлечка. У Артёма сейчас сложности, не до меня.
— Сложности.
— Ну а как. Мотается по съёмным, бедный. — Тамара Николаевна сложила руки на животе. — Чайку нальёшь? С дороги я.
Юля поставила чайник. Руки делали сами, голова — пустая. Четыре года она представляла, что когда-нибудь кто-то из них появится. Не так представляла.
— Значит, давай по порядку. — Свекровь начала загибать пальцы, будто список репетировала в электричке. — Комнату мне ту, что в сад окнами. У меня давление, мне с утра солнце прямо в глаза нельзя. Кирюшу переселишь, он мальчик, ему один чёрт где спать.
Палец второй.
— Творог покупай зернёный, «Простоквашино», другой не бери, у меня желудок не принимает. На лекарства мне восемнадцать тысяч в месяц, я чеки буду показывать, не думай, что я так. И машину на выходные. Мне к Виктору на кладбище ездить, а электричкой я больше не могу, спина.
Чайник зашумел. Юля достала две чашки.
— Что молчишь-то? — Тамара Николаевна склонила голову набок. — Кровь не водица. Ты Артёму жена была, я тебе свекровь. Сидишь тут одна в домище, жируешь, а Артёмушка мой по чужим углам. Он тебе лучшие годы отдал, между прочим. Восемь лет. А ты нос воротишь?
Юля поставила перед ней чашку.
Восемь лет. Она знала эти восемь лет наизусть, до копейки. Кредит на миллион двести, который Артём взял «на бизнес» и который она, созаёмщик, выплачивала ещё четыре года после развода. Ипотека на однушку в Бутово, которую он оставил ей «в утешение» — не внеся ни рубля первого взноса. И утро, когда она вышла из той квартиры с двумя пакетами и трёхлетним Кириллом на руках, потому что Артём привёл в дом другую и сказал: «Поживите пока у мамы твоей».
А Тамара Николаевна тогда, в дверях, бросила ей в спину:
— Сама виновата. Не сумела мужика удержать.
Те самые губы. Тот самый стул.
— Лучшие годы, — повторила Юля тихо.
— А то! — свекровь не уловила. — Ты вон какая стала. На каблуках бегаешь, дома строишь. Это всё на ком держится-то было?
Чай она пила громко, шумно, с прихлёбом. Между глотками рассказывала, как всё нынче дорого, как пенсии не хватает, как Виктор-покойник её обеспечивал, а сын — сын непутёвый, но мать же не бросишь.
— Ты, главное, не жадничай, — приговаривала она. — Я ж немного. Покушать, полежать. Я ж не навек.
Телефон её лежал на столе экраном вниз. И вот он завибрировал, прополз пару сантиметров по клеёнке и вспыхнул.
Юля не собиралась смотреть. Само вышло — сидела напротив, глаза опустились. На экране, поверх заставки, висело сообщение. Отправитель — «Артёмушка». Текст крупно, весь поместился:
«мам ну как, прижилась? скажи ей я вообще без копья, пусть хоть тебя содержит, мне щас Маринке на роды копить»
Юля прочитала дважды. Потом молча, двумя пальцами, развернула телефон экраном к Тамаре Николаевне.
Та глянула — и подавилась чаем. Схватила трубку, сунула в карман халата. Но экран уже погас, а перед тем как погаснуть, мигнул заставкой. Заставку Юля тоже увидела.
Тамара Николаевна на фоне моря. В купальнике, с бокалом в руке, что-то с зонтиком и долькой ананаса. Загорелая, довольная. И подпись внизу, мелко: «Кемер, июнь».
— Вы же на лекарства просили восемнадцать, — сказала Юля. — А в Кемер на чьи ездили?
— Это… это мне путёвку дали. По профсоюзу.
— Вы давно на пенсии. Какой профсоюз?
— Ой, да что ты прицепилась! — Тамара Николаевна заёрзала. — Один раз за всю жизнь к морю съездила, и то попрекают!
В дверях кухни стоял Кирилл. В пижаме, босиком. Сколько он там стоял — Юля не знала. Достаточно.
И тут свекровь будто другую кассету вставили. Лицо разгладилось, голос потёк патокой:
— Кирюшенька! Внучек мой! Иди, иди обними бабулю, я ж тебя три годочка не видела, золотко моё.
