Чемодан стоял у двери собранный, с биркой авиакомпании на ручке, когда позвонила Лера из турагентства.
— Маш, ты только не психуй. Я по работе глянула вашу бронь, места хотела уточнить… В общем, вторым туристом теперь не ты. Андрей переоформил. Три дня назад.
Маша держала телефон и смотрела на бирку. «Кольцово — Минеральные Воды». Свою фамилию.
— А кто вместо меня?
— Светлана Викторовна. Сестра его.
Маша поблагодарила. Сказала, что разберётся. Положила трубку и села на чемодан, потому что больше сесть было некуда — она ещё с вечера вынесла в коридор всё, что брала с собой.
Год. Она копила год. Откладывала с каждой зарплаты по пять-семь тысяч, прятала в конверте за книгами, потому что если на карте — Андрей увидит и спросит, на что. Санаторий в горах, две недели, лечебные ванны для спины, которая ныла после двадцати лет за прилавком. Семьдесят восемь тысяч на двоих за тур, плюс билеты, плюс она доплатила за номер с видом, хотя Андрей ворчал, что переплачивать глупо.
Переплачивать глупо. А переписать оплаченное на сестру — это, значит, по-семейному.
Он пришёл в восемь, бросил куртку на стул, понюхал воздух.
— Ужин есть?
— Котлеты на плите.
— Слушай, сказать хотел. — Он говорил это, уже накладывая себе, спиной к ней. — Я тут подумал. Тур этот. Светке плохо после развода, ты же видела, она вся на нервах. Пусть съездит, развеется. Тебе-то спина и так пройдёт, отлежишься.
Маша вытерла руки полотенцем.
— Ты переписал бронь на Свету.
— Ну да. — Он повернулся, и лицо у него было спокойное, даже довольное собой. — Я не хотел тебя дёргать заранее. Ты ж нервно реагируешь на сюрпризы. Вот я и не стал тебя беспокоить. Решил по-тихому, по-семейному.
— По-семейному, — повторила Маша.
— Ну а как? Она сестра. Ей сейчас тяжелее. А мы с тобой потом съездим, осенью, когда дешевле.
Он сел, придвинул тарелку. Соль искал глазами по столу.
— Соль где?
Маша подала ему солонку. Села напротив.
— А деньги? Я же платила. Из своих.
— Да какие твои-наши, Маш, мы семья. — Он жевал. — Что ты как чужая считаешь. Я тебе осенью верну, если уж так. Ты не накручивай только. Светке скажешь что-нибудь хорошее, когда зайдёт, ладно? А то ты с лицом таким сидишь, она же чувствительная.
Маша смотрела, как он ест её котлеты, и думала не про спину и не про горы. Она думала про то, что за двадцать лет ни разу не сказала «нет» так, чтобы он услышал. Говорила — он не слышал. Объясняла — он кивал и делал по-своему. Просила — он называл это «накручиванием».
— Когда вылет? — спросила она.
— В субботу, в семь утра. Светка уже чемодан собрала, представляешь, за два дня. Шустрая. — Он усмехнулся. — Ты бы неделю копалась.
— В семь, — сказала Маша. — Понятно.
Светлана зашла в пятницу вечером, нарядная, с коробкой конфет.
— Машунь, ну ты не обижаешься? — Она поставила конфеты на тумбочку в прихожей, на одной ноге, толком не разувшись. — Андрюша так за меня переживает, прям до слёз. У меня же сейчас знаешь как. Олег ушёл, алименты копеечные, я вся разбитая. А вы крепкие, вам не горит.
— Не горит, — согласилась Маша.
— Вот и я говорю. — Светлана чмокнула воздух у её щеки. — Ты ж умная, ты понимаешь. Это не из-за денег, это по-родственному. Мама вон тоже сказала: Маша поймёт, она не скандальная.
— Мама сказала.
— Ну да, я ей звонила. Она тебя хвалила, между прочим. Говорит, повезло Андрюшке с женой, другая бы цирк устроила.
Светлана поправила шарф, глянула на себя в зеркало в прихожей.
