Фаина с мужем и сыном приехали «на недельку, пока в квартире ремонт». Прошло три месяца. Вера молчала и мыла чужие тарелки, пока однажды не взяла телефон и не набрала один номер.
Солонку Вера переставила в третий раз за утро. Свекровь снова вернула её к плите, на то место, где та стояла у неё в деревне.
Места на кухне не осталось. Это была не фигура речи: на столе стояли две кастрюли, сковорода с остывшими сырниками, чужая миска с огурцами и банка с чем-то мутным, которое Зинаида Петровна называла «закваской». Вера стояла со своей кружкой в руках и искала, куда её поставить.
— Верочка, ты чего застыла? — Зинаида Петровна обернулась от раковины, вытирая руки о цветастый халат. — Садись, ешь. Я там сырников нажарила.
— Спасибо, я кофе.
— Какой кофе натощак. Желудок посадишь.
Вера не ответила. Она поставила кружку на подоконник, между фикусом и чьим-то носком, и поняла, что носок сушится там с вечера.
Столько всего поместилось в двух комнатах и кухне за девяносто один день, что она уже не удивлялась. Но каждое утро начиналось одинаково: она открывала дверь спальни и слышала, как на кухне гремит посуда, а из ванной доносится шум воды. Ванная принадлежала Фаине. Теперь так считалось.
Местами она ещё помнила, как всё начиналось. В июне позвонил Игорь и сказал, что сестре нужна помощь. Ненадолго. Фаине затопили квартиру сверху, надо вскрывать полы, сушить стены, и пожить негде. Детей, правда, нет, только Денис, пятнадцать лет, и муж Толик. Ну и мама заодно приедет, одной ей в деревне тоскливо.
— На неделю, — сказал тогда Игорь. — Максимум на две.
Вера стояла в коридоре с телефоном, и ей показалось, что на другом конце провода он не очень уверен в своих словах. Но спросить не успела. Он повесил трубку раньше, чем она подобрала нужный вопрос.
Квартира принадлежала ей. Это не было секретом и не было поводом для гордости. Двухкомнатная, на четвёртом этаже панельного дома, достались от бабушки Тамары, которая умерла в тот год, когда Вера защитила диплом. Потом появился Игорь, потом они поженились, потом ничего особенного не произошло. Просто жили.
В спальне стоял комод с жёлтыми ручками. В большой комнате диван, на котором теперь спали Фаина с Толиком. Денис занял Верин кабинет, то есть угол за шкафом с раскладушкой, а Зинаида Петровна обосновалась в спальне, потому что у неё давление и ей нужно лежать повыше.
А Вера с Игорем перебрались на кухню. На ночь она раскладывала узкий диванчик, и они ложились на него вдвоём, как студенты. Первую неделю Игорь шутил. Вторую шутил реже. К концу третьей перестал.
— Потерпи немного, — говорил он по ночам шёпотом, чтобы не разбудить тех, кто спал за стеной. — Фаина сказала, ремонт затянулся. Сама понимаешь, рабочие.
— Понимаю.
— Ты на меня не сердишься?
— Нет.
Она и правда не сердилась. Она вообще ничего не чувствовала, кроме усталости, которая сидела в плечах, как приваренная. Только однажды ночью, лёжа лицом к стенке с облупившейся краской, она подумала: а ведь он ни разу не спросил, как я.
Мысль была тихая. Вера её прогнала.
К августу на холодильнике выросла гора магнитов, которых она не покупала. Магнит с кабаном, магнит с надписью «Анапа», магнит в виде подковы. Её собственный магнит, привезённый из Суздаля, куда-то пропал.
Утром в среду она заглянула в ванную за полотенцем и застыла на пороге. На краю раковины лежала её зубная щётка. Мокрая. Чужими руками уже использованная, потому что щетина разошлась веером, а на ручке остался след от чьей-то зубной пасты, не её.
— Фаина! — Вера не повысила голоса, но он прозвучал резко. — Это моя щётка.
Фаина вышла из комнаты в малиновой кофте, с полотенцем на голове. Ей было сорок два года, она была невысокая, плотная, с густыми чёрными бровями, почти сросшимися на переносице. Говорила она быстро, будто боялась, что её перебьют.
— Ой, ну прости, я перепутала. Они у тебя одинаковые с моими. Выбрось, да и всё, что ты переживаешь, купишь новую.
— Дело не в щётке.
— А в чём? — Фаина искренне удивилась. — Мы же семья.
Вера хотела сказать многое. Что семья не заходит в ванную без стука. Что семья не берёт чужие вещи и не возвращает. Что семья, наверное, спрашивает. Но слова слиплись где-то на выходе, и вышло только:
— Я куплю новую.
Уходя на работу, она слышала через дверь, как Фаина говорит кому-то в кухне:
— Нервная она у тебя, Зин. Щётку пожалела.
Дверь хлопнула. Вера спустилась по лестнице пешком, хотя лифт стоял на её этаже.
Игорь работал на складе стройматериалов. Приходил поздно, пах цементной пылью и сигаретами, хотя курил только на лестничной клетке и только когда нервничал. В последние месяцы лестничная клетка видела его часто.
