Свекровь, золовка и её муж за пельменями спокойно решали, как продать квартиру Галины. Сама Галина молча лепила тесто, а телефон в кармане фартука писал каждое слово. Муж тоже сидел за столом и ни разу не возразил.
Телефон лежал в кармане фартука и писал уже сорок минут. Свекровь об этом не знала, а Галина знала, поэтому держала спину прямо и лепила пельмени ровнее обычного.
На раздвижном столе в гостиной стояла миска с фаршем, доска, присыпанная мукой, и тарелка с первыми готовыми штуками. Они ложились рядами, как солдатики. Мука въелась Галине под ногти, и от этого казалось, что руки чужие.
— Тесто у тебя толстовато, — сказала Нелли Аркадьевна, не поднимая глаз. — У меня мама тоненько раскатывала, на просвет газету видно.
— Я учту.
— Учти, учти.
Свекровь приехала в одиннадцать, как всегда по воскресеньям, с сумкой на колёсиках и банкой солёных огурцов, завёрнутой в газету. Следом явились Тамара с мужем Борисом. Тамара сразу прошла на кухню, открыла холодильник и сказала, что у них тут «прямо склад». Борис, большой, рыхлый, в клетчатой рубашке, пожал Игорю руку двумя ладонями и держал её слишком долго.
Галина заметила это сразу. Нутром почуяла, что сегодняшний обед не просто обед.
Потому что за неделю до этого она случайно услышала вечером, как Игорь говорил в ванной по телефону. Вода шумела, но не так сильно, как ему казалось. «Мам, не по телефону. В воскресенье соберёмся и всё обсудим. Галю пока не трогай».
Галю пока не трогай.
Она тогда стояла в коридоре с полотенцем в руках и не двигалась, пока не щёлкнула задвижка. А потом пошла на кухню, поставила чайник и вдруг поняла, что не знает, какая она, Галя, которую нужно не трогать. Видимо, удобная.
В воскресенье утром она надела серый фартук с глубоким карманом, положила в него телефон, включила диктофон и закрыла экран. Пальцы были липкие, и пришлось вытереть их о подол. Заряд показывал восемьдесят шесть процентов. Хватит на много часов.
— Лепи-лепи, не отвлекайся, — Тамара села напротив и подтянула к себе доску. — Мам, ты сегодня хорошо выглядишь.
— Давление скачет, а выгляжу хорошо, это да.
Игорь сидел с краю, у окна, и защипывал пельмень за пельменем быстро, неряшливо. Ему сорок четыре года, и защипывать так он не умел никогда, но делал вид, что умеет. У него были широкие плечи, залысины над висками и привычка потирать мочку левого уха, когда он нервничал. Сейчас он тёр её уже минут десять.
— Игорёк, ухо оторвёшь, — сказала мать.
— Чешется.
— От нервов чешется.
— Мам.
Галина подняла глаза. Игорь смотрел в доску. Из соседней комнаты глухо доносилась музыка: Алина, дочь, шестнадцати лет, сидела за закрытой дверью и делала вид, что готовится к контрольной по химии. Хлопнула форточка. В квартире пахло луком, мукой и чем-то кислым, как пахнет в доме, где давно не открывали окна.
— Ну что, — Нелли Аркадьевна вытерла руки о полотенце, положила его на колени и посмотрела на всех по очереди. — Раз все собрались, давайте о деле.
— Мам, может, после обеда, — начал Игорь.
— После обеда вы разбежитесь. Нет уж. Галя, ты тоже слушай, тебя это касается.
— Я слушаю.
Галина взяла кружок теста, положила в центр фарш и защипнула края. Получилось ровно. Тамара посмотрела на её пельмень, потом на своё, кривое, и поджала губы.
— Значит, так, — сказала Нелли Аркадьевна. — У Бори беда, вы знаете. Банк требует, пени капают. Три миллиона двести тысяч, это не шутка.
— Это не беда, мама, — вставил Борис. — Это временные трудности.
— Беда, Боря. Не перебивай.
Галина слушала. Телефон в кармане был тёплый и тяжёлый, как маленький камень.
Про долг Бориса она знала. Автосервис на Складской, который он открыл три года назад, держался на честном слове и кредите. Игорь тогда выступил поручителем. Подписал бумагу в банке, а ей сказал, что «просто формальность, Борька же родня». Она тогда спросила, надо ли ей прийти. Он ответил, что нет, это его дело. Она кивнула. Так и жили.
— Игорь поручитель, — продолжала свекровь. — Если Борис не платит, платит он. Это закон, мне юрист сказал, у меня племянник в этом разбирается. А платить Игорю нечем.
— Мам, мы справимся, — сказал Игорь.
— Чем справитесь? У вас Галочка бухгалтером получает сорок пять тысяч, ты на складе пятьдесят. С ипотекой, которой нет, потому что квартира…
Она не договорила. Только посмотрела на Галину, и взгляд задержался на несколько секунд дольше, чем нужно.
Квартира.
Двухкомнатная, на Лесной, пятый этаж, сорок девять квадратных метров, из них кухня семь. Эту квартиру Галине в двадцать три года оставила бабушка Зоя. Тихая, сухонькая, в вязаной жилетке, она растила Галину после смерти матери и умерла весной, в апреле, держа её за руку. В квартире остался старый буфет с резными дверцами, пахнущий нафталином и лавровым листом, и три штуки её вязаных салфеток, которые Галина так и не выбросила.
Потом пришёл Игорь, и они прожили здесь семнадцать лет. Родилась Алина. Склеили обои, сменили окна, перебрали балкон.
— Квартира большая, Галочка, — мягко сказала Тамара. Голос у неё был ласковый, вязкий, как сироп. — Для вас троих тесновато же, правда? Алинка растёт, ей своя комната нужна. А у неё вон проходной зал.
— Алина в своей комнате, — сказала Галина.
— Это проходная, не своя.
— Тамара, дослушай маму, — Борис хлопнул ладонью по столу, и мука поднялась лёгким облаком.
