Полгода Лена откладывала на море. Каждый месяц переводила на отдельный счёт, считала дни. А когда открыла приложение банка, увидела ноль. Муж пожал плечами и сказал про какие-то долги.
Лена открыла приложение банка в маршрутке, между остановками «Площадь Ленина» и «Универмаг». Там, где полгода копились сто сорок две тысячи, стоял ноль.
Она не сразу поняла. Перезагрузила приложение, ткнула пальцем в историю операций. Один перевод. Вчера, в 14:07, вся сумма ушла на карту мужа.
Маршрутка качнулась на повороте. Лена убрала телефон в карман куртки и уставилась в окно. Стекло было грязное, с разводами. Она видела своё отражение: бледное лицо, тонкие губы сжаты в линию. И больше ничего не видела.
Дома пахло жареной картошкой. Глеб стоял у плиты в трениках и майке с вытянутым воротом, помешивал лопаткой. Сковородка шипела.
— Привет. Картошка почти готова.
Она поставила сумку на табуретку. Расстегнула куртку, но не сняла.
— Глеб.
— М?
— Где деньги со счёта?
Лопатка замерла над сковородкой. Масло брызнуло на плиту, и он отдёрнул руку.
— Какого счёта?
— Того, на который я полгода переводила. На отпуск. Там ноль.
Он выключил конфорку. Не сразу, а с паузой, будто решал, стоит ли это делать прямо сейчас. Повернулся к ней. Глаза чуть прищурены, как у человека, которого застали за чем-то, но который ещё не решил, признаваться или нет.
— Были долги, Лен.
— Какие долги?
— По работе. Я занимал у Витька в январе, надо было вернуть.
Она стояла в расстёгнутой куртке посреди кухни и чувствовала, как пол под ногами стал каким-то ненадёжным. Не шатался. Просто перестал быть твёрдым.
— Сто сорок две тысячи. Ты занимал у Витька сто сорок две тысячи?
— Не всё ему. Часть ещё Серёге.
— Серёге.
— Да.
Она сняла куртку. Повесила на крючок у двери. Каждое движение отдельно, как по инструкции: взять рукав, потянуть, снять, повесить.
— Почему ты мне не сказал?
Глеб потёр переносицу. У него была привычка тереть переносицу, когда он врал или когда не знал, что ответить. За семь лет Лена научилась различать эти два жеста. Сейчас он тёр медленно, указательным пальцем, сверху вниз. Это был второй вариант.
— Не хотел грузить.
— Грузить.
— Лен, ну что ты повторяешь за мной? Я верну. Устроюсь на подработку, за два месяца верну.
Картошка на сковородке остывала. Запах из приятного становился тяжёлым, масляным.
Она начала откладывать в декабре. Первый перевод был маленький, восемь тысяч. Зарплата тогда пришла с задержкой, и больше выкроить не получилось. Но она открыла отдельный счёт, назвала его «Море» и каждый месяц, в день зарплаты, переводила сколько могла.
В январе вышло двенадцать. В феврале пятнадцать, потому что заказчик заплатил за срочность. В марте снова двенадцать. И так далее, месяц за месяцем, пока цифра на экране не стала похожа на что-то настоящее.
Она уже смотрела отели. Не дорогие, обычные, с завтраком и бассейном. Анапа или Геленджик, куда можно доехать на поезде, чтобы Тимка посмотрел в окно на степь и на море, когда оно появится.
Тимке было четыре. Он ни разу не видел моря.
Лена сама последний раз была на море в двадцать два, до свадьбы, с подружкой Надей. Они снимали комнату у бабушки в Лазаревском, ели черешню и обгорали до волдырей. Это было одиннадцать лет назад, и с тех пор слово «отпуск» означало неделю на даче у свекрови. Грядки, комары, борщ.
Она не жаловалась. Просто однажды решила: в этом году будет иначе.
Тимка сидел в комнате и строил башню из кубиков. Башня была кривая, но высокая. Он строил сосредоточенно, высунув кончик языка. Когда Лена вошла, он поднял голову и сказал:
— Мам, смотри, небоскрёп.