В четверг вечером Вера нашла его там. Он стоял у окна между этажами и смотрел во двор, где дети гоняли мяч.
— Долго ещё? — спросила она.
— Что именно?
— Ремонт у Фаины.
Он затянулся. Выдохнул дым в приоткрытую форточку.
— Она говорит, что месяц, от силы полтора. Там плесень пошла, надо всё снимать.
— Ты был у неё в квартире?
— Нет.
— Почему?
— Некогда было, Вер. Я же работаю.
Она посмотрела на его руки. Пальцы Игоря, широкие, с обкусанными ногтями, слегка дрожали. Или ей показалось. Нет, не показалось.
— Игорь, ты врёшь мне?
— Зачем мне врать?
— Не знаю. Я у тебя спрашиваю.
Он бросил окурок в банку из-под кофе, стоявшую на подоконнике, и вытер ладони о джинсы.
— Не накручивай себя, — сказал он. — Пойдём. Мама суп сварила.
Суп действительно был вкусный. Это раздражало сильнее всего.
К концу августа у Веры появилась привычка. Она стала записывать всё в тетрадь, ту самую, школьную, в клетку, купленную Денису для занятий и не пригодившуюся. Записывала мелко и без эмоций, как бухгалтер.
Продукты, которые она покупала в «Пятёрочке» по дороге домой: хлеб, молоко, картошка, курица, сыр, сосиски. Сумма росла. Если раньше на неделю уходило шесть тысяч, то теперь за три дня улетало пять.
Коммунальные платежи: свет, вода, газ. Вода особенно. Фаина мылась по сорок минут, а Денис, как выяснилось, оставлял кран открытым, когда чистил зубы.
Интернет. Стиральный порошок. Лампочка в коридоре, перегоревшая на второй неделе. Шесть рулонов туалетной бумаги за десять дней. Восемь пакетов гречки.
Она не собиралась ничего предъявлять. Просто писала. Так проще было дышать: видеть цифры вместо того, что творилось внутри.
— Что ты там строчишь? — Толик заглянул ей через плечо. Он был грузный, широкий, с редкими волосами, зачёсанными набок, и вечно потным лбом. Пах дешёвым одеколоном. — Дневник ведёшь?
— Список покупок.
— А-а. Хозяйственная ты у нас, Верка. Игорь везунчик.
Он хлопнул её по плечу и пошёл к холодильнику. Достал банку пива, которую она купила для мужа. Открыл. Ушёл в комнату к телевизору.
Вера сидела с тетрадью на коленях и смотрела на закрывшуюся дверь. Ручка в её руке была тёплая, как будто в ней осталось чужое тепло.
Сентябрь начался с дождей. Окна запотевали по утрам, и на стекле кто-то выводил пальцем рожицы. Вера подозревала Дениса, хотя ни разу не поймала его за этим.
Денис был худой, нескладный, с прыщами на подбородке и привычкой горбиться. Он почти не разговаривал. Сидел в наушниках, смотрел в телефон, а когда Вера проходила мимо, поднимал глаза и тут же опускал.
Однажды она оставила на тумбочке в коридоре конфеты. Просто положила, ни для кого. Через час конфет не стало, а на тумбочке лежал аккуратно сложенный фантик в форме журавлика.
Это было единственное, что она в доме почувствовала как знак внимания.
В тот вечер она задержалась у его двери. Постучала.
— Денис, можно?
— Ага.
Он лежал на раскладушке, подложив под голову свёрнутую куртку. На стене над ним висел листок с расписанием уроков, прикреплённый её скотчем.
— Ты в школу ходишь? — спросила она. — Далеко же от нас.
— Ходил. Теперь на дистанционке. Мама договорилась.
— С кем договорилась?
— Не знаю. С директором.
Она помолчала. Хотела спросить ещё что-то, но увидела, как он отвёл глаза и принялся ковырять край одеяла.
— Тебе тут тесно, — сказала она. Не вопрос.
— Нормально.
— А дома лучше было?
Он дёрнул плечом.
— Там чужие люди живут.
Фраза повисла между ними. Вера не стала переспрашивать. Она кивнула, вышла и тихо прикрыла дверь, но потом ещё долго стояла в коридоре, глядя на трещину в штукатурке над вешалкой.
Чужие люди. Какие чужие люди? Ремонт, думала она. Рабочие, наверное. Вот он и называет их чужими.
Мысль не села. Торчала, как заноза.
Четвёртого октября Зинаида Петровна потеряла ключи от кладовки.
Она ходила по квартире с таким видом, будто пропало что-то государственное. Заглядывала под диваны, открывала шкафы, переворачивала подушки. Свекровь была женщиной крупной, шестидесяти трёх лет, с седым пучком на затылке и крепкими, как у крестьянки, предплечьями. Голос у неё был низкий, привычный к приказам.
— Вера! Ты не видела связку? Такая, на красной верёвочке.
— Нет.
— Куда ж она делась. Там же крупа у меня. Банки. Огурчики.
Кладовка была Верина, бабушкина. Узкая комнатка без окна рядом с ванной. Бабушка Тамара хранила там варенье, а Вера годами держала запасное постельное, зимние сапоги и коробку с ёлочными игрушками. Теперь коробка стояла в прихожей, а на полках теснились трёхлитровые банки, пакеты, мешок с луком и какие-то тюки.