Нелли Аркадьевна откашлялась. Она была невысокая, плотная, с короткой седой стрижкой и крашеными в бордовый ногтями, которые сейчас она рассматривала, как будто видела впервые.
— Мы тут посидели, посоветовались, — сказала она. — Квартиру надо продавать.
Галина опустила пельмень на тарелку. Не бросила. Опустила, как кладут хрупкое.
— Какую квартиру?
— Вашу, Галочка. Какую же ещё.
— Мою.
— Ну вашу общую. Семнадцать лет вместе живёте, всё нажито. Игорь ремонт делал, окна менял, он вкладывался. Он тут хозяин такой же, как ты.
— Нелли Аркадьевна, это квартира моей бабушки.
— Ну и что? Бабушка умерла, бог с ней. А вы живёте. Всё общее в семье, нельзя так делить: моё да твоё.
У Галины вдруг заложило уши. Не от страха, нет, а как будто кто-то прикрутил звук в комнате, оставив только лампу и муку на доске.
Она посмотрела на мужа. Игорь опустил голову. Тёр мочку уха, и от этого она покраснела, как варёная.
— Игорь, — тихо сказала Галина.
— Галь, дай мама договорит.
Дай мама договорит.
Так ей ответил человек, с которым она семнадцать лет делила одну постель и один чайник.
— Говорите, — сказала она.
И взяла следующий кружок теста.
В детстве Галину учили слушать. Бабушка Зоя говорила: когда взрослые говорят, молчи и запоминай, потом сама поймёшь, кто что имел в виду. И Галина запоминала. Говорят «поехали на дачу», а имеют в виду «помоги грядки перекопать». Говорят «мы же не чужие», а имеют в виду «ты должна».
Сейчас она сидела за столом и запоминала.
— План такой, — Борис достал из нагрудного кармана сложенный вчетверо листок. Развернул его, разгладил ладонью. — Квартира на Лесной, по рынку, я смотрел, сейчас такие уходят за восемь миллионов. Если поторговаться, восемь с половиной.
— Борис смотрел, — вставила Тамара, будто это был диплом.
— Продаём. Долг банку закрываем, это три двести. Остаётся четыре с лишним.
— А ты предлагаешь, — Нелли Аркадьевна подняла палец, — нам, мне, то есть, дали бы комнату. Я одна живу в однушке, сама знаешь, Галочка, давление, лестница, ничего. А тут мы бы взяли трёшку в Мытищах, там новостройка, и всем места хватит. Мне комнату, Тамаре с Борей комнату, вам с Игорем и Алиной две.
— Вы хотите, чтобы мы все жили вместе? — спросила Галина.
— Ну почему вместе. Семья. Родня. Вместе веселее.
— А деньги?
— Что деньги?
— Четыре с лишним, что остаётся после долга. Куда?
Все замолчали. Тамара повертела в пальцах пельмень, будто решала, куда его деть.
— Ну, часть на трёшку доплатить, — сказал Борис. — А часть мне. Нужно же на ноги встать. Сервис поднять, там сейчас перспективно.
— Часть тебе.
— Ну да.
— Из моей квартиры.
— Из общей, Галочка, — Нелли Аркадьевна покачала головой, как над неразумным ребёнком. — Ты не обижайся. Мы же по-хорошему.
Галина смотрела на её бордовые ногти. Лак на большом пальце левой руки облупился, и она подумала, что свекровь, при всей её аккуратности, давно не красила ногти. Совсем недавно решила, что делать это незачем. А сегодня накрасила.
К кому-то на разговор собиралась.
— Игорь, — сказала она. — Ты хочешь, чтобы мы продали бабушкину квартиру?
Он поднял глаза. В них было что-то мутное, виноватое, как у собаки, которая съела со стола.
— Галь, я не хочу. Я просто… Это временно. Боре надо помочь. Я же поручитель, меня банк начнёт… Мне же с зарплаты вычитать будут.
— Я знаю, как работают поручители.
— Ну вот.
— И как работает собственность, тоже знаю.
— Какая собственность? — Тамара подалась вперёд, и золотая цепочка выскочила из выреза кофты. — Мы же о семье.
— Я о бабушкиной квартире.
— Ой, да брось ты. — Борис махнул рукой, и на скатерть упала щепотка муки. — Это всё формальности. Мы тебе объясним, как это делается. Ты переписываешь на Игоря долю, ну, половину. Это обычное дело, дарение между супругами. Потом продаём, потом покупаем трёшку. Всё по-человечески.
— Дарение.
— Ну да. У нас есть нотариус знакомый, Лев Аркадьевич, он всё сделает быстро, без очередей. Я уже договорился на среду.
На среду.
Галина почувствовала, как под фартуком мокнет спина. Телефон в кармане давил на бедро, как будто стал тяжелее. Она заметила, что у неё дрожат пальцы, и сунула их под стол, чтобы никто не видел. Положила ладони на колени, прижала.
— То есть вы уже договорились на среду, — сказала она ровно. — Нотариус. Без меня.
— Ну, мы же думали, ты согласишься, — Нелли Аркадьевна сделала такое лицо, как будто её обидели. — Ты всегда была понимающей женщиной, Галочка. Мы с тобой столько лет в мире. Мы ж тебя не обидим.
— Мы ж не из корысти, — вставила Тамара. — У нас у всех душа болит. Боря же не чужой.
— А если я откажусь? — спросила Галина.
В комнате стало так тихо, что слышно было, как за стеной у соседей включили воду. Нелли Аркадьевна посмотрела на сына. Игорь отвёл глаза. Борис хмыкнул и зачем-то поправил воротник.
— Тогда, Галочка, — медленно произнесла свекровь, — Игорь вынужден будет искать другой выход. Семнадцать лет вместе, ремонт на его деньги, он и в суд подаст, если надо. Половина ему положена по закону.
— По какому закону?
— По обычному. Совместно нажитое.
— Наследство не совместно нажитое, — сказала Галина.
— А ты юрист у нас? — Тамара усмехнулась.
— Я бухгалтер.