— Ой, мне бежать. Завтра рано. Спасибо, Машунь, ты золото. Конфеты вам, чай попьёте.
Дверь хлопнула. Маша посмотрела на коробку. «Птичье молоко», четыреста рублей в «Магните». За её семьдесят восемь тысяч и год.
Она унесла коробку на кухню, поставила в шкаф нераспечатанной.
Они уехали в субботу. Андрей чмокнул её в щёку, сонный, в шесть утра.
— Ну всё, не скучай. Холодильник полный. Маме позвони, она просила. И не сиди букой.
Такси загудело внизу. Светлана уже сидела в машине, махала рукой в окошко, как будто они подруги, как будто всё чудесно.
Маша закрыла дверь. Постояла. Прислушалась к тишине в квартире.
Квартира была её. Это — единственное, что Андрей за двадцать лет так и не научился слышать. Однушка на Уралмаше досталась ей от бабушки ещё до брака, оформлена на неё, в брак она вошла уже с этим ключом. Когда они расписывались, мать Андрея фыркнула: «Своего ничего не нажил, в женину квартиру въехал». Андрей тогда обиделся на мать. А потом за двадцать лет так привык, что стал говорить «наша квартира», «я тут хозяин», «куда я тебя выгоню».
Никуда. Это она думала двадцать лет — куда я его выгоню, он же муж, мы же семья.
Маша заварила чай. Достала из шкафа Светино «Птичье молоко», открыла, съела две конфеты. Сладко.
Потом достала телефон и набрала Лену, племянницу, у которой муж с «Газелью».
— Лен, привет. Слушай, мне переехать помочь надо. Точнее, наоборот. Вещи вывезти. Завтра можете?
В воскресенье «Газель» стояла во дворе с восьми утра.
Маша работала спокойно, без суеты. Она знала, где что лежит, лучше, чем кто-либо, — двадцать лет складывала, перекладывала, стирала, гладила. Андреевы рубашки, его спортивные штаны, удочки, которыми он ни разу за пять лет не пользовался, коробка с инструментами, которые он покупал и не открывал, его кресло, которое он притащил «временно» от матери семь лет назад и которое заняло полкомнаты.
— Тёть Маш, а это куда? — Муж Лены, Сергей, держал коробку с дрелью.
— Это всё в «Газель». К свекрови повезём. На Ботанику.
— А свекровь знает?
— Узнает.
Они грузили два часа. Маша отметила галочкой в голове каждую вещь, которая была его, и не тронула ни одной своей. Своё она расставила обратно по местам — так, чтобы квартира снова стала её, а не их.
Кресло вынесли последним. Без кресла комната сразу стала больше.
Свекровь, Нина Павловна, открыла дверь в халате и сразу всё поняла по «Газели» внизу.
— Это что такое?
— Это Андрюшины вещи, Нина Павловна. Заносим?
— Ты с ума сошла? Ты мужа из дома выставляешь, пока он в отъезде?
— Я из своей квартиры выношу то, что не моё. — Маша говорила ровно. — Квартира бабушкина, на меня оформлена. Андрей в ней жил. Теперь поживёт у вас. Вы же сами говорили — своего не нажил.
Нина Павловна задохнулась.
— Да как ты… Да я Свете говорила, ты не скандальная! Что ты творишь, опомнись! Из-за путёвки какой-то! Андрей же по-семейному хотел!
— Вот и я по-семейному, — сказала Маша. — Раз семья, пусть сын у мамы поживёт. Сергей, заноси.
— Не смей заносить! — Нина Павловна встала в дверях.
Сергей растерянно глянул на Машу. Та кивнула.
— Тогда оставим в подъезде, у вашей двери. Соседи поймут.
Нина Павловна посчитала в уме соседей и отступила.
— Ставьте в коридор, — процедила она. — Я Андрею позвоню сейчас же. Он тебе устроит.
— Звоните. У него отпуск. Пусть отдыхает с сестрой своей. Светлане привет.
Она спустилась к «Газели», расплатилась с Сергеем, добавила сверху за бензин, как обещала. Поехала домой.