— Давайте я вам открою, — сказала Вера. — У меня запасной ключ.
— Откуда он у тебя?
— Это моя кладовка, Зинаида Петровна.
Зинаида Петровна остановилась. Посмотрела на неё внимательно, оценивающе, как смотрят на новую покупку: брать или оставить на полке.
— Вот не люблю я это, — произнесла она наконец, — когда начинают делить. Твоё, моё. Мы же в семье, Верочка. У нас в деревне как? Что есть, то общее. Кто ближе, тот и хозяин.
— А если кто-то ближе всех живёт, но не платит ни копейки?
Это вырвалось само. Вера прикусила язык. Но слово уже было сказано, повисло в воздухе, и нужно было либо вытащить его обратно, либо идти дальше.
Свекровь побледнела. Потом лицо её налилось красным, пошло пятнами.
— Ты на что намекаешь?
— Ни на что.
— Нет, ты скажи. Я тебе, значит, в тягость? Мы тебе в тягость?
— Я не это…
— Да я и сама понимаю. — Зинаида Петровна схватилась за сердце, шагнула к стулу, села. — Старая я, больная. Куда мне деваться. В деревне дом продан, в городе сын родной выгоняет…
— Никто вас не выгоняет!
— Ты выгоняешь. Я же вижу. Вижу, как смотришь.
В дверях возник Игорь. Он только что пришёл с работы, не успел снять куртку, и на лице у него было то выражение, которое Вера в последнее время ненавидела больше всего: смесь вины, усталости и желания, чтобы всё немедленно закончилось.
— Что случилось?
— Твоя жена, — Зинаида Петровна говорила уже тише, но нарочито, чтобы все слышали, — меня из дома гонит.
— Мам, ну что ты.
— А ты ей скажи. Ты же мужчина.
Игорь посмотрел на Веру. В его взгляде не было вопроса, там был приказ. Или просьба. Она не поняла разницы.
— Вер, извинись, — сказал он негромко.
Как будто ударил. Тихо, но по-настоящему.
Она постояла. Потом достала из кармана запасной ключ, положила на комод, рядом с вазой, и вышла в спальню. Спальня, впрочем, давно не была её, там пахло чужими духами и мазью от суставов. Она села на край кровати и заплакала. Не слёзами, а как-то боком, сухо, всхлипывая и зажимая рот ладонью, чтобы не услышали.
И только потом заметила, что на комоде с жёлтыми ручками нет её бабушкиной шкатулки.
Шкатулку она нашла в тот же вечер. В большой комнате, под диваном, где спали Фаина с Толиком, в картонной коробке из-под обуви. Сверху лежали чужие носки, а под ними шкатулка из карельской берёзы, которую Вера любила с детства. Крышка была приоткрыта.
Внутри не хватало серёжек. Тех самых, золотых, с маленькими гранатами, бабушкиных. Вера открыла рот, чтобы позвать кого-то, и поняла, что звать некого.
Она спросила Фаину как можно спокойнее.
— Ты не брала серёжки из шкатулки?
— Какие серёжки?
— С гранатами.
— Господи, Вера. — Фаина закатила глаза. — Ты думаешь, я у тебя золото ворую? У меня своего хватает.
— Я просто спрашиваю.
— Ты сначала вещи мои проверяешь, под диван заглядываешь, а потом спрашиваешь. Это не называется «просто».
Вера промолчала. Серёжки, как выяснилось позже, нашлись. Денис вытащил их из кармана толстовки, когда стирал, и положил на кухонный стол. Без записки. Фаина сказала, что он, наверное, взял поносить. Девочкам же такие нравятся.
Вера поняла, что слышит это впервые за три месяца: Фаина сказала про сына плохо. И увидела, как Денис, стоявший в дверях кухни, дрогнул, словно его хлестнули по щеке.
Она ничего не сказала. Сунула серёжки в карман кардигана и пошла мыть посуду.
Посуды было много. Всегда было много. Чашки с засохшими кругами чая, тарелки с присохшей кашей, сковорода, в которой уже можно было ставить опыты. Она мыла её, пока вода не стала холодной. Мыла и думала про бабушку Тамару, которая говорила: человека видно по тому, как он оставляет за собой кружку.
В середине октября Игорь привёл гостей.
Не то чтобы он спрашивал. Просто в воскресенье утром раздался звонок в дверь, и на пороге оказались двое: мужчина с красным лицом и женщина в чёрной куртке с меховым воротником. Это были Толиковы родственники, сестра с мужем, приехали «поддержать».
— Здрасьте, — сказал красный мужчина, оглядывая Веру. — Мы на пару часов.
Пара часов растянулась до глубокой ночи. Они ели, пили, смеялись, громко обсуждали политику, делили чужие наследства. Вера сидела в углу с чашкой остывшего чая и не могла вспомнить, когда в последний раз просто лежала на своей кровати и читала.
Два голоса. Три. Пять. Они сливались в гул, как радиоприёмник, поймавший сразу несколько станций.
Около десяти вечера Игорь подсел к ней.
— Тебе плохо? — спросил он.
— А ты как думаешь?
