За столом сидели четыре человека и ели её мясо. Тот самый окорок из супермаркета, 389 рублей за кило, два купона через приложение. Она его мариновала в кефире три дня, подписала контейнер маркером «Не трогать. 1 мая», убрала к задней стенке холодильника. А золовка Вера достала, запекла и подала гостям.
— О, Оксан! Садись давай, мы тут репетицию майских устроили. Мясо у тебя, кстати, обалденное получилось.
Оксана стояла в дверях в рабочих штанах, с сумкой через плечо, после восьми часов у конвейера. Смена с пяти утра. Она не села.
Стол она копила четыре месяца. Раскладной, фанерная столешница под дуб, металлические ножки — в «Леруа» четыре девятьсот. По восемьсот с каждой получки в конверт за зеркалом. Фасовщица в пекарне при «Магните», тридцать две тысячи, если с переработками. Ей не до размаха, но на стол хватило.
Когда привезла — разложила, сложила, снова разложила. Провела ладонью по столешнице. К майским хотела нормально посидеть: позвать соседку Нину Петровну сверху, пожарить мясо, расставить тарелки как у людей. Не на подоконнике, как три года до этого.
Свекровь позвонила в четверг, в семь утра.
— Оксана, у Веры стояки меняют. Квартиру залить могут. Пусть у тебя поживут до майских, недели две.
— Ирина Васильевна, у нас однокомнатная.
— И что? Вера с Геной на раскладушке, Кирюша на полу. Он молодой, ему полезно. Ты же помнишь, как я тебе после операции каждый день продукты таскала? Пакетами, между прочим. Каждый день.
Оксана помнила. Два года назад — киста, три недели на больничном. Ирина Васильевна действительно привозила еду. Курицу — самую дешёвую, синюю, которая пахла чем угодно, только не курицей. И каждый раз считала, что в холодильнике, и каждый раз повторяла: «Я тебе, Оксана, не собес».
Но привозила. Это да.
— Я с Лёшей поговорю.
— Я уже с ним поговорила. Он не против.
Лёша пришёл с работы, Оксана поймала его в прихожей.
— Лёш, ты серьёзно? Двадцать девять квадратов, трое чужих людей на две недели.
Лёша работал электриком в управляющей компании. Нормальный мужик, не злой. Но перед матерью у него что-то выключалось.
— Ну а что делать? Мать уже им сказала. Не отменять же.
— Почему не отменять? Позвони, скажи: не получится.
— Оксан, две недели. Ну потерпим. Не на вокзал же их.
— У твоей матери двушка, Лёш.
— У матери давление.
Оксана посмотрела на него. Значит, у свекрови давление. А у Оксаны — смена с пяти утра и двадцать девять квадратов. Но это, видимо, не считается.
Вера приехала в субботу. С мужем Геной и пятнадцатилетним Кирюшей.
Гена первым делом занял единственную розетку у дивана зарядкой от планшета. Кирюша за первый час молча съел полбатона с маслом. Вера оглядела комнату и сказала:
— А диван нам, да? Логично, нас же двое.
Оксана выделила угол, отгородила шторой. Но Вера с Геной уже сидели на диване — просто сели, без вопросов, как к себе.
Через час Вера пришла с тазом мокрого белья.
— Оксан, где сушилка?
— В ванной.
Через полчаса сушилка была забита целиком. Кирюшины носки размером с лопату. Генины трусы в полоску. Футболки с какими-то черепами. Оксанины рабочие штаны, постиранные утром, лежали в тазу на полу.
Она молча перевесила свои вещи на батарею. Батарея в апреле еле тёплая. Штаны сохли до вечера.
К среде холодильник стал чужим.
Три баночки «Махеевъ» — чесночный, сырный, карри. Пакет с сосисками поверх Оксаниного контейнера. Открытая банка кукурузы без крышки.
Вера готовила каждый день. На Оксаниной сковороде, не промывая после рыбы. Ставила кастрюлю на огонь и уходила смотреть сериал на Генином планшете. Один раз Оксана пришла с работы — на плите пригоревшая каша, Веры нет, Гена за шторой в наушниках.
Гена вообще существовал как мебель. Появлялся к еде и исчезал. Мусор вынес один раз, и то потому что сам же забил ведро арбузными корками. Откуда в апреле арбуз — Оксана спрашивать не стала.