— Небоскрёб, Тим.
— Небоскрёп.
Она села рядом на ковёр. Ковёр был старый, с вытертым рисунком, купленный ещё до рождения сына. От него пахло пылью и чем-то тёплым, детским.
— Красивый.
— Это для тебя. Я тебе строю.
Она обняла его. Прижала к себе, уткнулась носом в макушку. Волосы у Тимки пахли яблочным шампунем и немного потом, потому что он бегал весь вечер. Он вывернулся.
— Мам, ты мне мешаешь. Я ещё крышу не сделал.
Лена отпустила его и осталась сидеть на ковре. Из кухни доносился звук воды: Глеб мыл сковородку. Скрежет лопатки о дно, плеск, снова скрежет.
Она достала телефон. Открыла историю операций ещё раз. Ноль. Перевод на карту Глеба Д. Вчера, 14:07.
Вчера в 14:07 она сидела на работе и верстала макет для типографии. Обычный день. Заказчик торопил, коллега Оксана принесла кофе из автомата, и они пили его у окна, глядя на парковку. А в это время сто сорок две тысячи перетекали с одного счёта на другой.
Утром она проснулась раньше будильника. Глеб лежал рядом, отвернувшись к стене. Одеяло сползло, и она видела его плечо с родинкой чуть ниже лопатки. Родинка была большая, коричневая, похожая на каплю. Раньше Лена иногда касалась её пальцем перед сном. Давно.
Она встала, пошла в ванную. Включила воду. Зубная щётка, паста, привычные движения. В зеркале было лицо женщины тридцати трёх лет с тёмными кругами под глазами, которых вчера не было. Или были, но она не смотрела.
На кухне она сварила кашу для Тимки, нарезала банан кружочками, положила сверху. Поставила чайник. Всё как обычно. Руки делали привычное, а голова была где-то в другом месте.
Глеб вышел в коридор, уже одетый.
— Я на объект. Буду поздно.
— Хорошо.
Он остановился у двери. Посмотрел на неё, будто хотел что-то добавить. Не добавил. Щёлкнул замок.
Лена стояла с чайником в руке и смотрела на дверь. Чайник был горячий, но она не ставила его. Просто стояла.
На работе она не могла сосредоточиться. Макет плыл перед глазами, буквы не вставали в строчки. Оксана заглянула через перегородку.
— Ты нормально?
— Да. Голова болит.
— Нурофен дать?
— Не надо.
Оксана ушла. Лена открыла калькулятор на компьютере и стала считать. Восемь плюс двенадцать плюс пятнадцать плюс двенадцать плюс восемнадцать плюс четырнадцать. Плюс проценты, которые капали мизерные, но они были. Плюс бонус от заказчика в марте, который она тоже положила на счёт.
Всё это ушло одним переводом.
Она набрала Глебу. Он не взял. Перезвонил через двадцать минут.
— Лен, я на объекте, говорить неудобно.
— Мне нужны подробности. Кому ты должен, сколько и за что.
— Вечером расскажу.
— Нет. Сейчас.
Пауза. Она слышала в трубке шум стройки: что-то гудело, кто-то кричал вдалеке. Глеб работал прорабом на малоэтажных домах за городом.
— Витьку шестьдесят. Серёге сорок. Остальное… Лен, вечером.
— Остальное куда?
— Вечером, я сказал.
Он сбросил. Лена положила телефон на стол экраном вниз. Экран был треснутый в правом углу, трещина ползла наискосок, как молния. Она смотрела на эту трещину и думала: шестьдесят плюс сорок. Это сто. А было сто сорок две. Где ещё сорок две тысячи?
Вечером Глеб пришёл в девять. От него пахло сигаретами, хотя он бросил курить два года назад. Или говорил, что бросил.
— Тимка спит?
— Да.
— Хорошо.
Он сел за стол. Лена села напротив. Между ними стояла сахарница, белая, с отколотым краем. Эту сахарницу подарила свекровь на новоселье, и Лена всегда хотела её выбросить, но не выбрасывала.
