Каждые выходные Нелли встречала на своей даче незваных гостей. Свекровь, золовка, их дети. Муж молчал. Но одним июльским утром Нелли решила, что хватит.
Нелли услышала машину в половине девятого утра. Суббота, июнь, роса ещё не высохла на перилах крыльца. Она стояла босиком на тёплых досках веранды, держала кружку с остывшим кофе и смотрела, как по грунтовке к их участку поднимается знакомый серебристый минивэн.
Опять.
Она не удивилась. Удивляться перестала ещё в мае, когда родственники мужа приехали третью субботу подряд. Без звонка, без предупреждения, с пакетами из «Пятёрочки» и двумя детьми на заднем сиденье.
— Нелличка! Мы тут мимо ехали!
Голос свекрови, Зинаиды Павловны, был слышен раньше, чем хлопнула дверца. Шестьдесят два года, невысокая, сто пятьдесят восемь сантиметров, с короткой химической завивкой и привычкой говорить так, будто в комнате глухие.
Нелли поставила кружку на перила. Кофе качнулся, но не пролился.
— Доброе утро, Зинаида Павловна.
— Ой, да брось ты, какая Зинаида Павловна, я тебе сто раз говорила, мама и мама!
Из машины вылезла Рита, золовка. Тридцать четыре года, на два года младше Нелли, длинные тёмные волосы, которые она всегда забирала в пучок, и манера разговаривать так, будто делает одолжение каждым словом. За ней выскочили Полина, восемь лет, и Кирюша, пять.
Дети сразу побежали к клумбе. Нелли закрыла глаза на секунду, потому что в клумбе только вчера она высадила рассаду астр, которую растила с марта.
— Гриша где? На участке?
Это уже Рита. Не поздоровалась, не посмотрела в глаза. Просто спросила, где её брат.
— Спит ещё.
— В десятом часу? Ну вы даёте.
Нелли промолчала. Развернулась и пошла в дом.
Гриша проснулся от детского визга за окном. Сел на кровати, потёр лицо ладонями. Через открытую форточку тянуло запахом скошенной травы и чем-то жареным. Мясо. Кто-то уже разжёг мангал.
— Мои приехали? – спросил он, не открывая глаз.
Нелли стояла в дверном проёме. Облокотилась плечом о косяк.
— Твои приехали.
— Ну и хорошо. Давно не виделись.
— Гриша, они были здесь в прошлую субботу.
— И что?
Он произнёс это так спокойно, что у неё свело скулы. Не от злости. От бессилия. Потому что этот разговор они вели уже раз двадцать, и каждый раз он заканчивался одинаково: «Ну это же мои родные, Нель. Не выгонять же».
Она вышла из спальни, не ответив. На кухонном столе уже стояли свекровины контейнеры: холодец, винегрет, пирожки с капустой. Зинаида Павловна хозяйничала у раковины, мыла помидоры и говорила по телефону одновременно.
— Лариса, приезжай, тут места полно! У Гришеньки участок двенадцать соток, куда ему одному!
Нелли взяла нож и начала резать хлеб. Тонко, ровно, пока пальцы не побелели на рукоятке.
Участок не Гришенькин. Участок они купили вместе, три года назад, на деньги, которые Нелли копила пять лет. Гриша вложил треть. Остальное: её накопления, её переработки в проектном бюро, её отказ от отпусков.
Но Зинаида Павловна называла это «Гришенькина дача». Каждый раз.
К полудню на участке было уже восемь человек. Приехала Лариса, двоюродная сестра Гриши, с мужем Вадимом и сыном-подростком. Вадим сразу полез в сарай и достал удочки, хотя до ближайшего пруда было четыре километра, а удочки принадлежали Нелли. Она покупала их себе. Для себя.
— Я верну, – сказал Вадим, не глядя на неё.
Подросток, Максим, пятнадцать лет, включил колонку на полную громкость. Из неё полился бас, от которого задребезжали стаканы на веранде.
Нелли подошла к Грише. Он стоял у мангала, переворачивал шашлык и улыбался.
— Гриша.
— М?
— Нас восемь человек. На двенадцати сотках. Я не готовила на восьмерых.