— Ну вот и считай свои проводки, а в законах не лезь.
Галина промолчала. Взяла пельмень и защипнула. Тесто не слушалось. Края разъезжались под пальцами, фарш лез наружу, и она тупо смотрела, как из кружка вываливается серая комковатая начинка.
Потом положила его на тарелку. Кривой, в ряду ровных.
— Лепи нормально, — сказала Нелли Аркадьевна. — Что ты как неживая.
— Я живая.
— Вот и лепи.
В дверь комнаты постучали. Алина вышла в гостиную босиком, в растянутой футболке с логотипом школы, и остановилась на пороге. Она была высокая, в отца, тонкая, с серыми глазами и родинкой над левой бровью. Волосы собрала на затылке карандашом.
— Мам, я попить.
— Иди на кухню, зайка.
Алина прошла через гостиную, посмотрела на бабушку, на дядю, на отца. Задержала взгляд на столе: на ровных рядах пельменей и одном кривом. Потом молча ушла на кухню.
Галина слышала, как она там наливает воду, как стакан стучит о кран. Долго. Дольше, чем нужно, чтобы просто налить воды.
Потом хлопнула дверь комнаты.
Три часа они ели пельмени и обсуждали, как поделить деньги, как будто делили торт.
Галина сидела с ними. Подавала сметану, уксус, чёрный перец, ходила на кухню за горячим бульоном. Она ходила и возвращалась, и разговор не прерывался, потому что не при ней он никогда и не шёл. Они говорили при ней, как говорят при мебели.
— Мне комнатку с балконом, я цветы люблю, — говорила Нелли Аркадьевна.
— А мы с Борей в большую, у нас вещей много.
— Тамар, а Алине комнату куда? Она ж подросток, ей отдельная нужна.
— Алинка с родителями поживёт, ничего страшного, мы так жили.
— Игорь, ты что молчишь?
— Я думаю, мам.
— Что тут думать, дело решённое.
Галина выносила пустые тарелки и слушала. Фартук оттягивало вниз, в кармане лежал телефон, и она то и дело касалась его бедром, проверяя, на месте ли.
Да, на месте.
На кухне она включила воду и встала над раковиной. Не мыть, а просто стоять. Отражение в тёмном окне показывало женщину сорока одного года, русую, с низким пучком, в сером фартуке, с кругами под глазами. Росту в ней было метр шестьдесят восемь, но сейчас казалось, что меньше.
Кольцо блеснуло на пальце. Она посмотрела на него. Потом на воду. Потом снова на кольцо.
Не сняла.
Ещё рано.
На подоконнике стояла фиалка, которую вырастила её бабушка. Листья у неё были бархатные, с ворсинками, и Галина провела по одному пальцем. Он остался сухим.
— Галя, ты там уснула? — позвала из комнаты свекровь. — Чай неси.
Она выключила воду. Вытерла руки о фартук. Вышла.
Чай подавала в гостиной, в тех самых чашках, которые бабушка Зоя покупала в шестьдесят восьмом, с золотой каймой и крохотными розовыми бутонами. Борис хватал свою двумя пальцами, оттопырив мизинец, и громко прихлёбывал. Тамара накручивала цепочку на палец.
Нелли Аркадьевна поставила свою чашку на блюдце и вдруг сказала, не глядя на Галину:
— Ключи-то у меня остались, Игорь давал. Если что, заходить буду, пока вы на работе. Цветы поливать, супчик подогревать. Алинка из школы придёт, голодная же.
Галина замерла с чайником в руках.
— Какие ключи?
— Ну, дубликат. Игорь сделал. Ты не знала? Это давно, года четыре назад. Я ж одна, мало ли что, вдруг с давлением.
— Я не знала, — сказала Галина.
— Игорёк, ты что, не сказал?
— Забыл, мам.
— Вот забывчивый. Ты, Галочка, не обижайся, это ж по-родственному.
Она поставила чайник на подставку. Поставила аккуратно, чтобы не стукнуть. Чайник был пустой. Она налила себе воды из графина и держала стакан двумя руками, как будто иначе не удержать. Вода подступала к самому краю.
Ключи.
Четыре года назад. Нелли Аркадьевна могла прийти в любой день, в любой час. Могла открыть дверь, пройти по коридору, заглянуть в буфет. Рассмотреть бабушкину папку с документами. Прочитать свидетельство о праве на наследство.
И посмотреть, на чьё имя оно выписано.
Поэтому она, наверное, и спокойна. Там, в папке, всё написано чёрным по белому: Галина Сергеевна Крылова, единственная наследница. Но бумага ничего не значит для людей, которые уже решили, что это ерунда.
Или они не читали.
Галина посмотрела на старый буфет в углу, на его тёмные резные дверцы. Нижняя дверца, где хранилась папка, была прикрыта неплотно. Узкая щель, не больше пальца. А утром она закрывала её. Точно закрывала, потому что доставала с вечера свидетельство, чтобы найти страховой номер.
— Я пойду, воздухом подышу, — сказала Галина.
— Куда? — Игорь вздрогнул. — Сейчас на улице холодно.
— Я на балкон.
— Ну иди.
На балконе пахло мокрыми листьями и чужим табаком: сосед снизу курил. Галина встала у перил, достала телефон. Экран засветился. На нём бежали секунды записи: один час пятьдесят две минуты. Зарядка упала до шестидесяти одного процента.
У неё тряслись руки. Не от холода.
Она нажала на паузу. Подержала палец на экране, а потом, подумав, снова включила запись. Положила телефон в карман. Вернулась в комнату.
Вечером, когда родня уехала, а Игорь пошёл провожать их до такси, Галина осталась одна в гостиной.
Стол стоял разорённый: доска с остатками муки, пустая миска, крошки, пятна сметаны на скатерти. На краю лежала раздавленная долька чеснока. В воздухе висел запах остывшего бульона.
Она не убирала. Села на стул, на котором сидела свекровь, и сидела так, пока не затекли ноги. Потом услышала, как за стеной хлопнула дверь Алининой комнаты.
