Сергей стоял в коридоре с двумя пакетами материнских вещей и не знал, куда их деть. Катька вышла из своей комнаты, посмотрела на пакеты, на бабушку в куртке и платке на табуретке у входа, и закрыла за собой дверь. Щёлкнул замок — изнутри.
— Серёж, ты не переживай, я в коридоре посплю, — сказала мать. — Мне много не надо.
Он поставил пакеты. Утром участковая по телефону сказала: от дома почти ничего не осталось, газовый баллон рванул в сенях, соседка вытащила мать в одной ночнушке. Сестра Наташа, когда он позвонил, сразу затараторила:
— Серёж, ну ты пойми, у меня Витька, он же не выносит чужих, у него давление, я не могу, ну вот никак.
Витька был против. Витька всегда был против чего-нибудь.
Сергей подошёл к Катькиной двери.
— Кать, открой.
— Я уроки делаю.
— Кать.
Дверь приоткрылась. Дочь стояла в наушниках, один наушник вынула.
— Пап, ты издеваешься? Где она будет спать?
— У тебя.
— А я?
— На раскладушке в зале.
— Это моя комната.
— Кать, у бабушки дом сгорел.
— А я тут при чём?
Дверь снова закрылась. Сергей постоял, посмотрел на свои руки. Потом пошёл за раскладушкой.
Мать освоилась за два дня — и это было самое страшное.
Она вставала в полшестого, тихо, как будто её и нет. К семи на столе стояла каша, чай, нарезанный сыр веером — мать всегда так резала, привычка с санатория, где когда-то работала поварихой. Катька выходила, смотрела на стол и шла в ванную. Возвращалась, наливала себе кофе из банки и уходила с чашкой к себе.
— Катюш, кашка-то, — говорила бабушка.
— Я не ем по утрам.
— А вчерась-то ела хлопья.
— Это другое.
«Вчерась». Сергей слышал это «вчерась» и его передёргивало. Он сам когда-то говорил «вчерась», лет до восемнадцати. Потом отучился. Уехал, женился, забыл. А мать не забыла, у неё это в крови, как и платочек на голову, как и то, что она крестится перед едой, маленьким крестиком, почти незаметно. Но Катька замечает всё.
— Пап, она крестится, — сказала Катька на третий вечер. — Серьёзно. Над тарелкой.
— И что?
— Ничего. Просто странно.
— Она в деревне жила сорок лет.
— Ну так пускай туда и возвращается.
Сергей промолчал. Это, как оказалось, было его главное умение. Жена Лена умерла четыре года назад, и тогда он тоже молчал. И когда мать не приехала на похороны — сказала, козы, хозяйство, не на кого оставить, — он тоже промолчал. Только потом, через полгода, в пьяном разговоре с Катькой, ляпнул: «Бабка твоя нас бросила, когда мама умирала. В свою деревню сбежала».
Катьке тогда было восемь. Она запомнила. Теперь ей четырнадцать, и она припомнила.
— Нет, Сонь, ты ко мне не приходи, — Катька говорила нарочито громко, развалившись на диване в зале, прямо при бабушке. — У нас тут теперь дом престарелых, понимаешь? Запах такой, валокординовый.
Бабушка вязала. Спицы стучали ровно, не сбились.
— Ну да, на всю двушку, — продолжала Катька. — Мне свою комнату пришлось отдать. Вот так.
Сергей вышел из ванной, услышал, остановился в дверях.
— Кать.
— Что?
— Прекрати.
— А что я такого сказала?
— Ты знаешь.
Катька посмотрела на него снизу вверх. У неё были Ленины глаза, серые с прозеленью, и от этого взгляда у Сергея всегда что-то проваливалось внутри.
— Пап, а ты помнишь, что ты мне сам говорил? Что она тебя бросила в Москве, когда мама умерла? Что приехала только на девять дней и сразу обратно к своим козам? Помнишь?
— Катя.
— А теперь у неё дом сгорел, и она прибежала. И ты её пустил. А меня выселил из моей комнаты. Логично, пап. Очень логично.
Бабушка положила вязание на колени. Спицы легли крест-накрест.
— Катюш, я завтра в общежитие схожу, при храме есть, я узнавала, — тихо сказала она. — Меня примут.
— Мам, никуда ты не пойдёшь, — сказал Сергей, не глядя на неё.
— Да я пойду, чего уж.
— Не пойдёшь.