— Рассказывай.
Глеб потёр переносицу. Снова сверху вниз.
— В январе мне нужны были деньги. На объекте задержали зарплату. Я занял у Витька.
— Шестьдесят тысяч.
— Да. Потом в феврале у Серёги был день рождения, он попросил помочь с ремонтом, я…
— Ты дал ему сорок тысяч на ремонт.
— Не дал. Занял. Ну, он сказал, что вернёт.
— Серёга, который три года ездит на чужих колёсах и до сих пор живёт с матерью?
— Лен.
— Ладно. Сто тысяч. А ещё сорок две?
Он замолчал. Руки лежали на столе, и Лена видела, как он сцепил пальцы. Костяшки побелели.
— Проиграл.
Слово упало на стол между ними, как что-то тяжёлое. Сахарница стояла ровно, не шелохнулась, но Лене показалось, что кухня стала меньше.
— Что?
— Ставки. Онлайн.
Она не кричала. Просто смотрела на его руки, на побелевшие костяшки, на обручальное кольцо, которое потускнело и стало узким, потому что он поправился за последний год.
— Давно?
— С осени.
— С осени. Полгода.
— Я думал, отобью. Там сначала шло хорошо, я вышел в плюс на двадцатку, а потом…
— Стоп.
Она подняла руку. Не резко, просто подняла ладонь, как делают, когда хотят, чтобы человек замолчал. Он замолчал.
Тишина на кухне была плотной. Холодильник гудел, старый Индезит, который тоже давно пора было менять. Откуда-то сверху, от соседей, доносился телевизор: приглушённые голоса, смех, реклама.
— Ты полгода играл в ставки, проигрывал деньги, занимал у друзей, чтобы покрыть проигрыш, а когда и этого не хватило, снял мои деньги. Те, которые я копила на отпуск. На море. Для Тимки.
Она говорила ровно. Каждое слово отдельно, как камешки, которые выкладывают в ряд.
— Лен, я верну.
— Как?
— Устроюсь на подработку. Вечерами. Серёга говорил, есть объект…
— Серёга, которому ты отдал сорок тысяч?
— Другой Серёга.
— У тебя два Серёги?
— Лен, не смешно.
— Мне тоже не смешно.
Она легла в комнате с Тимкой. Разложила маленький диван, постелила простыню, которая пахла кондиционером. Тимка спал, раскинув руки, и во сне причмокивал.
Лена лежала рядом и смотрела в потолок. Потолок был белый, с трещиной в углу, которая появилась прошлой зимой, когда соседей сверху затопило. Трещину замазали, но она проступила снова.
В голове крутилось: ставки. Не долг. Не помощь другу. Ставки.
Она вспомнила, как в ноябре Глеб стал чаще сидеть в телефоне. Она думала, смотрит футбол. Он и правда смотрел. Но не просто смотрел.
А в декабре, когда она завела этот счёт «Море», он уже проигрывал. Она откладывала, а он проигрывал. Параллельно. В одной квартире, за одним столом.
Тимка повернулся во сне и ткнулся лбом ей в плечо. Лоб был тёплый, влажный. Она не двинулась.
На следующий день она позвонила маме. Не сразу, а после обеда, когда Оксана ушла на встречу и в кабинете стало тихо.
— Мам.
— Леночка. Что случилось?
Мать всегда чувствовала по голосу. Даже по одному слову.
— Ничего. Просто звоню.
— Лена.
— Глеб снял деньги с моего счёта. Те, которые на отпуск.
— Сколько там было?
— Сто сорок две.
— Тысяч?
— Да.
Мать помолчала. Лена слышала, как она дышит. И слышала тиканье часов на стене. У матери на кухне висели старые часы с кукушкой, которые давно не кукарекали, но ходили исправно.
— Зачем ему?
— Ставки. Онлайн.
— Господи.
— Мам, не начинай.
— Я ничего не говорю.
— Ты говоришь «господи». Это начало.