— Я думаю, ты устала.
— Я устала, Игорь.
— Потерпи. Ещё немного. Фаина сказала, что в ноябре уже вернутся.
— Ты сам в это веришь?
Он помолчал.
— Я хочу верить.
Фраза была честная. Именно поэтому она ударила сильнее лжи.
Вера поднялась, прошла в ванную и заперла дверь. Села на край ванны. Включила воду, чтобы заглушить голоса, и смотрела, как струя бьёт в слив. Руки лежали на коленях. Пальцы сами нашли край халата и стали скручивать его в жгут. Она разжала их по одному.
В зеркале на неё смотрела женщина тридцати восьми лет, русая, с каре до подбородка и тенями под глазами. Родинка над левой бровью. Серый кардиган, который она не снимала уже вторую неделю, потому что в квартире стало холодно, хотя отопление включили.
Не холодно было, поняла она. Это просто больше не её квартира.
События, которые привели к звонку, начались с мелочи.
В среду, двадцать третьего октября, Вера вернулась с работы раньше обычного. У неё разболелась голова, начальница отпустила. Она вошла в подъезд, поднялась на четвёртый этаж и уже достала ключи, когда услышала голоса за дверью.
Голоса были Фаинин и Толикин. Они разговаривали на кухне, не стесняясь, не понижая тона. Дверь на площадке была обшита дерматином, но не слишком плотно, и слова долетали отчётливо.
— Лилька просит продлить, — говорил Толик. — Ещё на полгода.
— Пусть продлевает. Сорок две тысячи не валяются.
— Так ты ей скажи, чтоб не звонила на старый номер. Вдруг Игорь…
— Игорь ничего не узнает. Он у нас спокойный. А Верка, — в голосе Фаины прозвучала усмешка, — Верка вообще из дома не выходит, кроме работы. Ты видел, какая она бесцветная стала?
— Жалко её.
— Жалко у пчёлки. Нам деньги нужны. Мы на ипотеку копим, ты забыл? Если ещё полгода протянем, Денису на первый взнос хватит.
Вера стояла на лестничной клетке, прижав ключ к ладони так, что металл впился в кожу. Она слышала, как у неё внутри что-то тихо закрывается, будто захлопнулась форточка. Не громко. Просто тихий щелчок.
Лилька. Сорок две тысячи. Продлить.
Фаина сдавала свою квартиру. Затопления не было. Ремонта не было. Была сдача в аренду, а они жили здесь, на Верином диване, пользовались Вериным светом и Вериным газом, и копили.
Она не вошла. Не смогла. Развернулась и медленно спустилась вниз, держась за перила, будто боялась упасть. На втором этаже села на подоконник и просидела так минут двадцать, глядя на облезлую батарею.
Потом достала телефон.
Можно было позвонить Игорю. Можно было позвонить подруге Алле, которая давно твердила: гони их в шею, дурочка. Можно было просто подняться и устроить скандал, но Вера знала, чем кончаются её скандалы: слезами, виноватым Игорем и свекровью, хватающейся за сердце.
Она набрала другой номер.
Но не сейчас. Сначала нужно было убедиться.
Убеждалась она четыре дня.
В субботу, пока родня ходила на рынок, Вера открыла старую сумку Фаины, стоявшую в углу большой комнаты. Подло, конечно. Сама себя за это презирала. Но руки уже двигались сами, и она не стала их останавливать.
В боковом кармане лежал договор. Два листа, сшитые степлером. Договор найма жилого помещения, заключённый между Фаиной Петровной Зубовой и Лилией Андреевной Ворониной. Адрес: улица Садовая, дом четырнадцать, квартира тридцать семь. Срок: двенадцать месяцев. Плата: сорок две тысячи рублей в месяц, вносится первого числа. Подписи.
Число внизу стояло майское. Когда Фаина «заехала на неделю», она уже полтора месяца сдавала квартиру.
Вера сфотографировала обе страницы. Руки не дрожали. Это её удивило. Она положила договор обратно, застегнула молнию, поставила сумку точно под тем углом, под каким та стояла.
Потом сходила на кухню, налила воды в стакан и держала его двумя руками, как будто иначе не удержать. Вода подступала к самому краю.
В воскресенье Вера пекла блины.
Она не понимала, зачем. Просто проснулась, вспомнила, как мама пекла блины по воскресеньям, и ей захотелось тепла. Простого, пахнущего маслом и ванилью. Тесто она замесила ещё вечером, на молоке, как учила бабушка Тамара, и теперь стояла у плиты, переворачивая тонкие золотистые круги.
На запах пришёл Денис. Сел на табурет у окна.
— Можно?
— Бери.
Он взял блин, свернул трубочкой, стал есть. Жевал медленно, не поднимая глаз. Потом сказал:
— Вкусно.
— Спасибо.
— Вы… — Он запнулся. — Вы на нас злитесь?
— На тебя нет.
— А на маму?
Вера положила лопатку.
— Денис, тебе пятнадцать. Ты не должен отвечать за взрослых.
— Я всё понимаю, — тихо произнёс он. — Я слышал, как они с папой считали. Квартиру нашу сдают, а мы тут. Вы же не знали, да?