Кирюша не вредничал. Просто был большой. Перемещался по однушке, задевая плечами косяки, ронял магниты с холодильника. Каждый вечер занимал ванную на сорок минут. А по ночам ходил на кухню и оставлял на столе — на Оксанином столе — тарелку с засохшим кетчупом.
Оксана вставала в четыре тридцать. Вытирала стол. Шла на работу.
В четверг Вера сказала как бы между делом:
— Я подружкам обещала показать, как мы тут. Завтра забегут на часок.
— Вера, это моя квартира.
— Ой, два человека на чай, Оксан. Мне что, в подъезде их принимать?
Оксана повернулась к мужу.
— Лёш.
Лёша черпал суп и не поднимал глаз.
— Ну пусть придут, чего такого. Мы же не звери какие-то.
Вера кивнула — вот, мол, нормальный человек.
Оксана встала, вымыла тарелку и ушла в ванную. Единственное место, где можно было закрыть дверь.
На крючке висел Верин халат. Полотенце тоже было Верино — розовое, мохнатое, занимало всю перекладину.
В пятницу Оксана отработала раннюю смену. Зашла в «Фикс Прайс» за губками — Вера за неделю извела все, что были. Поднялась на четвёртый этаж.
Из квартиры пахло жареным мясом.
Она открыла дверь и прошла в комнату. Стол разложен на полную. Клеёнка — её, серо-голубая. Тарелки — тоже её. За столом две незнакомые женщины, Вера, Гена. Кирюша в углу с телефоном, жуёт.
На блюде — нарезанный кусками запечённый окорок. Рядом салатник с магазинным оливье из «Перекрёстка».
Полная женщина в зелёной кофте подвинулась.
— Присаживайтесь, место есть.
Место есть. В её квартире. За её столом. Ей — место есть.
Вера подцепила вилкой кусок.
— Мы же свои, Оксан, чего ты как чужая.
Оксана вышла в прихожую, достала телефон.
— Руслан, привет. Это Оксана, с пекарни. Можешь через двадцать минут подъехать? Надо вещи вынести. Немного. Заплачу.
— Куда вынести?
— На площадку. А дальше не моё дело.
Она дошла до хозяйственного на углу. Три клетчатые баульные сумки, сто двадцать рублей штука. Вернулась. Подруги уже ушли. Вера мыла посуду и напевала.
Оксана зашла за штору и начала складывать.
Генины рубашки — стопкой. Верины вещи — отдельно. Кирюшино — в третью сумку, аккуратно.
Вера заглянула.
— Ты чего делаешь?
— Собираю ваши вещи.
— В каком это смысле?
— В прямом.
Гена сел на раскладушке.
— Ты нас что, выгоняешь?
— У вас стояки меняют, я понимаю. Но есть вещи, которые не входят в гостеприимство. Звать людей в чужую квартиру без спроса. Есть еду, которую я четыре месяца откладывала. Занимать сушилку, плиту, ванную так, будто я тут в гостях, а не вы.
— Из-за куска мяса, серьёзно? — Вера бросила губку в раковину.
— Из-за куска мяса. Из-за стола. Из-за того, что я после смены не могу сесть в своей комнате. Два года назад Ирина Васильевна мне помогла. Я помню. Но три недели курицы — это не аренда моей квартиры на бессрочное пользование.
— Ты неблагодарная, Оксана. Я так Ирине Васильевне и скажу.
— Скажи.
В дверь позвонил Руслан.
— Три сумки, на площадку.
Лёша вошёл, когда Руслан выносил вторую.
— Оксан, ты с ума сошла? Мать узнает — с ней плохо будет.
— Не будет. Она мне в марте хвалилась, что давление сто тридцать на восемьдесят, врач довольна. Лёш, я тебе в среду говорила: это ненормально. Ты кивал. А при Вере — «ну пусть, мы же не звери». Ты каждый раз так делаешь. Со мной — одно, при матери — другое.
— Я не так…
— Так. Именно так. У твоей матери двушка, у Гениных родителей дом в Подольске. Выбор есть. Просто за мой счёт — удобнее всего.
Вера уже стояла в куртке, тянула Кирюшу за рукав.
— Пошли, Гена. Раз мы тут лишние.
На пороге обернулась.
— Ты ещё пожалеешь. Лёша, и ты пожалеешь, что жену не приструнил.
