— А мы чем хуже-то?! В ресторан, значит, на семейный праздник?!
Свекровь стояла на пороге, не разуваясь. За её спиной топтались ещё пятеро. Лена закрыла дверь не до конца — придерживала ладонью.
Это была её квартира на Двор Пролетарки, и сегодня у Кости был день рождения.
— Тамара Петровна. Мы через сорок минут уезжаем. Стол накрыт в «Тверце», на восьмерых.
— На восьмерых! — свекровь протиснулась мимо неё в прихожую, кримпленовая блузка в горох колыхнулась на животе. — А нас сколько, ты посчитай! Сваты вон из Кимр приехали, Витька с Галькой, Нинка с дитём. Родная кровь сына поздравить пришла, а ты — на восьмерых!
— Поздравить, — повторила Лена.
— А то! С пустыми руками, что ли? — свекровь повела рукой на родню. В руках ни у кого ничего не было. — Главное — внимание.
Внимание стояло в прихожей в количестве шести человек и снимало обувь.
Костя вышел из комнаты в рубашке, ещё с расстёгнутым воротом, и замер. Лена посмотрела на него. Он посмотрел на мать. Потом куда-то в район вешалки.
— Мам, мы вообще-то…
— Что «вообще-то»? Мать родная в гости пришла, а он «вообще-то»! — Тамара Петровна уже шла по коридору в сторону кухни, по-хозяйски, локтями. — Ну-ка, что у тебя тут вкусненького? Сейчас сообразим на всех, чего там.
Она открыла холодильник. Как свой.
— Тамара Петровна, закройте, пожалуйста.
Свекровь не закрыла. Достала пакет с сыром, повертела, сунула обратно. Выудила контейнер.
— Это что, котлеты? Холодные. Ну ничего, разогреем. Галь, иди сюда, фартук где у неё тут.
Золовка Нина — не Галя, Галя была сватья — уже стояла в дверях кухни и осматривала её взглядом инспектора.
— Нормально ты гостей встречаешь, конечно, — протянула она. — Свекровь на пороге держишь. У людей бы со стыда уши горели.
— Стол накрыт в ресторане, — сказала Лена. — На восемь персон. По меню, заранее.
— В ресто-оран, — Нина закатила глаза. — Барыня. А семью, значит, на холодные котлеты? Свет, ты совсем берега попутала.
Лена закрыла холодильник. Тамара Петровна как раз отняла руку — едва успела.
Двушку эту Лена взяла в ипотеку четыре года назад. Костя въехал через год после свадьбы. Первый взнос — её, с продажи комнаты в Бежецке, бабушкиной. Костя знал. Тамара Петровна знала тоже, но в её картине мира квартира была «сыночкина, он же в ней живёт».
— Чего ты как неродная, — свекровь развернулась от плиты. — У сыночка день рождения, а ты жмёшься. Скинемся, что ли! Вот мы все скинемся, по пятьсот рублей, и наберём в «Магните» — салаты, колбаски, тортик возьмём. По-семейному.
— Скинемся, — повторила Лена. — Шесть человек по пятьсот — три тысячи. На девять ртов.
— Ну а чего! — оживилась сватья Галя из коридора. — Копейка рубль бережёт.
— В «Тверце» депозит внесён. Четырнадцать тысяч. Не возвращается.
Повисло. Свекровь моргнула.
— Это сколько ж вы там собрались жрать, прости господи, — выговорила она наконец. — Четырнадцать тыщ! На двоих! Да я на эти деньги месяц семью кормлю!
— На двоих, — сказала Лена. — Потому что нас приглашали двое.
Костин телефон зазвонил у него в кармане. Он достал, глянул, нажал отбой. Статус «занят» у него сегодня работал безотказно — на всех, кроме матери.
— Ну Кость, ну скажи ты ей! — Нина повернулась к брату. — Ты мужик или кто? В твой день мать на кухне стоит голодная!
— Нин, ну хватит, — буркнул Костя. — Ну чего вы…
— «Чего вы»! — передразнила Тамара Петровна. — Я тебя ночей не спала, на ноги поднимала, а ты теперь — «чего вы»! Я мать! Я в твой день рождения имею право за стол сесть!
