Раиса терпела сорок три года. Сын вернулся после второго развода, и она впустила. А потом увидела, как он выбросил её фиалки с подоконника, и что-то внутри щёлкнуло.
Раиса Петровна сняла очки, протёрла их краем кофты и надела обратно. Горшок с фиалкой лежал на полу, земля рассыпалась по линолеуму тёмной кляксой.
Она стояла так минуту. Может, две. Потом наклонилась, подняла горшок и поставила на подоконник. Фиалка накренилась, один лист надломился у основания.
— Мам, да я случайно, — сказал Геннадий из коридора. Голос был такой, каким он всегда говорил «случайно»: ленивый, с ноткой раздражения, будто она виновата, что горшок стоял не там.
Она не ответила. Открыла кран, намочила тряпку, опустилась на колени и стала собирать землю. Колени хрустнули. Левое, как обычно, отозвалось тупой болью где-то под чашечкой.
Геннадий прошёл мимо неё на кухню, открыл холодильник и долго стоял перед ним, разглядывая полки. Она слышала, как он двигает банки, как хлопает крышкой контейнера.
— Тут есть нормально поесть вообще?
Раиса выжала тряпку в ведро. Вода стала бурой.
— Суп на плите. Разогрей.
— Какой суп, мам, я нормальную еду имею в виду. Мясо там, котлеты.
Она поднялась, держась за край стола. Посмотрела на его спину. Широкая, в растянутой серой футболке, которую он привёз с собой три недели назад вместе с двумя сумками и запахом чужой квартиры.
Три недели. Двадцать один день. И за эти двадцать один день Раиса узнала о своём сыне больше, чем за предыдущие десять лет, пока он жил отдельно.
Геннадий вернулся в конце октября. Позвонил вечером, когда она уже легла. Телефон завибрировал на тумбочке, экран осветил потолок голубым.
— Мам, я подъеду. Надо пожить немного.
Она села в кровати, нащупала ногами тапки.
— Что случилось?
— Лариса выгнала.
Вторая жена. Второй раз. Раиса потёрла переносицу двумя пальцами, привычка, оставшаяся от покойного мужа Виктора. Тот делал точно так же, когда не знал, что сказать.
— Приезжай.
Что ещё она могла ответить. Сорок три года она была его матерью. Сорок три года говорила «приезжай», «поешь», «ложись», «я постираю». Это было встроено в неё, как дыхание, как привычка выключать свет в ванной за всеми.
Он приехал в полночь. Две спортивные сумки, пакет с обувью, ноутбук под мышкой. Пах сигаретами и чем-то кислым. Она не стала спрашивать.
Первые три дня он спал до часу. Она ходила мимо закрытой двери бывшей его комнаты, которую давно переделала в свою мастерскую. Там стоял её швейный столик, коробки с тканями, манекен без головы, которому она шила чехлы на заказ. Теперь манекен стоял в углу прихожей, накрытый полотенцем, а на швейном столике лежали Генкины носки.
Она переставила машинку на кухню. Шила там, пока он спал.
На четвёртый день он вышел в полдень, сел за стол и спросил:
— Кофе есть?
— Растворимый в шкафу.
— Нормальный есть? Зерновой?
Раиса посмотрела на него поверх очков. Ему было сорок три. Виски с проседью, щетина четырёхдневная, под глазами мешки. Рост метр восемьдесят два, но он сутулился так, что казался ниже. Пальцы толстые, ногти обкусаны до мяса.
— Нет. Растворимый.
Он поморщился, но налил. Потом сел и полчаса листал телефон, пока кофе остывал в чашке.
Первую неделю Раиса терпела. Она умела терпеть. Этому её научила жизнь с Виктором, который пил с тридцати до пятидесяти семи, а потом бросил, потому что врач сказал: ещё год, и печень откажет. Виктор послушал и не пил больше ни рюмки. Умер через восемь лет, трезвый. От сердца.
Она терпела грязную посуду в раковине. Терпела мокрые полотенца на полу в ванной. Терпела звук стрелялок из-за закрытой двери в два часа ночи. Терпела, что он не вынес мусор ни разу, хотя ведро стояло у двери, и мимо него невозможно было пройти, не задев.
Но терпение Раисы Петровны было не бесконечным. Оно было как катушка с нитками: длинная, но конечная. И каждый день отматывал кусок.