Кирилл не двинулся.
— Юль, ну ты чего как этот, — она кивнула на сына, продолжая улыбаться ему. — Будь человеком. Тебе что, жалко комнату для родной бабушки? Кирюш, ну скажи маме — тебе же не жалко, правда? Ты ж добрый мальчик.
Кирилл смотрел на мать. Молчал. И Юля увидела, как побелели его пальцы на дверном косяке — он вцепился в него так, будто косяк мог уехать.
Четырнадцать лет. Он уже всё понимал. И про «папа занят», и про несостоявшиеся звонки, и про то, что бабушка, которую он почти не помнил, сейчас торгуется за его комнату через его голову.
Юля встала.
— Тамара Николаевна.
Она говорила ровно. Не повышая.
— Этот банкомат закрылся четыре года назад. В тот день, когда вы не приехали на похороны моего отца. Помните, что вы сказали? «Не родня уже».
Свекровь открыла рот.
— А когда Артём перестал платить алименты и Кирилл позвонил вам спросить, почему папа не звонит, — вы ему ответили: «Папа занят, не дёргай его». Ребёнку. Десять лет было.
— Я не…
— Вы мне никто, — Юля не дала договорить. — И сыну моему никто. И это не я так решила. Это вы.
Тишина повисла. Тамара Николаевна хватала ртом воздух, искала, за что зацепиться.
— Да как ты сме…
— Сейчас я переведу вам пять тысяч. — Юля уже открыла приложение банка, пальцы шли быстро. — Хватит на такси до вокзала и на билет до Воронежа. Вы там прописаны. Сумку забираете и уходите. Прямо сейчас.
— Куда я ночью-то?!
— На вокзале зал ожидания тёплый. — Юля подняла глаза. — Если через двадцать минут вы ещё на участке — я звоню в полицию. Заявление о незаконном проникновении. У меня на калитке камера, есть запись, как вы вошли без приглашения в одиннадцать вечера. С землёй на ботинках всё видно.
Палец нажал «Перевести». Телефон коротко тренькнул. Юля сделала скриншот, отправила свекрови в мессенджер — туда же, куда писал «Артёмушка».
— Деньги пришли. Проверьте.
Тамара Николаевна поднялась. Лицо пошло красными пятнами. Схватила клетчатую сумку, дёрнула так, что что-то внутри звякнуло.
У двери обернулась.
— Я в опеку на тебя напишу! Мать-одиночка, пьёт, ребёнок заброшенный! Отберут твоего Кирюшку, посмотрим тогда!
Юля молчала.
— Чтоб тебе пусто стало в твоём домище! Артём узнает, как ты с матерью его обошлась!
Юля взяла со столешницы пульт. Нажала кнопку. За окном щёлкнул замок калитки.
— Калитка открыта. До свидания.
Свекровь зыркнула ещё раз, развернулась и пошла по дорожке — грузно, переваливаясь, волоча сумку по гравию. Юля нажала вторую кнопку. Калитка закрылась с тихим стуком.
Кирилл всё ещё стоял в дверях кухни.
Юля подошла, обняла его. Он ткнулся лбом ей в плечо — большой уже, выше неё на полголовы, а всё ещё мальчишка.
— Мам, — глухо. — А правда папа мне на день рождения не звонил, потому что занят был?
Юля гладила его по затылку, по жёстким вихрам, которые с трёх лет не желали лежать.
— Иди спать, котёнок. Поздно уже.
— Мам.
— Завтра в Озёры поедем. За клубникой. Говорят, в этом году ранняя.
Он постоял ещё секунду, потом кивнул. Пошёл наверх, тяжело ступая по ступеням. Наверху скрипнула дверь.
Юля осталась на кухне одна. Две чашки на столе — одна почти полная, остывает. От калитки до стула во главе стола тянулись через всю кухню две дорожки засохшей земли.
Она достала из угла швабру, набрала в ведро воды. Опустилась на корточки и принялась оттирать первое пятно — то, что у самой двери. Земля въелась, поддавалась плохо. Юля тёрла. На соседнем участке кто-то завёл и тут же заглушил мотор, потом стало совсем тихо, только сверчки. Она передвинулась ко второму пятну, ближе к столу, и тёрла его, пока пол не стал чистым.