В пустой комнате легла на диван и проспала до вечера, первый раз за год не считая в голове ничего.
Андрей звонил из санатория восемь раз. Маша не брала. На девятый написала: «Поговорим, когда вернёшься. Вещи у мамы». И выключила телефон.
Он вернулся в субботу, через две недели. Загорелый, отдохнувший, с пакетом минеральной воды в бутылках.
Ключ в замке повернулся, дверь открылась. Маша сидела на кухне, пила чай.
— Маш? — Он зашёл в комнату. Постоял. — А где… где моё кресло? Где вещи мои?
— У мамы.
Он вышел в коридор, заглянул в шкаф. Шкаф был наполовину пуст — его половина. Его рубашки, его всё.
— Ты чего натворила-то? — Голос пополз вверх. — Ты совсем? Из-за путёвки этой? Да я ж тебе сказал — осенью съездим! Я ж по-семейному!
— Я слышала.
— Так чего ты?! — Он стоял посреди коридора, держал пакет с водой, не зная, куда его деть. — Мать мне всю плешь проела, Светка ревёт, говорит, из-за неё всё! Ты семью разваливаешь из-за горы какой-то!
Маша поставила кружку.
Раньше она бы начала объяснять. Про конверт за книгами. Про спину. Про то, как унизительно стоять в прихожей, пока Светлана хвалит, какая ты понимающая. Про двадцать лет «не накручивай». Она бы говорила и говорила, ища в его лице момент, когда он наконец услышит.
Сейчас она молчала и смотрела, как он ждёт её оправданий. Он привык, что она оправдывается. Это и был их брак — он делал, она объясняла, почему ей больно, он называл это накручиванием, она извинялась за то, что накручивает.
— Чего молчишь-то? — Он уже растерялся. — Ну сказала бы хоть что.
— А что сказать, Андрей. Ты всё сам сказал. По-семейному.
Зазвонил его телефон. Он глянул — мать. Сбросил.
— Маш, ну хватит дурить. Давай вещи назад привезём, и всё. Я ж не ушёл от тебя, я с сестрой ездил! С сестрой! Что тут такого!
— Ничего такого. — Маша встала, ополоснула кружку, поставила в сушилку. — Просто это моя квартира. Я в ней теперь буду жить одна. А ты — где захочешь. У мамы есть.
— Это и мой дом!
— Нет. — Она сказала это без злости, как факт про погоду. — Двадцать лет ты говорил «куда я тебя выгоню». А выгонять и не надо было. Просто унести то, что твоё.
Снова звонок. Снова мать. Он сбросил, потом, передумав, ответил.
— Мам, ну я тут… да… да, я с ней говорю. — Он отвернулся к стене, понизил голос. — Мам, ну она уперлась. Нет, не слушает. Что? Ну скажи ты ей, она тебя послушает, тебя-то она… Маш! — Он протянул телефон. — Мать с тобой хочет.
Двадцать лет Маша брала эту трубку. Брала и слушала, как Нина Павловна объясняет ей, в чём она неправа, и говорила «да, я понимаю», «да, вы правы», «извините».
Она посмотрела на протянутый телефон.
— Не буду я с ней говорить.
— Как не будешь? Это мать!
— Твоя. — Маша взяла со стола свои ключи, отделила от связки те два, что были от его гаража и от машины, положила перед ним на стол. — Вот это твоё. Бери и иди. Воду можешь оставить, я люблю газированную.
Андрей стоял с телефоном в одной руке, с пакетом в другой, и в трубке тоненько кричала Нина Павловна — Маша слышала своё имя, слышала «неблагодарная», слышала «двадцать лет».
Она прошла мимо него в комнату, села на диван, который теперь стоял по центру, потому что кресла больше не было. Взяла со столика книгу — ту самую, за которой год пролежал конверт. Открыла на загнутом уголке.
В коридоре Андрей ещё что-то говорил, то ли ей, то ли матери, голоса путались. Потом стало тихо, потом хлопнула дверь.
Маша перевернула страницу.