На восьмой день она нашла на кухонном столе пепел. Он курил в квартире. При открытой форточке, но в квартире. Она попросила не курить внутри.
— Мам, там холодно на балконе.
— На лестнице.
— На лестнице воняет.
Она промолчала и открыла окно шире. Октябрьский воздух был сырой, с привкусом палой листвы и выхлопа от стоянки под окнами.
На десятый день пришла соседка Зинаида Аркадьевна, с которой они по четвергам пили чай и обсуждали сериалы. Раиса открыла дверь, а из кухни раздался голос Геннадия:
— Мам, скажи своей подруге, пусть не трезвонит, я сплю.
Было три часа дня.
Зинаида подняла брови. У неё были густые брови, почти сросшиеся, и когда она их поднимала, лоб собирался в четыре глубокие складки.
— Это Гена?
— Гена.
— Опять?
Раиса кивнула и жестом пригласила её на кухню. Они пили чай тихо, почти шёпотом, как будто в квартире был больной. Может, и был. Раиса не знала, как это назвать. Сорок три года, здоровый мужик, две руки, две ноги, образование. Лежит днём, встаёт к вечеру, ест, играет, спит. Второй раз за пять лет.
Первый развод случился, когда ему было тридцать восемь. Тогда он тоже приезжал. Жил четыре месяца. Раиса помнила: те же сумки, тот же запах, те же носки на швейном столике. Она тогда молчала. Думала: ему тяжело, ему нужно время, он мой сын.
Он нашёл Ларису через полгода. Переехал. Раиса вернула манекен в комнату, разложила ткани, продолжила шить.
И вот опять.
— Он работает? — спросила Зинаида, макая печенье в чай.
— Говорит, ищет.
— Давно?
— Три недели.
Зинаида ничего не сказала. Но Раиса видела, как она сжала губы. У Зинаиды самой был сын, но он жил в Новосибирске и звонил по воскресеньям. Иногда по субботам. Никогда не приезжал с сумками.
На двенадцатый день Раиса нашла в ванной чужой шампунь. Дорогой, в чёрном флаконе, с надписью на английском. Её шампунь, обычный, за сто двадцать рублей, стоял на краю ванны, сдвинутый к стене.
Она повертела флакон в руках. Понюхала. Пахло мятой и чем-то древесным.
— Гена, ты шампунь купил?
Он вышел из комнаты в трусах и майке, зевая.
— Ну да. А что?
— На какие деньги?
Он замялся. Потёр затылок.
— У меня были.
— У тебя были деньги на шампунь за шестьсот рублей, но не было денег на продукты, которые я купила вчера?
Она не повышала голос. Раиса Петровна почти никогда не повышала голос. Это было её оружие: тихий, ровный тон, от которого собеседнику становилось неуютнее, чем от крика.
Геннадий пожал плечами. Нет. Он дёрнул плечом. Одним. Левым. Как делал в детстве, когда врал про двойку по физике.
— Мам, ну хватит.
— Я не начинала.
Он ушёл в комнату. Дверь не хлопнул, но закрыл плотно. Она слышала, как щёлкнул замок. Замок, который она сама поставила пятнадцать лет назад, чтобы комната-мастерская запиралась, когда приходили чужие.
Теперь замок работал против неё.
Она поставила его шампунь обратно и вышла из ванной. Постояла в коридоре. Манекен стоял у стены, накрытый полотенцем, как привидение. Она сняла полотенце и повесила его сушиться. Манекен оказался в недошитом чехле для подушки, приколотом булавками.
Раиса провела пальцем по ткани. Заказчица ждала уже неделю. Она обещала сшить к пятнице, а пятница была позавчера.
На четырнадцатый день позвонила Лариса. Раиса не ожидала. Номер высветился незнакомый, но голос она узнала сразу: низкий, чуть хриплый, с южным «г».
— Раиса Петровна, здравствуйте. Это Лариса.
— Здравствуй.
Пауза. Раиса слышала, как на том конце дышат.
— Он у вас?
— У меня.
— Он говорит, что я его выгнала. Это не так.
Раиса села на табурет в коридоре. Табурет скрипнул.
— А как?
— Он сам ушёл. Я сказала, что если он не найдёт работу до конца месяца, я подам на алименты на Кирюшу. Он встал и уехал.