Она повернулась. Он смотрел на неё прямо, впервые за три месяца. У него были серые глаза, как у отца Игоря, которого Вера видела только на фотографиях. Усталые, не детские.
— Не знала, — сказала она.
— Мне стыдно.
— Не надо.
— Стыдно, — повторил он упрямо. — Я хотел вам сказать. Но мама говорит, что если скажу, нас выгонят, и тогда мы окажемся на улице. А у нас… там чужие люди живут. Я вам говорил.
Она подошла, села рядом. Положила ладонь ему на плечо. Он вздрогнул, но не отстранился.
— Никто никого на улицу не выгонит, — сказала Вера. — Слышишь? Я тебе обещаю.
В дверях кухни стояла Зинаида Петровна, в ночной рубашке, с растрёпанным пучком. Слышала ли она? Неизвестно. Она смотрела на блины, потом на внука, потом на Веру. Молча пошла обратно в спальню.
Вера доела последний блин сама. Он был уже холодный.
Вечером она позвонила Алле.
— Ты где пропала? — сразу закричала Алла. Она была подругой с института, полная, шумная, с низким прокуренным голосом. — Я тебе писала сто раз!
— Прости. Тут… дела.
— Какие дела? Ты на себя не похожа. Эти твои всё ещё у тебя?
— Всё ещё.
— Вера. Ты что, святая? Зачем ты это терпишь?
Вера рассказала. Про щётку, про серёжки, про договор. Говорила ровно, без дрожи, как диктор, зачитывающий сводку погоды. Алла слушала, и в трубке слышалось только её дыхание.
— Сволочи, — выдохнула она наконец. — Игорь знает?
— Не знаю.
— Выясни.
— Как?
— Спроси!
— Он ответит «потерпи».
— Тогда что ты хочешь делать?
Вера помолчала. За окном шёл дождь, и капли на стекле стекали вниз, соединяясь в тонкие ручейки.
— Позвонить, — сказала она.
— Кому?
— Лилии.
Алла присвистнула.
— Ну ты даёшь.
— Я должна знать точно. Из первых рук.
— А потом?
— А потом… — Вера коснулась пальцем запотевшего стекла. — Потом посмотрим.
Номер Лилии Андреевны она нашла в договоре. Он был вписан мелкими цифрами рядом с подписью. Вера записала его на листок и сложила пополам.
В понедельник она взяла отгул. Сказала на работе, что болит голова, и впервые в жизни не почувствовала вины. Вернулась домой к одиннадцати. В квартире никого не было: Фаина с Толиком уехали по каким-то делам, Денис сидел в школе (так он сказал, но Вера слышала, что на самом деле он ушёл гулять), а Зинаида Петровна, по её собственным словам, отправилась в поликлинику.
Тишина. Первая за три месяца настоящая тишина.
Вера сняла куртку, повесила на крючок. Прошла на кухню. Включила чайник. Встала у окна, вдыхая запах подсыхающей картошки с чужой сковороды. Достала листок.
Набирала номер медленно. Каждую цифру отдельно. Палец останавливался перед следующей, будто проверял, готова ли она.
Гудки. Один. Два. Четыре.
— Алло? — Женский голос, молодой, настороженный.
— Здравствуйте. Меня зовут Вера. Могу я поговорить с Лилией Андреевной?
— Это я. А вы по какому вопросу?
— Я… жена брата Фаины Петровны. Вашей хозяйки квартиры.
Пауза.
— Что-то случилось?
— Нет. Просто хотела уточнить. Вы же снимаете у неё квартиру на Садовой?
— Да, с мая. А что?
— Всё ли у вас хорошо? Затопления не было? Ремонта?
— Какого ремонта? — В голосе Лилии прозвучало искреннее удивление. — Нет, у нас всё в порядке. Дом новый, соседи тихие. Фаина Петровна говорила, что ей нужно перебраться к родственникам в другой город, потому что мужу предложили работу. Вы разве не в курсе?
Вера прикрыла глаза.
— В другой город.
— Ну да. Поэтому она и сдала. Сказала, что полгода-год её не будет. А мы очень рады, нам эта квартира подходит. Правда, платим дорого, но…
— Сорок две тысячи?
— Да. А вы откуда знаете? — Лилия вдруг запнулась. — Простите, а вы кто?
— Я та, у кого они живут, — сказала Вера. — Спасибо. Вы мне очень помогли.
Она нажала отбой. Чайник давно закипел и выключился, а она всё стояла, держа телефон в руке. Экран погас. Отразил её лицо: спокойное, чужое, почти красивое.
Потом она налила себе кофе. Выпила его стоя, глядя во двор. И впервые за долгое время подумала не «что делать», а «как».
Вечером за ужином Вера была тише обычного.
Ужин накрыла Зинаида Петровна: макароны по-флотски, салат из капусты, компот в графине с отбитым носиком. Все собрались за столом, как всегда. Игорь сидел с краю, Фаина напротив, Толик ел жадно, склонившись над тарелкой. Денис ковырял вилкой макароны. Зинаида Петровна разливала компот.
Вера не ела.
— Ты чего? — Игорь покосился на неё. — Заболела?
— Нет.
— Устала?
— Да.
Он кивнул, будто это объясняло всё.