— Имеете, — сказала Лена. — За тот стол, на который вас позвали. Вас не звали на этот.
Свекровь развернулась всем корпусом. Золотые кольца на пальцах звякнули о дверцу шкафчика.
— Ты!.. Ты мне рот не затыкай! Я в этом доме…
— В этом доме — что? — спросила Лена. Ровно.
— Я мать хозяина!
— Хозяина, — Лена кивнула. — Хозяин квартиры — я. Ипотека на мне. Первый взнос — бабушкина комната в Бежецке. Костя прописан. Прописка — не собственность, Тамара Петровна.
Тишина пошла из кухни в коридор, как сквозняк. Сватья Галя перестала разуваться — так и стояла в одном ботинке.
— Врёшь, — сказала свекровь, но уже тише.
Лена достала телефон. Не папку — телефон. Открыла приложение банка, развернула экраном к свекрови. Графа «ипотека», адрес, фамилия. Её фамилия.
— Не вру.
Нина вытянула шею, заглянула. Отвела глаза.
— Ну и что, — пробормотала она. — Подумаешь.
— И ещё, — Лена убрала телефон. — Котлеты, которые вы тут собрались всем раздавать. Я их жарила. Из своего фарша. На свою зарплату. Кормить шестерых, которые пришли без звонка и без ничего, я не буду. Не потому что жалко. Потому что не нанималась.
— Не нанима… — Тамара Петровна задохнулась. — Да ты!.. Да я тебя!.. Костя! Ты слышишь, как она с матерью твоей разговаривает?!
Костя молчал. Смотрел в пол. Потом — впервые за вечер — поднял голову.
— Мам. Поехали мы. У нас столик на семь.
Свекровь дёрнулась, будто её кипятком плеснули.
— Что?
— Поедем мы, говорю. С Леной. Вдвоём. Как заказывали.
Вот тут она и села. Не дошла до плиты, до которой шла, развернулась — и опустилась на табуретку у стены. Тяжело. Табуретка крякнула.
— Ноги моей здесь не будет, — выговорила она в пустоту перед собой. — Ни ноги. Слышишь, Константин? Ноги!
— Слышу, — сказал Костя.
Родня засобиралась в коридоре. Сватья Галя наконец надела второй ботинок. Витька с Галькой переглянулись и потянулись к двери первыми — всегда первыми уходят те, кто пришёл «просто за компанию». Нина последней — у порога обернулась, хотела что-то сказать, посмотрела на брата, на его лицо, и не сказала. Закрыла дверь сама, аккуратно, чтоб не хлопнуло.
В ресторане им оставили тот же столик. На восемь. Два прибора, шесть пустых стульев.
— Лишние уберите, — попросила Лена официанта.
Убрали.
Костя долго вертел вилку. Потом сказал:
— Я думал, она хоть с тортом придёт.
— Не пришла.
— Угу.
Больше про это за вечер не вспоминали.
Прошёл месяц. Свекровь не звонила — ни Косте, ни тем более Лене. Через сватью Галю, которая работала с Лениной коллегой в одной регистратуре, доходило: Тамара Петровна обижена, «невестка её из дома сына выставила», родне жалуется. Версия гуляла по Кимрам бодро.
Нина один раз написала Косте в мессенджере — длинно, про «мать всё-таки». Он прочитал. Не ответил. Статус «прочитано» провисел под её сообщением неделю.
А потом свекровь позвонила сама. Косте, вечером. Лена слышала только его половину.
— Да, мам. Да. Угу. — Пауза. — На выходных? — Он посмотрел на Лену. — Сейчас спрошу.
Прикрыл трубку ладонью.
— Мать. Спрашивает, можно ли в субботу заехать. Спрашивает.
Лена пожала плечами.
— Пусть заезжает. С тортом.
Костя убрал ладонь.
— Мам, приезжай. Только не вваливайся вшестером, ладно? И позвони сперва.
В трубке что-то затихло. Раньше она не спрашивала. Раньше она решала. «Я мать, я приду, когда захочу». Теперь — спрашивала, тихо, и ждала, что ответят.
Власть кончилась. Она ещё не до конца поняла когда.
Лена магнит на холодильнике поправила — съехал, когда свекровь дёргала дверцу, так и висел криво.
Теперь висел ровно.