Алина вышла в коридор, босая. Постояла. Подошла.
— Мам.
— Что, зайка?
— Я всё слышала.
Галина не ответила. Посмотрела на дочь и увидела, как у неё дрожит нижняя губа.
— Бабушка Нелли была тут в среду, — тихо сказала Алина.
— Когда?
— В прошлую. Я пришла из школы раньше, у нас физру отменили. Она в коридоре стояла. С сумкой. Увидела меня, сказала: «А я заскочила цветы полить». А цветы не поливала. Я проверила, земля сухая была.
— Почему ты мне не сказала?
— Не знаю. Она сказала, чтобы я не говорила. Что это сюрприз какой-то.
— Какой сюрприз?
— Не сказала.
Галина встала, подошла и обняла дочь. Та уткнулась ей в плечо, и от её волос пахло шампунем с яблоком и чуть-чуть школьной столовой.
— Мам, они правда продадут нашу квартиру?
— Нет.
— А папа?
— Папа…
Она замолчала. Что она могла сказать? Что папа тёр мочку уха и не поднимал глаз? Что он семнадцать лет приходил с работы, молча ужинал и смотрел футбол, а она думала, что это и есть спокойная жизнь?
— Папа запутался, — сказала Галина. — Он взрослый человек, он сам разберётся. Но квартиру никто не продаст. Обещаю.
— А если он суд…
— Алина.
Она отстранила дочь, взяла её лицо в ладони. Серые глаза, родинка над левой бровью, карандаш в волосах. Отцовские глаза.
— Иди спать. Завтра в школу.
— Мам, ты уверена?
— Я уверена, что завтра в школу.
Алина слабо улыбнулась и ушла. Галина услышала, как в комнате скрипнула кровать.
Она достала телефон. Заряд упал до тридцати четырёх процентов. Запись шла уже без малого шесть часов. Она остановила её, и экран мигнул: «Сохранить?» Она нажала «да» и, подумав, отправила файл себе на почту. Потом ещё в облако. И ещё сестре двоюродной, Вере, юристу из Самары, с которой они переписывались по праздникам.
Потом написала: «Вер, мне нужен твой совет. Срочно. Сегодня можешь?»
Ответ пришёл через минуту. «Звони».
Вера отвечала по видеосвязи с кухни, в халате, с повязанным на голове полотенцем, и Галина вдруг поняла, как давно они не разговаривали. Вера была на год моложе. Тёмные брови почти на переносице, левый верхний зуб чуть выдвинут вперёд. Голос низкий, с хрипотцой, будто курит, хотя бросила десять лет назад.
— Так, подожди, — сказала Вера, выслушав. — Давай по порядку. Квартира бабушкина. Наследство оформлено на тебя?
— Да, свидетельство о праве на наследство, выписка из реестра, всё на меня.
— Получила до брака?
— За шесть месяцев до свадьбы.
— Отлично. Тогда слушай, Галка. Это твоя личная собственность. Вообще не совместно нажитое. Даже если бы получила в браке, наследство по закону остаётся личным. Игорь на неё не имеет права. Это раз.
— А ремонт? Они говорили, он вкладывался.
— Вот это единственное, за что они могут зацепиться. Если докажут, что вложения за годы брака сильно увеличили стоимость, суд может присудить ему компенсацию или долю в увеличении. Но, Галя, я таких дел видела много. Чаще речь о конкретных суммах, которые подтверждаются чеками, а не о половине квартиры. Окна, обои, плитка. Это не половина.
— Он чеки не хранил.
— Тем более.
— А поручительство? Банк может…
— Поручительство личное. Это долг Игоря, не твой. Банк придёт за его зарплатой, его имуществом, его долей в том, что вы вместе нажили. Но не за твоей квартирой. Ты ничего не подписывала?
— Нет.
— И не подписывай. Никакого дарения, никакой доли, никаких нотариусов «знакомых».
Галина молчала. Она сидела на кровати в спальне, ноги поджаты, в руках остывшая кружка с отбитой ручкой. Кружка была старая, ещё из бабушкиного сервиза, осталась одна, и Галина пила из неё только когда было особенно плохо.
— Галя, — Вера наклонилась к экрану. — Ты записала разговор?
— Да.
— Всё?
— Часов шесть записала. Там даже как они квартиру делят, кому комнату, кому деньги. Слышно, как Игорь говорит.
— Игорь соглашался?
— Он молчал. Говорил: «Мам, дай подумать». Но не возражал.
— Хм. — Вера потёрла переносицу. — Слушай. Запись в собственной квартире, когда ты участница разговора, обычно суд принимает как доказательство. Оценивать будут, конечно, но это не подпольная прослушка. Ты ничего не нарушила. Только не показывай никому раньше времени. И, Галь, если они доберутся до твоей папки…
— Они, наверное, уже добирались.
— Что?
— Ключи у свекрови. Игорь отдал ей четыре года назад. Я не знала. Дочь видела, что она тут была в среду, пока меня нет. Папка в буфете лежала по-другому.
— Меняй замки. Завтра же. И копию всех документов сделай, оригиналы убери куда-нибудь. К тебе на работу, в банковскую ячейку, к подруге.
— Ладно.
— Галка. — Вера помолчала. — Ты как?
— Нормально.
— Врёшь.
— Вру.
Она вдруг заплакала. Не громко, без слёз почти, только плечи вздрагивали, и она закрыла рот ладонью, чтобы Алина не услышала. Вера на экране молчала, не пытаясь утешать. Она умела молчать правильно.
— Семнадцать лет, — сказала Галина, когда смогла. — Я думала, мы нормальные. Что у нас просто тихо. А у нас, оказывается, он ключи матери отдал и не сказал.
— Это не тихо, Галя. Это когда один решает, а другой не знает.
— Я знаю.
— Тогда реши сама.
Игорь вернулся в десятом часу. Она слышала, как он долго возится с ключом, сопит, роняет ботинок в прихожей. Потом заглянул в спальню.
— Не спишь?
— Нет.
— Галь, ты на меня обиделась?