— Мама привезла еду.
— Она привезла холодец и пирожки. А посуду мыть мне.
— Я помою.
Он никогда не мыл. Ни разу за три года. Нелли это знала так же твёрдо, как знала, что завтра будет воскресенье, а в понедельник на работу.
Она ушла в дом. Села на кровать. Потолок белый, с маленькой трещиной у люстры, которую она заметила ещё зимой и всё собиралась замазать. Вот теперь она смотрела на эту трещину и думала.
Не о трещине.
Вечером, когда все разъехались, Нелли мыла посуду. Горка тарелок, жирных от мяса, стаканы с присохшими каплями вина, кастрюля из-под картошки. Вода текла горячая, пар поднимался к лицу, и очки запотевали.
Гриша сидел на веранде. Листал телефон.
— Хороший день был, – сказал он через открытое окно.
Она не ответила. Домыла последнюю тарелку, вытерла руки полотенцем и повесила его на крючок. Полотенце было влажное ещё с утра, потому что Зинаида Павловна вытирала им стол.
Нелли вышла на крыльцо. Воздух пах шашлычным дымом, остывшей землёй и чем-то сладким от соседских яблонь.
— Гриша, нам надо поговорить.
— О чём?
— О том, что каждые выходные я принимаю гостей, которых не звала.
Он отложил телефон. Не сразу. Сначала дочитал что-то, потом положил экраном вниз.
— Нель, ну мы же это обсуждали.
— Нет. Ты говоришь «это же мои родные», и на этом разговор заканчивается.
— А что ты хочешь? Чтобы я маме сказал «не приезжай»?
— Я хочу, чтобы ты сказал «позвони заранее».
— Она обидится.
— А я? Я не обижаюсь?
Он помолчал. Потёр переносицу большим и указательным пальцем. Привычка, которая появлялась, когда он не хотел спорить, но и соглашаться не собирался.
— Ладно, я поговорю.
Нелли кивнула. Она точно знала, что он не поговорит.
Следующая суббота. Без двадцати девять утра. Серебристый минивэн на грунтовке.
Нелли стояла у окна спальни и смотрела, как Зинаида Павловна выходит из машины с двумя пакетами. За ней Рита. За Ритой дети.
Гриша ещё спал. Она не стала его будить.
Спустилась, открыла дверь.
— Нелличка! А мы с пирогами! С вишней, как ты любишь!
Нелли не любила пироги с вишней. Она любила с яблоками. Но за четыре года знакомства свекровь так и не запомнила.
— Заходите.
Она сказала это ровным голосом. Спокойным. Внутри что-то мелко дрожало, как струна, которую задели и не отпустили.
В воскресенье вечером, когда Гриша уже уснул, Нелли достала ноутбук и открыла документ. Новый, пустой.
В верхней строке напечатала: «План».
И начала писать.
Она не знала ещё, план чего именно. Но пальцы двигались уверенно, и к часу ночи документ занимал две страницы. Нелли перечитала, закрыла ноутбук и легла. Впервые за два месяца уснула сразу.
Понедельник. Проектное бюро, третий этаж, кабинет с видом на парковку. Нелли работала, но между чертежами возвращалась к своему плану.
В обеденный перерыв позвонила подруге.
— Фаина, мне нужен совет.
— Слушаю.
— Как ты думаешь, если я на эти выходные уеду с дачи до того, как они приедут, и оставлю им записку?
— Какую записку?
— Что дача закрыта. И что в следующий раз надо звонить заранее.
Фаина молчала секунд пять. Нелли слышала, как она отпивает что-то из чашки.
— Нель, ты их не проучишь запиской. Они скажут «ой, разминулись» и приедут через неделю.
— А что тогда?
— Ты их проучишь, когда они приедут, а принимать их будет некому. И не один раз, а системно. Когда поймут, что бесплатный загородный клуб закрылся.
Нелли записала это на салфетке. Не дословно, но суть.
Вторник. Она позвонила в одну контору, потом в другую. В среду съездила после работы на дачу одна, без Гриши. Пришла мастер, невысокий мужчина с седыми висками, осмотрел калитку и ворота.