— Лена, я просто…
— Мне не нужны советы. Я хотела просто сказать кому-нибудь.
Мать снова замолчала. Потом спросила:
— Тимка как?
— Спит нормально. Ест нормально. Строит небоскрёбы из кубиков.
— Приезжайте ко мне. Хоть на выходные.
— Может быть.
Она положила трубку и открыла рабочий файл. Буквы на экране стали чётче. Или глаза привыкли.
Вечером Глеб принёс торт. «Птичье молоко» из кулинарии на углу, в картонной коробке, перевязанной лентой. Поставил на стол.
— Вот.
Лена посмотрела на торт. На ленту. На его лицо, на котором было написано что-то среднее между виной и надеждой, что тортом можно заклеить дыру.
— Ты купил торт.
— Ну. Тимка любит.
— Тимка любит бананы. Торт люблю я.
— Ну вот.
Она взяла нож. Разрезала торт. Положила кусок Тимке, кусок себе. Глебу не положила. Он стоял у плиты и ждал. Она это видела. Не положила.
Тимка ел торт, измазавшись кремом до ушей. Он говорил что-то про динозавров и про то, что в садике Вадик принёс жука, и жук был зелёный, и воспитательница кричала.
— А потом жук улетел. Прямо в окно. Вжжж.
— Круто, Тим.
— Мам, а мы поедем на море?
Лена перестала жевать. Кусок торта во рту стал ватным. Она проглотила, запила водой.
— Посмотрим.
— Ты говорила, поедем. Ты говорила, там волны.
— Я помню, что говорила.
— И песок. И ракушки.
— Да, Тим. И ракушки.
Глеб отвернулся к окну. Лена это тоже видела.
Через два дня она зашла в банк. Не в приложение, а в отделение: на Ленинградской, между аптекой и магазином штор. Внутри пахло пластиком и дезинфекцией. Очередь из трёх человек.
Она взяла талон, села на стул у стены. Стул был жёсткий, обивка потёртая. На экране над окошком высвечивалось: А-47. У неё был А-50.
Когда подошла очередь, она сказала:
— Мне нужно открыть новый счёт. Отдельный. Чтобы только по моему паспорту.
Оператор кивнула. Молодая девушка с гладкими волосами, собранными в низкий хвост. На бейджике было написано: Карина.
— Накопительный или текущий?
— Накопительный.
— С какой суммы начнёте?
— С нуля.
Карина не моргнула. Наверное, слышала это не впервые.
Лена вышла из банка с новой картой в конверте. Конверт был белый, с логотипом. Она убрала его во внутренний карман куртки, туда, где обычно лежали ключи.
Дома она пересмотрела бюджет. Сидела за столом с тетрадкой в клетку и ручкой, пока Тимка спал, а Глеб был на объекте. Или говорил, что на объекте.
Зарплата: сорок одна тысяча после вычетов. Аренда: девятнадцать. Сад: три восемьсот. Продукты: двенадцать, если не шиковать. Коммуналка: четыре с половиной зимой, три летом. Телефон, интернет: полторы.
Она складывала числа и вычитала. Получалось, что откладывать можно три, максимум пять тысяч. Если брать подработку на фрилансе, вёрстка по вечерам, может выйти ещё восемь.
При лучшем раскладе: тринадцать в месяц. За год: сто пятьдесят шесть. Примерно столько, сколько было.
Но год. Целый год.
Тимке будет пять. Он пойдёт в старшую группу. Он будет спрашивать про море. А она будет говорить «посмотрим».
Лена закрыла тетрадку. Ручка скатилась со стола и упала на пол. Она не стала поднимать.
Глеб действительно устроился на подработку. Вечерами ездил куда-то за город, возвращался поздно, грязный, молчаливый. Клал деньги на стол: пять тысяч, семь, иногда три.
— Вот. Это за эту неделю.
Лена брала деньги, пересчитывала, убирала в конверт. Не на новый счёт: пока в конверт, в ящик комода. Она не доверяла ему, но и себе тоже. Нужно было время, чтобы понять, настоящее ли это или очередная попытка загладить.