Катька встала, прошла мимо них обоих, ушла в зал, к раскладушке. Сергей слышал, как она там возится.
Через минуту в мусорное ведро на кухне полетели носки. Тёплые, шерстяные, серые с белой полосой — бабушка связала их Катьке на прошлой неделе, оставила на тумбочке без слов. Катька прошла на кухню, бросила, прошла обратно. Дверь не хлопнула — просто закрылась.
Бабушка пошла на кухню, достала носки из ведра, отряхнула, унесла к себе.
В среду ночью Сергей встал попить воды. На кухне горел свет, тусклый, от лампочки над плитой. Мать сидела за столом в халате, локти на клеёнке, и плакала. Тихо, без всхлипов, просто из глаз текло, и она этого даже не вытирала.
Он постоял в дверном проёме. Думал, что сказать. Думал, что обнять. Думал, что хотя бы спросить «мам, ты чего».
Развернулся и ушёл обратно в зал. Лёг. Не спал до пяти.
Утром мать как ни в чём не бывало нарезала сыр веером.
— Тёть Наташ, забери меня. Сегодня. Я с папой жить не буду, пока она тут.
Сергей услышал это случайно — Катька говорила из ванной, думала, что вода заглушает. Не заглушила.
— Я серьёзно. Я в школу от тебя ходить буду, мне на автобусе двадцать минут.
Через час она вышла из ванной с собранным рюкзаком. Через два — её забрала Наташа, не зашла даже, посигналила снизу. Катька на пороге остановилась, обернулась.
— Когда бабушка уедет — я вернусь. Передай ей.
— Кать.
— Что?
— Не уезжай.
— Пап, ты выбрал. Я тоже выбрала.
Дверь закрылась. Сергей стоял в коридоре, как в день, когда мать приехала, только теперь пакетов не было. И мать стояла рядом, в том же платке.
— Сынок, я уеду. Не надо было мне сюда.
— Куда ты уедешь, мам?
Она открыла рот и закрыла. Дома не было. Сестра не взяла. Подруга в деревне умерла два года назад, мать ездила на похороны.
— В монастырь, — сказала она наконец. — В Дивеево трудниц берут. Я узнавала.
— Мам, тебе шестьдесят восемь.
— По здоровью смотрят. Я ещё крепкая.
Сергей сел прямо на пол в коридоре. Мать постояла, потом тоже села — медленно, держась за стену, — рядом с ним. Они так сидели, наверное, полчаса. Молча. Как чужие в очереди.
Катька не звонила ему четыре дня.
На пятый позвонила бабушке. Сергей был на работе — мать рассказала вечером, осторожно, как будто новость могла его ударить.
— Серёж, Катюшка звонила.
— Тебе?!
— Мне. Спрашивала, как я тут. Я сказала, нормально.
— А мне?
Мать опустила глаза.
— Она сказала… ну, ты не обижайся, сынок. Она сказала, что уехала не из-за меня. А из-за тебя.
— Почему?
— Потому что ты, ну…
— Что, мам?
— Трус, она сказала. Что ты трус.
Сергей кивнул. Сел. Потом встал. Прошёл в зал, к раскладушке, на которой спал уже две недели. Сел на неё. Раскладушка скрипнула — не выдержит, подумал он отстранённо. Скоро не выдержит.
Дочь нашла общий язык с бабушкой. Через ненависть к нему. Это было так складно и так чудовищно, что Сергей даже усмехнулся. И от этой усмешки вдруг стало нечем дышать.
В субботу он поехал к Наташе. Без звонка. Поднялся на четвёртый этаж, позвонил.
За дверью был слышен телевизор. Шаги. Глазок потемнел.
— Сергей, ты чего?
— Открой, Наташ.
— Витя спит.
— Мне Катю надо.
— Она не хочет тебя видеть.
— Наташ, открой.
— Серёж, ну ты слышишь меня? Она не хочет.
Он стоял у двери. Звонил ещё раз. Звонил третий. Глазок снова потемнел.
— Уйди, Серёж. Я тебе вечером позвоню.
Что-то стало происходить с грудной клеткой. Как будто кто-то надел свитер не на тело, а на лёгкие, и теперь стягивает. Сергей попытался вдохнуть — не получилось. Попытался ещё — получилось наполовину. Прислонился к стене. Сполз по ней, оказался сидящим. В ушах зашумело.
Старушка с пакетом из «Пятёрочки» шла мимо. Остановилась.