— Замок электронный? Можно поставить.
— С кодом?
— С кодом, с картой, хоть с отпечатком пальца.
— С кодом. Чтобы менять можно было.
Он кивнул и записал размеры. Установку назначили на четверг.
В четверг вечером Нелли стояла у новой калитки и нажимала кнопки. Четыре цифры. Калитка щёлкнула. Открылась. Она ввела код ещё раз. Закрылась.
Гришу она предупредила, что поменяла замок. Он спросил зачем.
— Старый заедал.
— А код какой?
— Скину тебе.
Она скинула. Больше никому.
Пятница. Нелли приехала на дачу после обеда. Гриша обещал быть к вечеру. Она разложила вещи, вымыла пол, открыла все окна. Дом пах сосновой доской и нагретым на солнце текстилем.
На веранде она расставила два стула. Два, не восемь.
Потом спустилась в подвал и проверила запасы. Две банки огурцов, которые закатывала осенью. Компот из крыжовника. Она подняла банку компота к свету: мутноватый, золотистый, с ягодами на дне.
Купила этот крыжовник на рынке у бабки, которая торговала с ведра. Бабка взвешивала на безмене, привязанном к дверце своего «Жигулёнка», и рассказывала про внука. Нелли тогда слушала и думала: вот она стоит, одна, со своим крыжовником, и ей хорошо.
Этого ощущения ей не хватало последние два месяца.
Суббота. Нелли проснулась в семь. Гриша приехал поздно, спал крепко, отвернувшись к стене. Она встала тихо, сварила кофе, вышла на крыльцо.
Тишина. Птицы. Соседский кот сидел на заборе и щурился.
Без четверти девять зазвонил Гришин телефон. Он ещё лежал в кровати, но Нелли услышала через окно.
— Алло… Да, мам… Нет, мы тут… Что? Не открывается?
Нелли отпила кофе. Кружка была горячей, ладони чувствовали каждый градус.
— Нель!
Он вышел на крыльцо в одних шортах, растрёпанный, с телефоном в руке.
— Мама у калитки. Говорит, замок не открывается.
— Кодовый замок. Я же говорила.
— А код какой? Она набирает, не подходит.
— Я ей код не давала, Гриша.
Он замер. Стоял и смотрел на неё, и она видела, как до него доходит. Медленно, как вода поднимается в чайнике. Сначала тёплая, потом горячая, потом кипяток.
— Ты что, специально?
— Я поставила кодовый замок на свою калитку. На своём участке.
— Там мама стоит!
— Я знаю. Она может позвонить. Мне. Или тебе. И спросить, удобно ли приехать. Как делают все нормальные люди.
Гриша открыл рот. Закрыл. Посмотрел на телефон. В трубке голос Зинаиды Павловны звучал тонко и возмущённо, но слов было не разобрать.
— Мам, подожди, – сказал он и сбросил.
— Ты это серьёзно?
— Абсолютно.
Они стояли друг напротив друга. Нелли на крыльце, босая, в старых джинсах и футболке с пятном от краски. Гриша ступенькой ниже. Между ними три деревянных ступени и четыре года невысказанного.
— Я не могу оставить мать за забором.
— Можешь впустить. Код у тебя есть. Но это твой выбор, и тогда ты готовишь, ты накрываешь, ты моешь посуду и ты развлекаешь. Я уеду.
— Куда?
— В город. Или к Фаине. Или просто уеду. Дело не в куда, Гриша. Дело в том, что я каждые выходные обслуживаю людей, которых не приглашала, на деньги, которые заработала, в доме, который наполовину мой.
Он молчал. Ветер шевелил занавеску в окне спальни, белую, с мелкими синими цветами. Нелли сама её вешала, подбирала, гладила.
— Ты мне ни разу не сказала, что тебя это так бесит.
— Я говорила. Двадцать раз. Ты отвечал «это мои родные».
— Но это правда мои родные.
— А я? Я кто тебе?
Вопрос повис в утреннем воздухе. Где-то за участком тарахтел мотоблок, и этот звук казался нелепо будничным рядом с тем, что происходило на крыльце.