— За что?
— Ну, за разговор. Мама иногда… Она не со зла. У неё характер.
— Я знаю про характер.
Он потоптался в дверях. Потом сел на край кровати спиной к ней и стал расстёгивать рубашку. Пуговицы не слушались. Галина смотрела на его широкую спину в светлой майке, на розовую складку на шее и вдруг подумала, что не знает, о чём он сейчас думает. Не знала никогда.
— Игорь.
— М?
— Ты хочешь продать квартиру?
— Нет.
— А что хочешь?
— Хочу, чтобы всё само как-нибудь. — Он обернулся. Лицо у него было усталое, обмякшее, с мешками под глазами. — Галь, я правда не знаю. Борька в яме. Если банк на меня повесит, я пропал. А мама давит. А ты… ты тихая. Я не знаю, как с тобой говорить.
— Просто говорить.
— Я говорю.
— Нет. Ты молчишь, а потом приводишь маму.
— Я не приводил! Она сама приехала.
— Ключи ты давал.
Он замолчал. Потом сказал почти шёпотом:
— Мне было жалко её. Она одна. Я думал, пусть будут, на всякий случай.
— Четыре года назад ты думал про «на всякий случай» и не сказал мне.
— Прости.
— Игорь.
— Что?
— Завтра я меняю замки.
Он вздрогнул. Потёр мочку уха.
— Зачем?
— Затем, что это мой дом.
— Наш дом.
— Мой, Игорь. Бабушкин и мой. Ты в нём живёшь. Я не гоню, но ключей у твоей мамы не будет.
— Галя…
— Всё.
Он сидел ещё минуту, потом лёг. Повернулся к стене. Она слышала, как он дышит: тяжело, неровно, как человек, который хочет что-то сказать и не решается. Потом дыхание выровнялось.
Галина лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. По нему шла длинная трещина, которую они всё собирались заделать. Когда-то Игорь говорил, что это на выходных. Потом на следующих.
В пять утра она встала, пошла на кухню и села за стол с телефоном. Надела наушники и включила запись с начала. Хотела послушать всё, слово за словом.
Первые два часа проходили тихо: звон посуды, смех, обсуждение погоды. Потом шёл разговор, который она уже слышала. Нелли Аркадьевна говорила, Борис говорил, Тамара поддакивала. Голос Игоря звучал глухо, как из колодца. «Мам, дай подумать».
Где-то на четвёртом часу она задремала прямо над планшетом, положив голову на руку. Проснулась от звонка будильника. Шесть сорок семь. Алине надо вставать в школу.
Она так и не дослушала до конца.
Замки поменял мастер, мужчина лет пятидесяти с седыми усами и сумкой, пахнущей машинным маслом. Он возился в прихожей час, сверлил, вставлял, проверял. Потом протянул Галине три новых ключа и сказал:
— Хороший замок, не вскрыть. Пятнадцать тысяч, как договаривались.
— Спасибо.
— Если что, звоните. Я тут рядом.
Она расплатилась с карты. Взяла ключи, холодные, тяжёлые. Три штуки: себе, Алине, Игорю. Чуть подумала, повертела третий в пальцах и положила в ящик комода. Пока.
Потом вызвала такси, поехала на работу, а оттуда в банк, оформила ячейку на год. Оригиналы документов легли в синюю папку, а папка в железный ящик с номером. Ключик от него она повесила на шнурок и надела под кофту. Он лежал холодной точкой на груди, и ей казалось, что кожа под ним стала чуть-чуть другой.
На работе, в бухгалтерии небольшой торговой фирмы, на неё посмотрели странно.
— Ты плохо спишь? — спросила главбух Светлана Петровна, женщина в очках на цепочке.
— Сплю.
— Не похоже. У тебя в проводках три ошибки.
— Исправлю.
— Исправь.
Галина села за стол, открыла программу и вдруг поняла, что цифры расплываются. Она моргнула. Ещё раз. Потом встала, вышла в коридор, налила себе воды из кулера. Постояла, держа бумажный стаканчик двумя руками. Вода дрожала.
«Пока не трогай Галю».
Она выпила воду залпом и смяла стаканчик.
Игорь пришёл домой раньше обычного. В семь вечера он уже сидел на кухне, не раздеваясь, в куртке, и смотрел в окно. Когда Галина вошла, он поднял голову, и она увидела, что он плакал. Глаза красные, нос мокрый, ресницы слиплись.
— Галя, — сказал он. — Мне надо тебе кое-что сказать.
Она села напротив. Поставила на стол кружку с отбитой ручкой, ту самую. Не налила в неё ничего, просто поставила.
— Говори.
— Я не хотел, чтобы так вышло. Ты мне веришь?
— Не знаю.
— Я не соглашался. Ни на какую продажу. Мама с Тамарой сами всё придумали, с Борькой. Они мне вчера вечером звонили, давили. Я им сказал, что нет. Что это твоя квартира и я не буду.
— Правда?
— Правда. Клянусь. Я им сказал: если вы к Гале пойдёте с этим, я вообще с вами разговаривать перестану.
Она смотрела на него и чувствовала, как что-то в груди разжимается. Не от доверия, а от усталости. Она так устала не верить.
— А поручительство? — спросила она.
— Я найду выход. Займу у кого-нибудь, или продам машину. Не знаю. Но твою квартиру не тронем. Мне не нужна эта квартира, Галь. Мне ты нужна.
Он потянулся через стол и накрыл её ладонь своей. Ладонь была горячая, влажная, тяжёлая. Она не отдёрнула руку. Но и не ответила на пожатие.
— Ты мне веришь? — снова спросил он.
— Я хочу.
— Этого мало?
— Сначала достаточно.
Он закрыл лицо ладонями и заплакал уже по-настоящему, шумно, как плачут мужчины, которые давно не плакали. Она встала, обошла стол, положила руку ему на плечо. Он не пошевелился.
В ту ночь они лежали рядом и не разговаривали. Но он взял её за руку и держал до утра. А она думала: вдруг правда. Вдруг я напридумывала, и он просто слабый, а не подлый. Бывает же так.