Лёша стоял, смотрел в пол.
Ирина Васильевна приехала через полтора часа. Без звонка. Звонок в дверь — длинный, непрерывный.
Оксана открыла.
— Давайте здесь, Ирина Васильевна. В квартиру я вас приглашу, когда приду в себя.
— Ты мою дочь на улицу выкинула! Я тебя с ложки кормила после операции! А ты вот так?
— Вы мне три недели продукты привозили. Спасибо. Но это не даёт вам права расселять родственников в моей квартире одним звонком. Без моего согласия.
— Лёшина это квартира!
— Квартира в равных долях. Ипотеку шестой год платим пополам, Ирина Васильевна. У меня договор в папке лежит, могу показать.
— Лёша! Выйди!
Лёша вышел. Встал за Оксаной.
— Мам, хватит. Весь подъезд слышит.
— Пусть слышат! Пусть знают, какая ты!
Дверь напротив открылась. Нина Петровна — семьдесят два года, в домашнем халате, палка в руке.
— Ирина, вечер добрый. Я вам одну вещь скажу. У меня неделю дверь хлопала каждые полчаса. Ваш внучатый — или кто он вам — музыку ночью включал. А Оксана мне шесть лет пакеты на четвёртый этаж поднимает, когда лифт ломается. Ни разу не отказала.
Ирина Васильевна повернулась к ней.
— Вас вообще не спрашивали.
— Вы на площадке кричите, вот вам и спросили. — Нина Петровна не повысила голос. — Идите домой, Ирина. Решайте по-тихому.
Ирина Васильевна огляделась. Ещё одна дверь приоткрылась на этаже — сосед Сергей Иванович выглянул молча и не стал заходить обратно.
— Лёша, поехали ко мне. Тебе тут делать нечего.
Лёша стоял.
— Мам, я дома. Позвоню завтра.
Ирина Васильевна развернулась и пошла к лифту. Каблуки по кафелю — часто, зло.
Нина Петровна кивнула и закрыла дверь.
На кухне Лёша сел и уткнулся лбом в ладони.
— Мать теперь полгода разговаривать не будет.
— Наверное.
— И Вера не простит.
— Может, и нет.
Он помолчал.
— Я не знаю, как теперь.
Оксана стояла у стола. На столешнице — два тёмных круга от горячей сковородки. Вера поставила прямо на фанеру, без подставки. Пятна глубокие, лаком не закрасишь.
Она провела пальцем по кругу. Стол был куплен двадцать шесть дней назад.
— Лёш, я не заставляю тебя выбирать. Но когда ты при мне киваешь, а при своих делаешь вид, что мы договорились на другое, — это не «я между двух огней». Это я одна.
Лёша молчал. Потом открыл шкаф, достал наждачку, намочил и начал тереть пятно. Пятно не стиралось. Лёша тёр.
Оксана ушла в ванную — снять Верино полотенце с перекладины и повесить своё.
Первого мая было пасмурно, но сухо. Оксана купила новый окорок — четыреста тридцать рублей, уже без купонов, без акции. Замариновала в горчице с мёдом.
За столом сидели трое: Оксана, Нина Петровна и её внук Данька, одиннадцать лет, рыжий, помогал таскать уголь от машины до подъезда.
Стол стоял у стены. Два тёмных круга Лёша зашкурил и замазал лаком из «Леруа». Вышло неровно, но видно только если знать, куда смотреть.
Лёша на кухню не выходил. Сидел в комнате.
Ирина Васильевна не звонила с Пасхи. Вера написала одно сообщение: «Стояки доделали. Вещи заберу на неделе». Не забрала.
Данька доел свою порцию и посмотрел на блюдо.
— Оксана Сергеевна, а можно ещё?
— Бери, конечно.
Нина Петровна подлила себе чаю.
— Я в этом доме тридцать лет, Оксана. Ко мне в последний раз гости приходили, когда ещё за молоком в бидонах ходили.
— Баб Нин, я же прихожу, — сказал Данька.
— Ты не считаешься, ты обязанный.
Оксана подвинула Даньке тарелку и разгладила край клеёнки. На серо-голубом было одно пятно от свёклы. Всё остальное — как новое.
Из комнаты не доносилось ни звука.
Оксана налила себе чай, обхватила кружку двумя руками и осталась сидеть.