Он не говорил про ставки. Она не спрашивала. Между ними повисло что-то, чему не было названия. Не ссора. Не обида. Скорее стена из прозрачного стекла: видно, слышно, а пройти нельзя.
— Глеб.
— Что?
— Ты ещё играешь?
Он поднял глаза от тарелки. Щи были горячие, пар шёл вверх и закрывал его лицо.
— Нет.
— Точно?
— Я удалил приложение. Три штуки удалил.
— Три?
— Ну… да.
Три приложения. Она не знала, что их было три.
Пар рассеялся. Его лицо стало видно: усталое, с щетиной, с морщиной на лбу, которая появилась в последний год. Ему было тридцать пять. Морщина на лбу была как трещина на потолке: замазали, а она проступила.
— Мне нужно, чтобы ты показал выписку по своим картам. Все.
— Лен…
— Все, Глеб. За полгода.
Он отложил ложку.
— Ладно.
Выписки она смотрела в субботу утром. Тимка был у бабушки, Глеб ушёл на объект. Лена разложила распечатки на столе и читала строчку за строчкой.
Букмекерские конторы шли столбцом: по триста, по пятьсот, по тысяче. Иногда по две. Редко по пять. Но часто. Очень часто. Двадцать третьего января: семь транзакций за день. Четвёртого февраля: девять.
Она считала на калькуляторе. Общая сумма проигрышей за полгода: двести четырнадцать тысяч.
Двести четырнадцать. Не сорок две, как он сказал. Не «немного проиграл». Двести четырнадцать.
Значит, он занимал не только у Витька и Серёги. Или занимал больше, чем говорил. Или были ещё деньги, о которых она не знала.
Лена сложила листы в стопку, аккуратно, край к краю. Убрала в папку. Папка была синяя, пластиковая, с надписью «Документы». Там лежали свидетельство о рождении Тимки, её ИНН и теперь эти выписки.
Она не устроила скандал. Не кричала, не плакала, не бросала в него тарелки. Когда он пришёл вечером, она сидела на кухне. Папка лежала на столе.
— Двести четырнадцать тысяч.
Он посмотрел на папку. На неё. Снова на папку.
— Откуда ты…
— Из твоих выписок. Которые ты сам мне дал.
Он сел на стул. Не напротив неё, а сбоку, будто не мог быть прямо перед ней.
— Лен, я не думал, что ты будешь считать всё подряд.
— А что ты думал? Что я посмотрю и скажу «ну ладно»?
Он молчал. За окном проехала машина, свет фар скользнул по стене и исчез.
— Я спрошу один раз. Есть ещё долги? Кредиты, микрозаймы, расписки?
Он потёр переносицу. Сверху вниз. Медленно.
— Один микрозайм. Тридцать тысяч.
— Под сколько процентов?
— Не помню.
Она достала из кармана телефон.
— Покажи договор.
— Он в приложении.
— Открой.
Он открыл. Лена взяла его телефон и прочитала. Тридцать тысяч под процент, от которого у неё свело скулы. Не от холода, не от кислого. От цифры.
— Когда возвращать?
— Через две недели.
— У тебя есть деньги?
— Нет.
Она положила его телефон на стол. Рядом с папкой.
— Я заплачу этот займ. Из своих. Потому что проценты съедят нас обоих. Но это последний раз. Ты слышишь?
— Слышу.
— Если я найду ещё одну транзакцию, ещё одну ставку, ещё один займ, я заберу Тимку и уеду к маме. Не на выходные.
Она говорила тихо. Тише, чем обычно. И он наконец перестал тереть переносицу.
Тридцать тысяч она перевела на следующий день. С зарплатной карты, которая и так была тонкая. Посмотрела на остаток: четыре тысячи восемьсот. До конца месяца три недели.
На обед она взяла из дома контейнер с гречкой и котлетой. Оксана ела роллы из доставки и удивлённо смотрела.
— Ты на диете?
— На экономии.
— Случилось что-то?
— Нет. Просто решила не тратить на обеды.