Толик рассказывал что-то про футбол. Фаина смеялась невпопад. Зинаида Петровна подкладывала Денису макарон, хотя он не просил. Обычный семейный ужин. Обычный вечер.
Вера отложила вилку. Положила телефон на стол экраном вверх.
Никто не обратил внимания.
— У меня к вам один вопрос, — сказала она.
Голос прозвучал ровно. Чуть тише, чем обычно. Но почему-то все замолчали.
— Какой? — спросила Фаина.
— Когда ваша квартира будет готова?
— Мы же говорили…
— Говорили. Я хочу услышать точную дату.
Фаина переглянулась с Толиком. В её чёрных бровях дёрнулась складка.
— Верочка, ты же знаешь, ремонт непредсказуем…
— Какой именно ремонт?
— Что значит какой? Полы, стены, всё.
— Полы, — повторила Вера. — Стены. А в какой квартире?
— В нашей, на Садовой.
— Понятно.
Она взяла телефон. Разблокировала. Нашла последний вызов. Нажала.
Гудки пошли через динамик, громкие, чёткие, как стук по столу. Фаина побледнела. Толик перестал жевать. Игорь поднял голову и спросил:
— Вер, что ты делаешь?
— Звоню.
— Кому?
— Сейчас услышишь.
— Алло? — раздалось из динамика. — Вера? Это вы?
— Лилия Андреевна, добрый вечер, — сказала Вера. — Извините, что снова беспокою. Скажите, пожалуйста, при всех: кто сейчас живёт в квартире тридцать семь по Садовой?
— Мы с мужем и дочкой. С мая.
— А кому вы платите?
— Фаине Петровне. Сорок две тысячи. Первого числа переводом на карту.
— Спасибо. Это всё.
Вера нажала отбой.
Тишина. Настоящая, плотная, как вата.
Первой заговорила Зинаида Петровна. Она уронила половник в графин, и тот глухо стукнул о стекло.
— Фаина? — тихо спросила она.
Фаина молчала. Её лицо стало серым, потом красным, потом снова серым, как у человека, у которого выдернули стул.
— Это… это не то, что ты думаешь, — выдавила она.
— А что я думаю? — спросила Вера.
— Мы копили на жильё для Дениса!
— Три месяца в моей квартире. Без разрешения.
— С разрешения! Игорь разрешил!
Все повернулись к Игорю. Он сидел, опустив глаза, и крутил в пальцах ложку. Ложка ходила туда-сюда, туда-сюда, как маятник.
— Игорь, — сказала Вера.
Он молчал.
— Ты знал?
— Я догадывался, — тихо сказал он.
Слова упали на стол, как камни в ведро с водой. Круги пошли по всей комнате.
Дальше было много криков. Вера запомнила их обрывками.
— Ты нас подставила! — орала Фаина, размахивая руками. — Ты, змея! Мы к тебе как к родной, а ты за спиной звонишь!
— Я позвонила в твоё присутствие, — заметила Вера.
— Какая разница!
— Большая.
Толик встал, опрокинув стул.
— Верка, ты перегнула. Мы ж не воры. Мы копили!
— За мой счёт.
— Какой твой счёт? Мы продукты сами покупали!
— Я записывала, — сказала Вера, и в голосе её впервые зазвучало железо. — Всё записывала. Хотите, достану тетрадь? Там четыре месяца, с июня по сегодня. Коммуналка, продукты, вода, свет. Сто восемьдесят шесть тысяч четыреста рублей. И это без учёта вашего пребывания.
Она говорила спокойно, и от этого было страшнее.
Зинаида Петровна опустилась на стул. Постарела на глазах: пучок осел, плечи опустились, руки легли на колени ладонями вверх.
— Господи, — прошептала она. — Фая, как же ты…
— Мам, не начинай!
— Я думала, у тебя ремонт. Я думала, ты в беде.
— Я и была в беде! В ипотеке по уши!
— Так надо было сказать! Честно!
— Чтоб Верка выгнала? Она бы выгнала!
Вера сидела молча. Слушала, как семья Игоря рвёт сама себя на куски. И в какой-то момент поняла: ей уже ничего не нужно доказывать. Всё доказано без неё.
Денис смотрел в тарелку. На щеках у него горели красные пятна. Он встал, ни на кого не глядя, и пошёл в свою комнату, то есть за шкаф, где стояла раскладушка. Через минуту оттуда донеслось тихое, прерывистое дыхание.
Вера хотела пойти к нему, но не пошла. Он не хотел, чтобы его видели.
Игорь поднялся.
— Вер, давай выйдем.
— Нет.
— Поговорим наедине.
— Нет, Игорь. Говорить будем здесь. При всех.
— Зачем?
— Затем, что три месяца ты разговаривал со мной ночью, шёпотом, на кухонном диванчике. Теперь будем днём. Вслух.
Он сел обратно. На лице у него не было ни злости, ни раскаяния. Только та же усталость, пыльная, въевшаяся.
— Что ты хочешь? — спросил он.
— Чтобы они ушли.
— Прямо сейчас?
— До завтрашнего вечера.
— Куда они пойдут?