Кирюша. Внук. Семь лет. Раиса видела его последний раз летом, когда Лариса привозила. Мальчик с веснушками и оттопыренными ушами, тихий, рисовал машинки в блокноте и почти не разговаривал.
— Он алименты не платит?
— Четвёртый месяц.
Раиса закрыла глаза. Виски сдавило, как обручем.
— Раиса Петровна, я не прошу вас ничего делать. Я просто хотела, чтобы вы знали. Он рассказывает вам одну историю. У меня другая.
— Спасибо, Лариса.
— Не за что.
Она положила трубку и долго сидела на табурете, глядя на стену. На стене висела фотография: Геннадий в первом классе, с букетом астр, в синем костюмчике. Улыбается. Передних зубов нет. Рядом она, молодая, в клетчатом платье, и Виктор, трезвый, ещё до всего.
Она встала и пошла на кухню.
Геннадий сидел за столом с телефоном.
— Гена.
— М?
— Лариса звонила.
Он поднял глаза. Быстрое движение зрачков влево. Так он всегда делал перед тем, как соврать.
— И что?
— Ты не платишь алименты.
Он отложил телефон. Медленно, аккуратно, экраном вниз.
— Мам, это не твоё дело.
— Кирюша, мой внук. Это моё дело.
— У меня нет денег. Откуда я возьму?
— Ты купил шампунь за шестьсот рублей.
Он встал. Отодвинул стул. Стул проехал по полу с визгом, от которого у неё заныл зуб.
— Ты серьёзно сейчас? Ты считаешь мои шампуни?
— Я считаю твои долги перед ребёнком.
— Мне не нужна мораль, мам. Мне нужна поддержка.
— Поддержка, это когда ты живёшь в моей квартире бесплатно, ешь мою еду и спишь до трёх?
Он стоял над ней. Метр восемьдесят два. Она сидела на табуретке. Метр пятьдесят девять. Между ними был стол с остатками завтрака: его тарелка, его кружка, его крошки.
— Ты меня не понимаешь, — сказал он и вышел.
Раиса осталась за столом. Убрала его тарелку. Вымыла. Поставила в сушилку. Вытерла стол. Каждое движение было медленным и точным, как будто она разминировала бомбу.
На шестнадцатый день она не спала до четырёх утра. Лежала в темноте и слушала, как за стеной Геннадий разговаривает по телефону. Голос был тихий, смеющийся. Женский смех в динамике. Не Ларисин.
Она повернулась на бок. Подушка пахла лавандой, она капала масло перед сном, привычка последних лет. Лаванда успокаивала. Не сегодня.
Утром она пришла на кухню и увидела: все четыре горшка с фиалками сдвинуты на край подоконника, а на их месте стоит его ноутбук. Один горшок упал. Земля по полу. Надломленный лист.
И Раиса вдруг поняла, что нитка кончилась. Не с треском. Тихо. Просто кончилась, и больше нечего разматывать.
Она подняла горшок. Поставила. Убрала землю. Всё как обычно. Но руки не дрожали, и внутри было не пусто, а наоборот, плотно. Как будто что-то встало на место.
Она позвонила Зинаиде в девять утра.
— Зина, ты можешь прийти?
— Через полчаса буду.
Зинаида пришла с термосом и двумя пирожками. Села на кухне, поставила термос, посмотрела на Раису.
— Выгоняешь?
Раиса кивнула.
— Давно пора.
— Я не знаю, как.
— Как скажешь, так и будет. Ты его мать, а не гостиница.
Раиса налила чай из термоса. Пирожок был с капустой, ещё тёплый. Она откусила, прожевала, и вкус был таким обычным и правильным, что на секунду показалось: всё просто. Скажи и всё.
— Мне шестьдесят семь лет, Зина. У меня заказы, которые я не могу выполнить, потому что моя мастерская занята. У меня внук, которому он не платит алименты. У меня колени, которые болят, когда я собираю землю с пола.
— Вот это и скажи.
Раиса допила чай. Вымыла чашку. Поставила в сушилку рядом с его тарелкой, которую вымыла утром. Рядом, но не вместе. Она вдруг обратила на это внимание.
Геннадий проснулся в час дня. Вышел, как обычно, в трусах и майке. Зевнул. Открыл холодильник.
— Мам, молоко кончилось.
— Гена, сядь.