Оксана не поверила, но не стала расспрашивать. Хороший человек, Оксана. Знает, когда отступить.
Вечером Лена села за ноутбук и зашла на фриланс-биржу. Нашла два заказа на вёрстку: один на пять тысяч, другой на восемь. Взяла оба. Дедлайн через неделю.
Она работала до часу ночи. Глеб лёг в десять. Тимка давно спал. Квартира была тихой, только гудел ноутбук, и за стеной у соседей иногда скрипела кровать.
В час двадцать она закрыла ноутбук, встала, потянулась. Спина болела между лопатками. Она подошла к окну. Двор был пустой, фонарь горел жёлтым, и под ним стояла чья-то детская коляска, забытая или оставленная.
Лена постояла так минуту. Потом пошла в ванную, умылась и легла в комнате с Тимкой.
Прошёл месяц. Глеб приносил деньги. Не много, но стабильно. Она убирала их в конверт. Конверт толстел. Она пересчитывала каждое воскресенье.
На новый счёт пока ничего не переводила. Сначала нужно было закрыть дыру в бюджете, купить Тимке летнюю обувь, заплатить за сад.
Но счёт существовал. С нулём. И одна она знала его номер.
Как-то вечером Тимка спросил:
— Мам, а на море есть крабы?
— Есть.
— Они кусаются?
— Могут. Но если не трогать, не кусаются.
— А я хочу потрогать.
— Тогда будь готов к последствиям.
Он засмеялся. У него не хватало двух молочных зубов сверху, и смех выходил свистящий, с дыркой.
— Мам, а скоро?
— Не знаю, Тим.
— Но мы поедем?
Она легла рядом с ним, подложила руку под голову.
— Поедем.
Это не было обещанием. Это было решением. Она услышала разницу сама, когда произнесла.
В июне Глеб пришёл с работы раньше обычного. Сел на кухне, позвал её.
— Лен, поговорим?
Она вытерла руки о полотенце. В раковине стояли тарелки после ужина. Она села.
— Я записался к психологу. Ну, не к психологу, а… В общем, есть группа. Для тех, кто… ну, ты понимаешь.
— Для зависимых от ставок?
— Да.
Она смотрела на него. Он не тёр переносицу. Руки лежали на столе, раскрытые ладонями вверх, как будто он показывал, что в них ничего нет.
— Кто тебе посоветовал?
— Мужик с объекта. Крановщик. У него такое было, он ходил. Говорит, помогает.
— Когда начало?
— Завтра. По четвергам, в семь.
Она кивнула. Не сказала ни «молодец», ни «давно пора». Просто кивнула.
Сахарница стояла на столе. Край у неё был отколот с левой стороны, и Лена вдруг подумала, что этот скол похож на маленький залив. Если смотреть сверху.
Он ходил на группу четыре четверга подряд. Приходил тихий, иногда с красными глазами. Не от слёз. Или от слёз, она не знала и не спрашивала.
На пятой неделе она пересчитала конверт. Двадцать семь тысяч. Плюс фриланс за этот месяц: одиннадцать. Итого тридцать восемь.
Она достала новую карту из внутреннего кармана куртки. Зашла в приложение. Перевела всё на счёт.
Цифра на экране изменилась: 38 000.
Это было мало. Это было очень мало. Но это был не ноль.
В июле Тимка принёс из сада рисунок. Синее сверху, жёлтое снизу, между ними зелёная полоска и коричневая точка.
— Это море. А это я.
— Красивое море.
— Я нарисовал волны. Видишь? Вот, вот и вот.
Лена повесила рисунок на холодильник, прижав магнитом из Казани, который привезла мама лет пять назад. Рисунок висел криво, и она не стала поправлять.
Глеб пришёл вечером и увидел рисунок. Долго стоял перед холодильником. Потом сел за стол и достал из кармана конверт.
— Вот. Двадцать три. С подработки за две недели.
— Положи на стол.
Он положил. Лена взяла конверт, не пересчитывая, и убрала в ящик комода.
— Спасибо.