Она даже записи не стала досматривать. Зачем, если он сам сказал.
Досмотрела, вернее, дослушала, она только в четверг.
Алина ушла на репетитор по химии, Игорь на работу, а Галина осталась дома: отгул, сказала на работе, что поясницу прихватило. Она сидела на кухне с чашкой чая, надев наушники, и просматривала запись по кускам, перематывая.
После четвёртого часа Нелли Аркадьевна с Тамарой ушли в комнату, Борис собирал тарелки, а Игорь с матерью зашли на кухню. Галина как раз в этот момент сняла фартук и повесила его на спинку стула в кухне, потому что в комнате было жарко. И телефон остался в кармане.
Она совсем забыла об этом. Забыла про те десять минут.
На записи слышалось: шаги, скрип двери, звук воды из крана. Потом голос свекрови, приглушённый, торопливый:
— Ты уверен, что она не взбрыкнёт?
— Мам, ну она…
— Что она?
— Она подпишет.
— Откуда ты знаешь?
— Я её семнадцать лет знаю. Она всегда подписывает. Ей скажешь, что надо, она поплачет и подпишет. Мне только поговорить с ней нужно один на один, без вас. Вы при ней как на собрании выступаете, она замыкается.
— Ну поговори. Только не затягивай. Нотариус в среду, Игорь.
— Мам, я помню.
— Ты ей про поручительство скажи. Что тебя посадят.
— Не посадят.
— А ты скажи, что посадят. Она женщина тревожная, поверит.
— Мам, ладно.
— Ты мужчина или кто? Взял да сказал. Ключи у меня, в среду пока она на работе, я проверю, где у неё эти бумаги лежат. Чтоб не искали потом.
Пауза. Потом Игорь, тихо:
— Хорошо, мам.
Галина сняла наушники.
Положила их на стол. Руки были спокойные. Пальцы не дрожали. Только вот чашка с чаем остыла давно и подёрнулась тонкой плёнкой, а она не помнила, когда налила.
За окном темнело. Ноябрь, в пять уже сумерки. На подоконнике стояла фиалка, и в стекле отражалась Галина, женщина в домашней кофте, с мокрыми от пота висками.
«Она всегда подписывает».
Она медленно встала. Подошла к раковине, вылила чай. Вымыла чашку. Вытерла. Поставила на сушилку.
Так же она вчера вечером ставила его кружку. И позавчера. Все семнадцать лет.
Поверила.
Слово шло по комнате и билось о стены. Поверила, поверила. Дала ему держать себя за руку до утра, а он, кажется, и не сомневался, что получится. Приготовил заранее плач, дрожащий голос, «мне ты нужна». Репетировал, может быть, по дороге домой.
А может, и не репетировал. Может, в тот момент говорил искренне. Это было бы хуже всего: если он искренне сегодня и искренне в воскресенье на кухне. Если в нём живут оба, и один не знает про другого.
Галина села. Закрыла лицо руками.
«Ты всегда подписываешь».
А ведь он прав. Она подписывала. Квитанции, анкеты, школьные согласия, договор на окна, на кухню, на ремонт балкона. Всё подряд, не читая, потому что доверяла. Потому что не хотела быть женщиной, которая проверяет.
Телефон лежал на столе экраном вниз. Она перевернула его. Запись остановлена на сорок первой секунде десятой минуты: Игорь говорит «Хорошо, мам».
Она перемотала. Послушала ещё раз. Ещё.
Потом достала из ящика третий ключ от новой двери, подержала на ладони и убрала обратно.
Семейный совет она назначила на следующее воскресенье.
— Приезжайте, пообедаем, — сказала она Нелли Аркадьевне по телефону. Голос у неё был ровный, мягкий. Она с утра репетировала его перед зеркалом в ванной. — Я подумала. Хочу поговорить с вами по-семейному.
— Правда? — в трубке прозвучало удовлетворение, которое свекровь даже не пыталась скрыть. — Я знала, что ты разумная женщина, Галочка. Мы все приедем.
— Только ключ у меня теперь новый, вы позвоните в домофон.
— Какой новый?
— Замок сломался, пришлось менять. Старые не подходят.
— А. Ну ладно.
Пауза. Галина слышала, как свекровь дышит. Нелли Аркадьевна не была глупой, просто привыкла, что всё идёт, как она решила.
— Мне тогда новый дашь?
— Поговорим в воскресенье.
— Ну хорошо.
В субботу она купила мясо, замесила тесто, достала доску. Игорь удивился: «Опять пельмени?» Она сказала, что у людей традиция. Он посмотрел странно, но промолчал.
Алина утром спросила:
— Мам, что ты затеяла?
— Обед.
— Ты на обед такое лицо не делаешь.
— Какое?
— Как у бабушки Зои, когда она в шахматы с соседом играла.
Галина улыбнулась. Впервые за две недели по-настоящему.
— Я с ним, кстати, не проигрывала, — сказала она.
— Бабушка?
— Бабушка.
Они приехали все вместе, на двух машинах, в одиннадцать. Нелли Аркадьевна в бордовой кофте, с банкой клюквы в тряпочке. Тамара в новом платье, с укладкой. Борис с портфелем. Портфель, чёрный, кожаный, с блестящими замками, он поставил на стул рядом с собой и всё время похлопывал его, как собаку.
Галина встретила их в сером фартуке. В кармане лежал телефон, но на этот раз запись не шла.
На столе стоял большой раздвинутый стол, миска с фаршем, доска, мука. Всё как неделю назад. Только в центре, на скатерти, лежал её планшет, прислонённый к вазе, и никто его не замечал.
— Ну что, лепим? — сказала Нелли Аркадьевна, усаживаясь на то же самое место.
— Лепим, — кивнула Галина.
Игорь сидел у окна и тёр мочку уха. Алина, по просьбе матери, осталась в комнате, но дверь оставила приоткрытой.
— Ну, Галочка, — начала свекровь, когда первые пельмени легли на доску. — Мы тебя слушаем. Что ты решила?