Он обернулся. Что-то в её голосе было другое. Не громче. Не резче. Просто твёрже. Как стена, в которую бьёшься и понимаешь: не сдвинется.
Он сел.
Раиса стояла у окна. За спиной фиалки. Все четыре горшка стояли на месте, политые, подвязанные, с чистыми листьями.
— Тебе нужно уехать.
Пауза.
— Что?
— Тебе нужно уехать из моей квартиры. До конца недели.
— Мам, ты серьёзно?
— Я серьёзно.
Он откинулся на стуле. Скрестил руки на груди. Она видела, как напряглись желваки.
— И куда мне идти?
— Это твой вопрос, не мой.
— У меня нет денег на аренду.
— У тебя есть образование, руки и ноги. Ты здоровый мужчина.
— Ты меня выгоняешь?
— Я прошу тебя уехать.
— Это одно и то же.
Раиса покачала головой.
— Нет. Выгоняют собак. Я прошу взрослого человека взять ответственность за свою жизнь.
Он встал. Стул снова завизжал по полу. Она не вздрогнула.
— Ты мне мать.
— По этой причине.По этой причине.ть не выгоняет сына на улицу.
— Родной сын не сидит на шее у матери-пенсионерки и не бросает своего ребёнка без алиментов.
Тишина. За окном проехала машина, басы из динамиков прошли через стены и затихли.
— Лариса тебе наговорила.
— Лариса сказала правду.
— Ты ей веришь, а не мне?
— Я верю тому, что вижу. Три недели. Ни одного собеседования. Ни одной попытки. Ты лежишь, ешь и разговариваешь ночами с кем-то по телефону.
Он побледнел. Она попала.
— Ты подслушиваешь?
— Стены тонкие.
Он прошёлся по кухне. Два шага туда, два обратно. Кухня маленькая, шесть с половиной метров, не разгуляешься.
— И когда мне уехать?
— До воскресенья.
— Сегодня среда.
— Четыре дня.
— Это вообще нереально.
— Ты взрослый мужчина. Разберёшься.
Он вышел. На этот раз дверь хлопнула. Стена дрогнула, и с полки в коридоре упала маленькая керамическая кошка, которую Раиса привезла из Анапы восемь лет назад. Упала и раскололась на три части.
Раиса подошла, подняла осколки. Ухо, туловище, хвост. Посмотрела. Положила на тумбочку.
Не стала склеивать.
В четверг он не выходил из комнаты до вечера. Раиса слышала, как он разговаривает по телефону. Голос был другой: злой, требовательный. Она разобрала отдельные слова: «временно», «пару недель», «да нормально я».
Она сидела на кухне и шила. Швейная машинка стрекотала, игла ходила вверх-вниз, ткань ползла под лапкой. Чехол для подушки, тот самый, что ждала заказчица. Раиса шила и думала о том, что делать чехол для подушки проще, чем разговаривать с сыном. У чехла есть выкройка, размер, нитка нужного цвета. У разговора с Геннадием ничего этого нет.
Вечером он вышел.
— Я позвонил Кольке. Он пустит на неделю.
Колька. Школьный друг, который жил где-то за кольцевой и работал на складе. Раиса его помнила: рыжий, с веснушками, тихий. Они дружили с пятого класса.
— Хорошо.
— Но это только на неделю.
— Этого хватит, чтобы найти работу.
Он открыл рот, будто хотел что-то сказать. Потом закрыл.
В пятницу он начал собирать вещи. Раиса слышала, как он складывает сумки, как шуршит пакет с обувью. Она шила чехол и не заходила в комнату.
Вечером он пришёл на кухню и сел напротив.
— Мам.
— Да.
— Ты правда не передумаешь?
Она подняла глаза от машинки. Очки сползли на кончик носа. Она посмотрела на него поверх оправы.
Он выглядел старше своих лет. Морщины вокруг глаз, глубокие, не от смеха. Плечи опущены. Ногти по-прежнему обкусаны. Тот же мальчик, что на фотографии в коридоре, но без улыбки и без астр.
— Не передумаю.
— Я твой сын.
— Я знаю.
— И тебе всё равно?
Она сняла очки и положила их на стол. Без очков мир стал мягче, расплывчатым, как акварель.
— Мне не всё равно. Вот почему..
Вот почему.ю.
— Понимаешь. Ты просто не хочешь.