— На Садовую, — сказала Вера. — У них есть квартира. Только в ней живут люди, которые платят. Пусть разбираются сами. Могут снять другую или договориться с Лилией. Это не моя забота.
Фаина вскочила.
— Ты не имеешь права!
— Имею. Квартира моя. Добрачная, от бабушки. Можешь проверить в выписке.
— Игорь! — взвизгнула Фаина. — Скажи ей!
Игорь не ответил. Он смотрел на Веру. Она видела: в нём что-то ворочается, тяжело, как камень в ручье. Но слов не было.
— Игорь, — повторила Фаина. — Ты брат мне или кто?
— Я брат, — наконец сказал он. — И муж. И я устал, Фая.
Она сжала кулаки. Постояла. Потом повернулась к матери:
— Мам, собирай вещи.
Зинаида Петровна не пошевелилась. Сидела, глядя на свои ладони. Потом подняла глаза на Веру.
— Прости, дочка, — сказала она негромко.
Никто не ожидал. Даже Вера. Она открыла рот и поняла, что не знает, что ответить.
Ночь была длинная.
Родня собиралась молча. Слышался шорох сумок, шуршание пакетов, скрип дивана, шаги в коридоре. Кто-то тихо ругался. Кто-то всхлипывал. Дверь в кладовку хлопала, оттуда выносили банки, одну за другой, и стеклянный звон отдавался в Верином виске.
Она сидела на кухне. Одна. Игорь ушёл курить на площадку, и она слышала, как он там ходит от окна к двери, от двери к окну.
В третьем часу ночи на кухню пришла Зинаида Петровна. В пальто, застёгнутом наглухо. В руках у неё был узел с постельным бельём.
— Это твоё, — сказала она, кладя узел на стол. — Я постирала.
— Не надо было.
— Надо. — Она помолчала. — Я не знала, Верочка. Правда не знала. Про квартиру Фаинину.
— Я верю.
— Но знала, что что-то не так. Видела, как ты ходишь. Как руки у тебя трясутся по утрам. Видела, а промолчала. Думала, перетерпишь.
Вера смотрела на стол. На клеёнку с выцветшими вишнями. На пятно от чая, въевшееся в узор.
— Все так думали, — сказала она.
— Знаю.
Свекровь стояла посреди кухни, большая, нескладная, с седой прядью, выбившейся из пучка. Она вдруг показалась Вере маленькой.
— Ты бабушку мою напомнила, — сказала Зинаида Петровна. — Тамару. Я её помню. Мы с ней однажды в поезде ехали, много лет назад, когда Игорёк маленький был. Она мне пирожок дала. Сказала: бери, у меня много. А у неё было два.
Вера подняла глаза.
— Я тогда запомнила, — продолжила свекровь. — И подумала: вот человек. А потом… сама видишь, что вышло.
— Зинаида Петровна…
— Не надо. Я не оправдываюсь. — Она поправила воротник. — Только не злись на Дениса. Он хороший мальчик. Он тебе серёжки вернул.
— Я знаю.
— Ну вот.
Она постояла ещё секунду, потом протянула руку. Не обняла, просто тронула Веру за плечо, коротко, неловко. И вышла.
Дверь закрылась тихо.
Вера ещё долго не двигалась. Потом поднялась, подошла к окну. Во дворе стоял белый «Логан», такси. Толик грузил сумки в багажник. Фаина стояла рядом с картонной коробкой на руках, её малиновая кофта казалась в темноте почти чёрной. Денис сидел на заднем сиденье и смотрел вверх.
Он увидел её в окне.
Не помахал. Просто смотрел, пока машина не тронулась с места. Потом сделал что-то странное: поднял руку и приложил ладонь к стеклу изнутри. Вера прижала свою к холодному стеклу окна. Прошла секунда. Машина свернула за угол.
Вот и всё. Они ушли после одного звонка.
Средь ночи она проснулась оттого, что кто-то стоял в дверях.
Игорь. Он вернулся с лестничной клетки, пах холодом и табаком, и стоял, не решаясь войти. На нём была та же куртка, в которой он ходил третий месяц.
— Ты спишь? — спросил он.
— Нет.
— Можно?
Она не ответила. Он вошёл, сел на край узкого диванчика. Они не касались друг друга. Между ними лежало расстояние в ладонь, но казалось, что в километр.
— Я должен был сказать, — начал он.
— Должен.
— Я правда не знал точно. Сначала поверил. Потом стал догадываться. Фаина звонила в июне, плакала. Я не хотел думать, что она врёт.
— А потом?
— А потом было поздно. Мама приехала. Все уже здесь жили. Как выгонять?
— Просто. Позвонить и спросить.
Он поднял на неё глаза.
— Ты это сделала за три минуты.
— Мне понадобилось три месяца, чтобы решиться.
— Прости.
— Мне не нужно «прости», Игорь.
— А что нужно?
Она посмотрела на него. Тридцать девять лет назад он родился в маленьком посёлке, где все знали друг друга, где семья не обсуждалась, где «потерпи» было главным словом. Он вырос, научился терпеть, а теперь за это расплачивались другие.
— Мне нужно, чтобы ты хоть раз выбрал меня, — сказала Вера. — Не сестру, не мать. Меня. Не потому что я права. Потому что я рядом.