— Сначала скажите вы.
— Что мы?
— Расскажите ещё раз, что вы хотите. Я хочу всё услышать целиком. Чтобы не напутать.
Нелли Аркадьевна переглянулась с Тамарой. Тамара кивнула. Борис раскрыл портфель и достал оттуда стопку бумаг, скреплённую степлером.
— Вот, — сказал он. — Я тут подготовил. Договор дарения доли. Твоей половины на Игоря. Лев Аркадьевич набросал. Тебе только подписать.
— Только подписать.
— Ну да. Потом на сделку выходим, продаём, покупаем трёшку. Всё по плану.
— Мою половину.
— Ну да.
— А его половина откуда?
— Какая его половина? — Борис моргнул.
— Ты сказал: договор дарения моей половины на Игоря. Значит, у меня половина, а у него другая. Откуда у него вторая?
Борис открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Нелли Аркадьевну.
— Ну… он же супруг. Всё совместное. Это формулировка такая.
— А в свидетельстве написано другое, — сказала Галина.
— В каком свидетельстве?
— О праве на наследство. Которое вы, Нелли Аркадьевна, в прошлую среду искали в моём буфете.
В комнате стало тихо. Из Алининой комнаты не доносилось ни звука. Игорь перестал тереть ухо.
— Что ты придумала, — медленно сказала Нелли Аркадьевна. Голос у неё стал чужой, жёсткий. — Какой буфет? Я у тебя была, когда ты на работе?
— Была.
— Кто сказал?
— Алина видела. И папка в буфете лежала не так. Вы её двигали.
— Девочка выдумала.
— Она не выдумала.
— Да я к вам с добром, — свекровь прижала руку к груди, и бордовые ногти сверкнули. — Цветы полить зашла, суп сварить! А ты мне такое!
— Нелли Аркадьевна. Вы позавчера в разговоре с Игорем на кухне сказали, что проверите, где у меня лежат бумаги. Чтобы не искали потом.
Свекровь побледнела так резко, что на лице выступили веснушки, которых раньше никто не замечал.
— Какой разговор?
— Тот, что был в прошлое воскресенье, в десять минут пятого. Вы с Игорем пошли на кухню, шептались. Я там повесила фартук на стул.
— Ты врёшь.
Галина достала из кармана телефон. Не торопясь, положила на стол. Включила запись. Поставила на громкую связь.
Сначала зашумела вода. Потом зазвучали шаги. Потом голос Нелли Аркадьевны, чуть приглушённый, но совершенно узнаваемый:
«Ты уверен, что она не взбрыкнёт?»
Тишина в комнате стала такой плотной, что в ней слышалось, как стучит часовой механизм на стене. Тамара смотрела на телефон, не мигая. Борис сидел с открытым ртом. Игорь, наоборот, закрыл глаза.
«Она подпишет».
«Откуда ты знаешь?»
«Я её семнадцать лет знаю. Она всегда подписывает».
Галина смотрела не на запись, а на мужа. Его лицо менялось как плёнка: сначала белое, потом серое, потом как будто смытое. Он сидел с закрытыми глазами, и по щеке у него, у самого уха, катилась капля пота.
«Ты ей про поручительство скажи. Что тебя посадят».
«Не посадят».
«А ты скажи, что посадят. Она женщина тревожная, поверит».
Тамара встала. Стул скрипнул по полу.
— Выключи это.
— Нет.
— Выключи, я сказала!
— Тамара, сядь.
Галина сказала это тихо, без нажима. Тамара осталась стоять, потом, будто что-то пересилив, опустилась обратно.
«Ключи у меня. В среду, пока она на работе, я загляну, где у неё бумаги лежат».
«Хорошо, мам».
Запись кончилась. Галина нажала на паузу и положила телефон экраном вниз.
— Хорошо, мам, — повторила она. — Это ты сказал, Игорь.
Он открыл глаза.
— Галь, это не то…
— Ты же говорил, что не соглашался.
— Я хотел тебе рассказать. Я… запутался.
— Ты неделю назад сидел на этой кухне и плакал. Говорил, что тебе нужна я, а не квартира.
— Это правда.
— Какая из двух правд?
Он не ответил. Только открыл рот и снова закрыл.
— Ты это записала! — взвизгнула Тамара. — Это незаконно! Ты не имела права!
— Это моя квартира. Я в ней участвовала в разговоре. Мне юрист сказал, что можно.
— Какой юрист?
— Хороший.
— Это шантаж!
— Нет, Тамара. Шантаж это когда: подпишешь, или мужа посадят. А я ничего не требую. Я включила запись.
Нелли Аркадьевна сидела выпрямившись. Руки у неё лежали на коленях, пальцы сцеплены. Она смотрела мимо Галины, куда-то в угол, где стоял буфет.
— Ты нас унизила, — произнесла она тихо.
— Нет.
— Унизила. Мы к тебе по-доброму, а ты…
— Нелли Аркадьевна, я семнадцать лет вам подавала чай. Я ни разу не сказала вам «нет». Вы отдали моему мужу мои ключи и ходили по моей квартире, когда меня нет. А в прошлое воскресенье вы делили её у меня на глазах и не спросили, что я думаю.
— Мы думали…
— Вы думали, что я подпишу. Потому что я всегда подписывала.
На кухне что-то упало. Звякнуло. Все вздрогнули.
— Алина? — позвала Галина.
— Всё нормально! — донеслось из комнаты. — Я тут!
Галина слабо улыбнулась. Взяла со стола вчерашний пельмень, кривой, неудавшийся, положила на тарелку.
— Я скажу, как будет, — сказала она. — Квартира моя, и продавать я её не буду. Борис, твой долг не мой, и не Игоря в части моего имущества. Это Вера сказала, не я. Она юрист, можете проверить. Игорь поручитель, пусть разбирается с банком вместе с тобой. Про ремонт я готова обсуждать честно: пусть принесёт чеки, что есть, мы посчитаем, что можно возместить. Через суд или так, как договоримся. Но это будет разговор о конкретных деньгах, а не о моём доме.