— Молодой человек, вам плохо?
Он не мог ответить. Только мотнул головой.
— Сейчас, сейчас, я скорую.
Наташа всё-таки открыла, когда уже скорая поднималась. Стояла в халате, белая. За её спиной маячила Катька — тоже белая.
— Серёж, ты чего…
Он смотрел на дочь и не мог сказать ни слова. Не от обиды. Просто воздуха не было.
В больнице ему вкололи что-то, и через час он смог дышать. Положили в общую палату на ночь, на наблюдение. Сказали — паническая атака, бывает, попейте успокоительное.
Он взял телефон. Набрал мать.
— Мам.
— Серёжа? Что? Что случилось?
— Мам, я в больнице.
— Господи!
— Нет-нет, ерунда. Завтра выпишут. Мам.
— Что, сынок?
Он молчал. В палате шумел вентилятор, кто-то храпел через койку.
— Мам, прости меня.
— За что, Серёж?
— За всё. Что Лену хоронил без тебя. Что не позвал тебя жить, когда она умерла, а ты одна была. Что Катьке про тебя такое наговорил, восемь лет ребёнку было, а я… Что молчал, когда она тебя… Мам, прости.
Мать заплакала. Он слышал, как она дышит, прерывисто, в самую трубку.
— Серёжа.
— Мам.
— Серёжа, ты лежи там. Я приеду утром. Я тебе бульон сварю и привезу.
— Не надо, мам, меня выпишут к обеду.
— Сварю. Куриный. Ты с детства любил.
Катька приехала вечером того же дня. Одна. Без Наташи.
Зашла в палату — Сергей дремал. Открыл глаза, увидел дочь и не поверил. Потом увидел, что у изножья кровати сидит мать. Мать держала его за руку. Это он только сейчас понял — что мать держит его за руку, давно уже, наверное, с обеда.
Катька стояла в дверях с рюкзаком.
— Можно?
— Заходи, — сказал Сергей.
Она подошла. На бабушку не посмотрела. Села на свободный стул с другой стороны кровати. Положила рюкзак на пол. Достала из него термос.
— Тётя Наташа сварила. Тебе.
— Спасибо.
— Я завтра домой поеду. С тобой.
— Хорошо.
Бабушка молчала. Не выпустила его руку. Катька на бабушку так и не посмотрела — но и не встала, не ушла. Сидела.
Сергей лежал между ними и думал, что вот сейчас, наверное, надо что-то сказать. Какое-то важное слово. Чтобы все обнялись, чтобы Катька попросила прощения, чтобы стало как в кино.
Он ничего не сказал. И они ничего не сказали. И никто не обнялся.
Через неделю Сергея выписали. Они стали жить втроём.
Катька с бабушкой здоровались по утрам. «Доброе утро». — «Доброе, Катюш». Катька стала есть бабушкину кашу — не каждый день, но через раз. Бабушка перестала вязать ей носки — связала прихватку для кухни, нейтральную, голубую с белым. Катька повесила её на крючок.
Извинений не было. Сергей ждал — не дождался. Однажды спросил дочь, когда мать ушла в магазин:
— Кать, ты бабушке скажешь когда-нибудь? Ну…
— Что?
— Что виновата.
Катька посмотрела на него. Долго.
— Пап, я не виновата.
— Кать.
— Я не виновата. Я её не звала. Я её не выгоняла. Я с ней теперь живу. Что ещё надо?
Он не нашёл, что ответить.
Бабушка вернулась с пакетом — батон, кефир, пачка пельменей. Стала разбирать на столе. Катька прошла мимо, взяла батон, отрезала горбушку, ушла с горбушкой к себе. Бабушка посмотрела ей вслед и слегка улыбнулась.
Сергей сидел на кухне. Мать поставила чайник.
— Сынок, ты не переживай. Так и хорошо. Так и нормально.
— Мам.
— А? Чего?
Он встал, подошёл к матери и забрал у неё из рук пакет кефира — поставить в холодильник. Их пальцы на секунду соприкоснулись на пакете. Мать не отпустила сразу — подержала. Потом отпустила.
Он открыл холодильник, поставил кефир на верхнюю полку, рядом с творогом. Закрыл дверцу.
Из комнаты Катьки доносилась музыка. Бабушка достала из шкафчика три кружки. Поставила на стол.
Сергей сел. Мать налила ему заварки.