Он долго молчал. Потом сказал:
— Сегодня я выбрал.
— Сегодня ты промолчал. Это не одно и то же.
Фраза прозвучала жёстче, чем она хотела. Но взять обратно не стала.
Он кивнул. Не спорил. Поднялся, взял с вешалки куртку.
— Куда ты?
— К Фаине. Помочь с вещами. Потом, наверное, к Толиному брату. Надо с ними поговорить, объяснить. А то они не поймут.
— Ты вернёшься?
— Хочу.
— Это не ответ.
— Знаю, — сказал он. — Но другого у меня пока нет.
Он вышел. Дверь щёлкнула.
Вера лежала на диванчике и слушала, как его шаги затихают на лестнице. Потом ещё слушала тишину. Она была какой-то новой, непривычной, пустой, как чистая тарелка.
Утром она открыла окно.
В квартире пахло пылью, капустой и чужими духами. Вера обошла комнаты, как гостья. Большая комната: диван с продавленной серединой, на журнальном столике засохшая чашка. Спальня: измятая постель, на подушке длинный седой волос. Кабинет, то есть угол за шкафом: раскладушка, свёрнутое одеяло, на стене листок с расписанием.
Листок остался. Расписание уроков, прикреплённое её скотчем.
На обороте чьей-то детской рукой было написано мелко: «Спасибо за блины».
Вера села на раскладушку. Провела пальцем по бумаге. Улыбнулась и почему-то заплакала. На этот раз по-настоящему, слезами, не прячась.
Потом встала. Взяла тряпку. Открыла все окна.
К обеду квартира была вымыта. Постельное белье в стиральной машине, диван проветрен, на кухне пол блестел так, будто в нём можно увидеть небо. Она вернула комод на место. Поставила на него шкатулку. Положила в неё серёжки с гранатами.
Магнит из Суздаля нашёлся за холодильником, пыльный, с отколотым краешком. Она вымыла его и повесила на дверцу, по центру.
Солонка стояла на плите. Вера взяла её и отнесла на подоконник, туда, где ей всегда было место.
Игорь вернулся через неделю.
Позвонил заранее. Спросил, можно ли. Вера сказала: приходи. Сама удивилась ровности своего голоса.
Он пришёл с пакетом: хлеб, молоко, пачка пельменей. Купил, потому что знал, что она не успеет. Разулся в прихожей, повесил куртку. Постоял в дверях кухни, оглядываясь, как будто видел её впервые.
— Чисто, — сказал он.
— Да.
— Пусто.
— Зато тихо.
Он поставил пакет на стол.
— Они съехали на Садовую, — сказал он. — Договорились с Лилией, та согласилась съехать через месяц. Фаина будет возвращать ей часть оплаты. Мама пока у Толиного брата.
— А Денис?
— Ходит в школу. Очно. Мать наконец договорилась, чтобы его вернули.
— Хорошо.
Он помолчал.
— Я снял комнату, — добавил он.
Вера не вздрогнула. Только пальцы чуть крепче сжали край столешницы.
— Зачем?
— Подумать. Мне надо понять, что я за человек, если три месяца смотрел, как тебе плохо, и ничего не сделал. Я не хочу приходить сюда и делать вид, что всё как раньше.
— Не будет как раньше.
— Знаю.
— И я пока не знаю, как будет.
— Я подожду, — сказал Игорь. — Если ты позволишь.
Она посмотрела на него долго. На его ссутуленные плечи, на седину у висков, которой полгода назад не было. На ту же куртку, те же ботинки, те же руки. Он был прежним и совсем другим. Как дом, из которого вынесли мебель.
— Я не знаю, — честно ответила Вера.
— Ничего. Я приду в пятницу. Принесу продукты. Спрошу, чего тебе хочется. Хорошо?
— Хорошо.
Он кивнул, взял пустую кружку со стола, сам ополоснул под краном, поставил на сушилку. Не в раковину. На сушилку, ручкой наружу.
Потом ушёл.
Дверь закрылась мягко. Вера осталась стоять посреди кухни. Чайник на плите начал свистеть, тонко, настойчиво, и она не сразу вспомнила, что сама его поставила. Выключила газ. Налила кипяток в бабушкину кружку с отбитой ручкой, и кружка согрела ладони.
На кухне было светло. На подоконнике, между фикусом и солонкой, лежал фантик в форме журавлика. Денис оставил, когда уходил, а она не заметила.
Вера взяла его, повертела в пальцах. Положила в карман кардигана, рядом с телефоном. Потом вернулась к окну, достала из ящика тетрадь в клетку и вырвала последнюю страницу, где были ровные столбцы цифр. Скомкала. Выбросила в ведро.
В пятницу она купит новую зубную щётку. Свою. Поставит в стаканчик в ванной и никому её не отдаст.
А пока она стояла у окна, пила горячий чай и смотрела, как во дворе мальчишки гоняют мяч. Кто-то забил гол. Кто-то закричал. Жизнь шла своим чередом, не спрашивая никого и ни о чём.
Вера отпила глоток. Поставила кружку на подоконник. Кольца на столешнице не осталось, она вытерла стол до блеска.
И впервые за много месяцев никто не позвал её из соседней комнаты.