— Ты нас на улицу выгоняешь! — Тамара закричала, и голос сорвался. — Мать больная!
— Нелли Аркадьевна живёт в своей квартире.
— Ты бессердечная.
— Я устала быть удобной.
Нелли Аркадьевна подняла глаза. Она вдруг показалась очень старой. Короткая седая стрижка растрепалась, на скуле проступило красное пятно, а бордовый лак на больших пальцах облупился в полосках.
— Что ты хочешь? — сказала она глухо.
— Ключи.
— Какие ключи?
— Те, что у вас. От старого замка. Они уже не подходят, но мне нужно, чтобы вы отдали.
— Зачем, если не подходят?
— Затем, чтобы вы отдали.
Свекровь долго смотрела на неё. Потом медленно, как будто преодолевая что-то внутри, полезла в сумку. Достала связку, отцепила один ключ с красной пластмассовой биркой. Подержала на ладони. И положила на скатерть, рядом с пельменями.
— Вот.
— Спасибо.
— Не за что.
Галина взяла ключ. Он был тёплый от свекровиной руки.
Потом они уходили. Без пельменей, без чая. Борис собирал бумаги в портфель, роняя листы, Тамара молча дёргала молнию на сумке. Нелли Аркадьевна встала последней. Остановилась у двери, не оборачиваясь.
— Ты думаешь, ты победила? — спросила она.
— Нет.
— А что?
— Я думаю, что больше не буду вам подавать.
Свекровь хмыкнула. Потом медленно, тяжело вышла.
Дверь закрылась. Щёлкнул новый замок.
Галина стояла посреди гостиной и смотрела на стол: недолепленные пельмени, пустые тарелки, кривой на краю доски. Тёплая мука на пальцах. Запах остывающего фарша.
Игорь остался. Сидел на стуле у окна, как сидел с утра, и смотрел в пол. Потом тихо сказал:
— Я не знаю, что сказать.
— Тогда не говори.
— Галь, я правда не хотел. Мама сказала, что иначе я Борьку подведу, что мы же семья…
— Я слышала.
— Я могу всё исправить.
— Как?
— Не знаю. Пойду к банку, поговорю. Найду выход. Только не гони меня.
Она смотрела на него. На широкие плечи, на мочку уха, красную от трения, на пальцы с обкусанными заусенцами. Он был ей знаком до каждой складки на шее. И чужой, как человек в электричке.
— Я тебя не гоню, — сказала она. — Пока.
— Пока?
— Игорь, я не знаю, что будет. Мне надо подумать. Тебе тоже. Поживи у мамы недельку. Или у Бориса. Или у друга. Только не здесь.
— Галя…
— Пожалуйста.
Он встал. Постоял. Взял куртку со спинки стула. Вышел в коридор, долго возился с ботинками. Из Алининой комнаты никто не вышел.
— Ключ оставь, — сказала Галина, когда он взялся за ручку двери.
Он замер. Потом вынул из кармана новый ключ, который она дала ему три дня назад, и положил на тумбочку.
— Я позвоню.
— Позвони.
Дверь закрылась ещё раз.
Вечером они с Алиной сидели на кухне и пили чай. Из кружек, из бабушкиного сервиза, с золотой каймой. Галина достала их без повода, просто захотелось. Чай был крепкий, чёрный, с лимоном.
— Мам, ты в порядке? — спросила Алина.
— Не знаю.
— Папа вернётся?
— Не знаю.
— А ты хочешь?
— Не знаю, зайка. Правда не знаю.
Алина кивнула. Положила подбородок на сложенные руки, как делала в детстве.
— Бабушка Зоя бы тобой гордилась.
— Ты думаешь?
— Она бы сказала: «Не уступай».
— Она бы сказала: «Не торопись».
— И это тоже.
Они рассмеялись, коротко, без веселья, как смеются, когда напряжение отпускает. Алина шмыгнула носом, вытерла его рукавом.
Галина встала, подошла к буфету. Открыла нижнюю дверцу, достала папку с копиями документов, которую оставила на виду, чтобы свекровь, если вздумает искать, нашла копии, а не оригиналы. Открыла. Бумага лежала ровно. Но сверху кто-то положил сложенный вдвое листок в клеточку.
Она развернула.
Крупным, угловатым, чуть пляшущим почерком там было написано: «Галя. Прости. Нелли».
Всё.
Галина постояла с листком. Потом сложила его и убрала в карман фартука, туда, где всю неделю лежал телефон. Когда она успела? В воскресенье, пока все выходили? Она положила записку так, чтобы Галина нашла потом.
Через три дня на лестничной площадке стоял пакет. Белый, пластиковый, завязанный на узел. Галина открыла дверь утром, собираясь на работу, и споткнулась о него.
Внутри лежала эмалированная кружка с отбитой ручкой. Та самая, которую Нелли Аркадьевна всегда приносила с собой и оставляла в кухонном шкафу. «Я чай только из своей».
Галина подняла кружку. Повертела. Она была лёгкая, чуть тёплая от батареи в подъезде, с синим ободком и коричневым пятном на дне, которое не оттиралось никакой содой.
Она не стала ставить её в шкаф. И в мусор не бросила.
Поставила на подоконник рядом с фиалкой. Пусть стоит. Может, свекровь придёт и заберёт. Может, нет.
На лестнице хлопнула дверь, зазвучали чьи-то шаги вверх. Галина закрыла свою дверь. Щёлкнул замок, чётко, плотно, как ставят штамп на конверт.
На кухне было светло. Из окна лился холодный белый свет ноябрьского утра, и пахло свежезаваренным чаем. Алина собирала рюкзак в соседней комнате, напевая что-то себе под нос.
Телефон лежал на столе, экраном вверх. Входящих не было.
Галина налила чай в бабушкину чашку с розовыми бутонами. Взяла двумя руками. Вода подступала к краю, но она не расплескала ни капли.
Потом села и стала ждать. Чего, она пока не знала.