Гриша сел на ступеньку. Положил телефон рядом. Экран погас.
— Нель…
— Не «Нель». Не «ладно, я поговорю». Конкретно: ты сейчас идёшь к калитке и говоришь маме, что в следующий раз нужно звонить за день. Или я еду в город и больше на эту дачу по выходным не приезжаю.
Она сказала это ровно. Без крика, без слёз, без дрожи в голосе. Пальцы обхватили кружку плотнее, и только это выдавало.
Зинаида Павловна стояла за калиткой уже двадцать минут. Рита курила, прислонившись к машине. Дети ноили.
— Гришенька, я не понимаю, что за цирк! – голос свекрови был слышен даже с веранды.
Гриша шёл по дорожке к калитке. Нелли смотрела ему в спину. Футболку он так и не надел, и на лопатке виднелась родинка, которую она раньше любила целовать. Когда всё было проще.
Он остановился у калитки. По ту сторону решётки стояла его мать. С пакетами. С пирогами. С вишней, которую Нелли не любила.
— Мам.
— Открывай уже!
— Мам, подожди. Нам надо поговорить.
— О чём тут разговаривать? У меня пироги стынут!
— Мам, мы с Нелли просим: звони перед приездом. За день. Чтобы мы знали. Чтобы мы были готовы.
— Готовы? К кому готовы? Я твоя мать!
— Я знаю. Но это наша дача. И мы хотим знать заранее.
Пауза. Нелли затаила дыхание. Услышала, как Рита выбросила окурок на землю. Как Полина дёрнула мать за руку и сказала «мам, ну когда».
— Это она тебя научила? – Зинаида Павловна кивнула куда-то в сторону дома.
— Это я решил, – ответил Гриша.
Неправда. Но Нелли не поправила. Какая разница, кто решил, если решение наконец прозвучало.
Зинаида Павловна развернулась к машине. Пакеты качнулись в руках, и из одного выглянул край фольги.
— Рита, поехали. Нас тут не ждут.
— Мам, я сказал «звони заранее», а не «не приезжай».
— Я всё слышала. Поехали.
Двери хлопнули. Мотор завёлся. Минивэн попятился по грунтовке, неловко, задев правым колесом куст жимолости у обочины.
Нелли стояла на веранде и смотрела, как машина исчезает за поворотом. Пыль поднялась и медленно оседала.
Гриша вернулся. Поднялся на крыльцо, сел рядом с ней. Молчал.
— Она обиделась, – наконец сказал он.
— Я знаю.
— Может, зря?
— Нет.
Он посмотрел на неё. Утреннее солнце падало ему на плечо, и кожа была тёплая, золотистая.
— Ты бы правда уехала?
— Да.
— В город?
— Куда угодно, Гриша. Мне нужен один выходной день, который мой. Наш. Без холодца и чужих удочек.
Он усмехнулся. Потёр лицо руками.
— Вадим и вправду забирает твои удочки?
— Каждый раз. И не возвращает. У меня из четырёх осталась одна.
— Я не знал.
— Ты не спрашивал.
Воскресенье прошло в тишине. Настоящей, живой тишине, когда слышно, как ветер гудит в водосточной трубе и жук стучит о москитную сетку.
Нелли красила забор. Краска была белая, густая, пахла чем-то химическим и тёплым одновременно. Кисть двигалась мерно, оставляя на досках ровные полосы.
Гриша косил траву. Потом починил дверцу шкафа на кухне, которая хлопала с ноября. Нелли слышала стук молотка и думала: вот так должны выглядеть выходные.
Вечером они сидели на веранде. Два стула, два бокала, бутылка белого вина из холодильника.
— Знаешь, – сказал Гриша, – а ведь тихо.
— Да.
— Непривычно.
Она не стала говорить «привыкай». Просто протянула ему блюдце с нарезанным сыром. Он взял кусок, и какое-то время они ели молча, глядя на закат, который медленно прожигал облака над линией леса.
В среду позвонила Зинаида Павловна. Не Грише. Нелли.
— Нелличка, мне надо с тобой поговорить.
Голос был другой. Не громкий, не командный. Нелли поправила очки, отложила карандаш.