Он сидел и молчал. Она тоже. За окном темнело. Фонарь во дворе загорелся, и по потолку поплыли тени от голых веток.
— Я перееду к Кольке в субботу.
— Хорошо.
— Позвони Кирюше иногда.
Это было неожиданно. Она моргнула.
— Конечно.
— Лариса нормальная. Просто я… не знаю. Не тяну.
Она встала, подошла к нему и положила руку ему на плечо. Он не дёрнулся. Сидел. Она чувствовала через ткань футболки тепло его тела и жёсткую линию ключицы.
— Потянешь, если начнёшь.
Он не ответил. Но и не встал.
В субботу утром он загрузил сумки в такси. Раиса стояла в дверях. Куртка на нём была мятая, но застёгнутая до подбородка. Ноябрь давил холодом, сквозняк тянул по лестнице снизу, от подвала.
— Ну, пока, мам.
— Пока.
Он постоял секунду. Потом наклонился и обнял её. Быстро, неловко, одной рукой, потому что во второй был пакет. Она почувствовала запах его шампуня, мятного, дорогого, и запах сигарет под ним.
Дверь закрылась.
Раиса вернулась в квартиру. Тишина ударила по ушам. Не пустая тишина, а полная, как стакан, налитый до края.
Она прошла по коридору. Сняла полотенце с манекена. Перенесла его обратно в комнату. Поставила у окна. Достала коробки с тканями из-под кровати, куда задвинула их три недели назад. Разложила выкройки на столе.
Швейная машинка стояла в углу, уже настроенная. Она села, заправила нить и начала строчить.
Игла ходила вверх-вниз. Ткань ползла ровно. За окном сыпал мелкий дождь, и капли стучали по жестяному подоконнику с той стороны.
Вечером позвонила заказчица.
— Раиса Петровна, а чехлы готовы?
— Завтра заберёте.
— Ой, спасибо! А можно ещё два на диванные подушки?
— Можно. Привозите ткань.
Она положила трубку и улыбнулась. Не широко. Губы чуть дрогнули, и всё. Но этого было больше, чем за последние три недели.
Зинаида пришла в четверг, как обычно. С печеньем и сериалом на планшете.
— Ну что, тихо?
— Тихо.
— Звонил?
— Написал. Устроился грузчиком на склад, где Колька.
— Грузчиком?
— Сначала..
ЗинаидаСначала налила себе чай. Они сели смотреть сериал, и Раиса поймала себя на том, что впервые за месяц сидит в собственной квартире и не напрягается.
Никто не выйдет из комнаты в трусах. Никто не спросит про нормальную еду. Никто не сдвинет фиалки.
Фиалки стояли на подоконнике. Все четыре. Та, с надломленным листом, дала новый побег. Тонкий, бледный, но упрямый.
— Зина.
— А?
— Я правильно сделала?
Зинаида посмотрела на неё. Долго, внимательно, как смотрят, когда человек знает ответ, но хочет услышать его вслух.
— А ты сама как думаешь?
Раиса помолчала. Взяла печенье, откусила. Посмотрела на фиалки.
— Думаю, да.
— Вот и всё.
Они досмотрели серию. Зинаида ушла. Раиса вымыла чашки, поставила в сушилку. Две чашки рядом. Её и Зинина.
Больше ничьих.
Через две недели Геннадий позвонил.
— Мам, я снял комнату. У метро, недорого.
— Хорошо.
— Аванс заплатил с первой зарплаты.
— Хорошо.
Пауза.
— И Ларисе перевёл. Половину пока, но перевёл.
Она стояла у окна и смотрела во двор. Дети катались на горке, мамы стояли рядом, в пуховиках и шапках. Одна держала термос, другая вытирала ребёнку нос.
— Гена.
— Что?
— Приезжай в воскресенье на обед. С Кирюшей, если Лариса отпустит.
— Правда?
— Суп сварю.
Он засмеялся. Коротко, как будто не был уверен, что можно. Она тоже засмеялась. Тихо. В нос.
Положила трубку. Постояла. Потом пошла проверить, есть ли мясо в морозилке.
Фиалки на подоконнике ловили последний ноябрьский свет. Новый побег на той, надломленной, вытянулся и окреп. Лист развернулся полностью, тёмно-зелёный, бархатный.
Раиса поправила горшок. Чуть повернула к солнцу.
И пошла готовить.