Это было первое «спасибо» за два с половиной месяца. Он это услышал. Она это знала.
В августе на счёте было семьдесят одна тысяча. Не сто сорок две. Половина. Но Лена открыла сайт железнодорожных билетов и вбила: «Москва — Анапа, сентябрь, два взрослых, один ребёнок».
Билеты были. Плацкарт: две восемьсот за взрослый, полторы за детский. Туда и обратно: чуть больше семи тысяч.
Она посмотрела отели. Не те, что смотрела зимой, с бассейном и завтраком. Попроще. Гостевой дом у моря, комната на троих, без кондиционера, но с балконом.
Семь ночей: двадцать одна тысяча.
Плюс билеты. Плюс еда. Плюс Тимке нужны шлёпки и панама.
Она посчитала. Получалось впритык. Без запаса, без подарков, без экскурсий. Море, еда, крыша.
Достаточно.
Она закрыла ноутбук и пошла на кухню. Глеб мыл посуду. Пена на руках, щётка скрипит по тарелке.
— Глеб.
Он обернулся.
— Я нашла билеты. На сентябрь. Анапа. Плацкарт.
Щётка остановилась.
— На троих?
— На троих.
Он стоял у раковины, с мокрыми руками, и ничего не говорил. Пена медленно сползала с его запястья на пол.
— Это не значит, что всё в порядке. Ты понимаешь?
— Понимаю.
— Это значит, что Тимка увидит море. Не больше.
— Хорошо.
Она вернулась к ноутбуку и нажала «Купить». Три билета. Двенадцатое сентября, поезд 517, вагон четырнадцать.
Двенадцатого сентября они стояли на перроне Курского вокзала. Тимка держал в руках рюкзак с динозавром, тот, синий, который они купили ему на день рождения. Рюкзак был набит игрушками и одной книжкой про космос.
— Мам, а поезд длинный?
— Очень длинный.
— Длиннее нашей улицы?
— Почти.
Глеб стоял рядом, с двумя сумками. Одна большая, тканевая, с вещами. Другая пакет из «Пятёрочки» с едой на дорогу: курица, яйца, огурцы, хлеб. Как у всех.
Он посмотрел на неё. Она не посмотрела в ответ. Но и не отвернулась.
Поезд подошёл. Тимка запрыгнул первым, почти споткнувшись о ступеньку. Проводница придержала его за плечо.
— Осторожнее, молодой человек.
— Я не молодой, я маленький.
Проводница улыбнулась. Лена тоже.
Они нашли свои места. Нижние полки, друг напротив друга. Тимка сразу залез с ногами и прижался к окну.
— Когда поедем?
— Скоро.
— А когда море?
— Завтра утром.
— Это долго.
— Это ночь. Ты заснёшь, а проснёшься уже там.
Он недоверчиво посмотрел на неё, но принял. Дети принимают невозможное проще взрослых.
Поезд дёрнулся. Перрон поплыл за окном: сначала медленно, потом быстрее. Лотки с газетами, столбы, лица провожающих.
Глеб сидел напротив. Руки на коленях. Не тёр переносицу. Не отводил глаза. Просто сидел.
Лена смотрела в окно. Москва кончалась: промзоны, гаражи, пустыри, дачные посёлки. Потом началось поле. Зелёное, с жёлтыми пятнами, бесконечное.
Тимка ткнул пальцем в стекло.
— Мам, это степь?
— Пока нет. Но скоро будет.
— А потом море?
— А потом море.
Колёса стучали ровно. Вагон покачивался. Тимка засунул руку в рюкзак, достал пластикового динозавра и начал водить им по стеклу, бормоча что-то себе под нос.
Лена закрыла глаза. Ненадолго. Просто чтобы услышать, как стучат колёса, как бормочет Тимка, как шуршит обёртка от шоколадки на соседней полке. Поезд качался. Её качал.
На счёте оставалось сорок три тысячи. Впритык. Без запаса.
Но поезд шёл. И через окно, если открыть глаза, можно было увидеть, как небо становится шире.