— Слушаю.
— Я, может, чего-то не понимаю. Но мне Рита сказала, что я… навязываюсь.
— Зинаида Павловна…
— Подожди. Дай скажу. Я думала, вам хорошо, когда мы приезжаем. Думала, вам нравится. Еда, компания. Я ведь готовлю с вечера, встаю в шесть, чтобы пироги успели.
Нелли закрыла глаза. В этом голосе было что-то, от чего стало неудобно. Не стыдно, но именно неудобно, как будто нащупала под подушкой чужие очки.
— Я понимаю, что вы готовите. И я это ценю. Но мы не просили.
— Не просили?
— Ни разу за два месяца вы не позвонили и не спросили, удобно ли.
Тишина в трубке. Нелли слышала тиканье часов. Или это собственный пульс отдавал в ухо.
— Мне Гриша никогда не говорил.
— Теперь говорит.
— Ну… ладно. В эту субботу как? Если я позвоню в четверг?
Нелли помедлила. Посмотрела в окно. На парковке перед бюро ветер гнал пластиковый стаканчик.
— В четверг позвоните. Мы обсудим.
— Хорошо.
Свекровь положила трубку первой. Нелли сидела ещё минуту, не двигаясь. Пальцы подрагивали, как после того, как долго несёшь тяжёлую сумку и наконец ставишь на пол.
В четверг Зинаида Павловна позвонила.
— Нелличка, мы хотели бы в субботу приехать. Часам к двенадцати. Я и Рита. Дети останутся с Ритиным мужем. Мы ненадолго.
— Хорошо. Приезжайте.
— Мне привезти что-нибудь?
— Привезите яблоки. Хочу шарлотку испечь.
— Яблоки? А не пироги?
— Яблоки.
Пауза.
— Ладно, привезу яблоки.
Суббота. Без четверти двенадцать. Звонок на телефон.
— Нелличка, мы подъезжаем.
Нелли спустилась к калитке, набрала код. Калитка щёлкнула.
Зинаида Павловна вошла первая. Пакет в руке, не три, один. Рита следом. Без сигареты. Посмотрела на Нелли и чуть заметно кивнула.
— Здравствуй.
— Здравствуй, Рита.
Они прошли на веранду. Нелли достала из шкафа четыре чашки. Не восемь.
Зинаида Павловна выложила яблоки из пакета. Антоновка, крупная, зелёная с жёлтым бочком. Запах заполнил кухню сразу, кисловатый, густой.
— Я не знала, какие ты любишь, – сказала свекровь. – Взяла антоновку. Для шарлотки лучше кислые.
— Вы правильно выбрали.
Нелли взяла яблоко, повертела в руках. Кожура была гладкая и прохладная.
Гриша вышел из дома. Увидел мать, обнял.
— Привет, мам.
— Привет, сынок. Мы ненадолго.
— Да ладно, сидите, сколько хотите.
Нелли посмотрела на него. Он поймал её взгляд и поправился:
— Ну, то есть, часов до пяти точно.
Зинаида Павловна села за стол. Положила руки перед собой. Руки у неё были широкие, натруженные, с коротко стрижеными ногтями и обручальным кольцом, которое впилось в палец и уже, наверное, не снималось.
— Я пирожки не привезла, – сказала она.
— Ничего.
— С вишней-то.
— Я их не очень люблю, Зинаида Павловна.
Пауза. Свекровь подняла глаза.
— Не любишь?
— Нет. Я люблю с яблоками.
— Четыре года…
— Четыре года.
Никто ничего не добавил. Рита кашлянула. Гриша налил чай.
Шарлотку пекла Нелли. Свекровь сидела рядом и смотрела. Не лезла. Не командовала. Просто сидела.
— У тебя форма хорошая, – сказала она наконец.
— Чугунная. С блошиного рынка.
— Я такую у матери видела. Давно. Лет сорок назад.
Она замолчала, и что-то в этом молчании было мягче обычного. Нелли открыла духовку, поставила форму внутрь, закрыла.
Запах яблок и теста начал заполнять кухню через десять минут. Рита подошла к окну и сказала:
— Тихо тут у вас.
— Да.
— Я… не думала, что мы мешаем.
Нелли выпрямилась. Посмотрела на золовку. Та стояла в профиль, и было видно, что ей неловко: плечи приподняты, пальцы теребят манжету.
— Вы не мешаете, Рита. Когда звоните заранее.
Золовка кивнула. Повернулась.
— Можно, я в следующий раз Полину привезу? Она твои цветы полюбила. Всю неделю рисует астры.
Нелли вспомнила, как в тот, первый раз, Полина бежала прямо по клумбе. А потом, выходит, рисовала астры.
— Можно. Только пусть по дорожке ходит.
— Скажу.
К пяти гости уехали. Зинаида Павловна обняла Нелли на прощание. Коротко, неумело, одной рукой, потому что во второй был пакет с контейнером из-под шарлотки.
— Спасибо, Нелличка.
— До свидания, Зинаида Павловна.
— Зина. Можно Зина.
Не «мама». Не «мамочка». Зина. Нелли почувствовала, как что-то чуть отпустило в районе рёбер.
— До свидания, Зина.
Машина уехала. Пыль осела.
Гриша мыл посуду. Нелли стояла в дверном проёме и смотрела на его спину, на мокрые руки, на пену, стекающую с тарелки.
— Ты моешь посуду.
— Ты же просила.
— Я просила два месяца назад.
— Лучше поздно.
Она подошла, встала рядом, взяла полотенце. Он мыл, она вытирала. За окном темнело, и свет кухонной лампы делал всё вокруг теплее, чем было на самом деле.
— Мама позвонила в четверг, – сказал он.
— Я знаю. Мне она тоже позвонила.
— Правда?
— В среду.
— И что сказала?
— Что думала, нам нравится.
Он перестал мыть. Стоял с тарелкой в руках, и вода текла по запястьям.
— Может, и нравилось. Когда-то. Когда это было раз в месяц, а не каждую субботу.
— Ей одиноко, Гриша.
— Я знаю.
— Но это не значит, что мы должны отдавать каждые выходные.
— Я знаю.
Он домыл тарелку, положил в сушилку. Вытер руки о её полотенце, а не о своё.
— Нель, ты бы правда уехала?
— Я бы правда уехала.
— И с дачи, и…
— Нет. Не «и». Только с дачи. На выходные. Чтобы ты понял, каково это, когда делаешь всё один.
Он кивнул. Медленно, как человек, который наконец расслышал то, что ему говорили давно.
Через три недели на даче появился новый ритуал. В четверг вечером Гриша звонил матери и спрашивал: «Мам, мы в субботу на даче, хочешь приехать?» Иногда она приезжала. Иногда нет. Один раз приехала Лариса с Вадимом, но позвонила в среду, и Нелли сама сказала: «Приезжайте. Только удочки свои везите».
Вадим привёз. Новые, в чехле. И вернул три из четырёх Неллиных, почищенные.
Рита стала приезжать с Полиной по воскресеньям, ненадолго. Девочка ходила по дорожке, как обещала, и рисовала астры акварелью на веранде. Рисунки были кривые, но цвета живые.
Нелли один такой рисунок повесила на холодильник.
Август. Суббота. Полседьмого утра. Нелли вышла на крыльцо босиком.
Ни одной машины на грунтовке. Роса на перилах. Кофе в кружке, горячий.
Она села в плетёное кресло и положила ноги на перила. Доски были влажные от росы, прохладные. Воздух пах скошенной травой и, чуть-чуть, антоновкой с соседского участка.
На калитке блестел кодовый замок. Четыре цифры, которые знали трое: она, Гриша и теперь Зина.
По дорожке к крыльцу шёл кот. Соседский, рыжий, с надорванным ухом. Запрыгнул на нижнюю ступеньку и уставился на неё.
— Тебе код не дам, – сказала Нелли.
Кот моргнул и ушёл.
Она допила кофе. Кружка осталась на перилах, тёплая, с кольцом от кофе на донышке.
Внутри дома Гриша повернулся во сне и пробормотал что-то неразборчивое. Она услышала через открытое окно и улыбнулась.
Впервые за лето утро принадлежало ей.
