— Мариша, ну ты же умная женщина, посчитай сама.
Галина Петровна обвела рукой накрытый стол, будто на нём лежал не салат оливье, а готовый бизнес-план.
— Костя в Новосибирске на год минимум. Тебе одной с Алёшкой в трёшке тяжело. Поживёшь у меня на даче, по хозяйству поможешь, отдохнёшь. А квартиру жильцам сдадим. Поделим пополам.
За столом стало тихо. Только Алёша возил вилкой по тарелке, выуживая горошек.
Марина поставила бокал.
— Чью квартиру?
— Как чью.
Свекровь улыбнулась так, будто объясняла ребёнку очевидное.
— Мою. Я ж добрая, я с тобой пополам готова. Другая бы вообще выставила.
Восемь лет назад на этой же даче, только тогда без юбилейного торта, Галина Петровна сказала другое. «Живите, дети, квартира ваша, мне одной много». Марина это помнила дословно. Они с Костей вписались в ремонт по уши: натяжные потолки, ламинат, кухню под заказ, ванную с нуля. Чеки Марина, бухгалтер по натуре, складывала в зелёную папку.
Сейчас зелёная папка лежала у неё в сумке. Она взяла её утром, когда заезжала за сыном, и просто не выложила.
— Галина Петровна, мы в эту квартиру миллион двести вложили.
— Кто вас просил.
Свекровь пожала плечами и потянулась за салатом.
— Сами ремонт затеяли, под себя. Я б и так жила, мне эти ваши потолки натяжные ни к чему.
Через стол сидела Светлана Игнатьева — соседка по даче, подруга Галины ещё с молодости. Та самая Света, что позавчера звонила Марине и говорила долго, тихо, виновато. Сейчас Света смотрела в свою тарелку и не поднимала глаз.
— Мам, ну хорош уже про квартиру.
Это подал голос Костин брат, Сергей.
— Юбилей же.
— А юбилей и есть про семью!
Галина Петровна повысила голос.
— Я мать. Я всю жизнь на эту семью. А она мне — «вложили». Да я тебе, голодранке, крышу над головой дала, когда вы с Костькой на съёмной ютились! Забыла?
— Не забыла.
— То-то же.
Свекровь обвела стол взглядом, проверяя, все ли слушают. Все слушали. Тётя Валя, дальняя родня, замерла с куском заливного на вилке. Сергей хмуро катал по скатерти хлебный шарик.
— Поживёт лето на даче, хозяйкой побудет, а то ишь, белоручка. И деньги в дом. Сорок пять тысяч в месяц на дороге не валяются.
Марина медленно подняла голову.
— Сорок пять?
— Ну… примерно.
— Вы уже и сумму знаете.
Свекровь осеклась на полсекунды. Этого хватило. Но сдавать назад Галина Петровна не умела — она умела только вперёд, громче и напористее.
— А чего тут знать-то! Трёшка в центре, кто хочешь снимет. Деньги пополам, тебе на жизнь хватит, мне на лекарства останется. У меня пенсия знаешь какая? Слёзы, а не пенсия.
Она пригорюнилась так натурально, что тётя Валя сочувственно покачала головой.
— Тяжело сейчас старикам, — вздохнула тётя Валя.
— Вот! Хоть кто-то понимает.
Галина Петровна приободрилась, почуяв поддержку. И, как всегда бывало, едва получив пятачок сочувствия, тут же потянулась за рублём.
— А раз так — ты, Мариша, и мебель из квартиры вывези. Жильцы со своим заедут, а ваша мне на дачу сгодится. Кухню эту вашу заказную в летний домик поставлю.
— Кухню тоже?
— А чего ей в городе пылиться. Семья же. Родная кровь — это святое.
«Святое» Марина услышала отдельно от остальных слов. Будто кто-то положил это слово на стол рядом с заливным.
— Святое, — повторила она.
— А то!
Галина Петровна не уловила в повторе ничего. Зато его уловил Сергей — глянул на невестку, потом на мать, и хлебный шарик под его пальцами замер.
— Мам.
— Что «мам»? Я дело говорю! — Свекровь развернулась к нему всем корпусом. — Ты-то хоть не лезь, у тебя своя голова на плечах есть? Брат в командировке деньги зарабатывает, а жена его в трёшке расселась одна с ребёнком, как барыня. Несправедливо это.
Позавчерашний звонок Светы Марина прокручивала две ночи. Не про деньги звонок был. Про другое. Что Костя в Новосибирске не один и не в командировке, а живёт, и что родился там мальчик, и в свидетельстве о рождении в графе «отец» — Костино имя. Света узнала первой: её племянница работает в том самом загсе.
— Командировка, — сказала Марина негромко.
— Командировка! Год оформили, а может, и больше. Костенька старается, в дом несёт, а ты тут палец о палец не ударишь, чтоб семье помочь.
— Галина Петровна.
— Что?
— А вы давно с Костей разговаривали?
Свекровь на мгновение запнулась — вопрос пришёл не оттуда, откуда она ждала удара.
— На той неделе звонил. А что?
— Ничего. Уточняю.
Марина перевела взгляд на сына. Тот уже не ел — слушал, как взрослые повышают голоса, и втягивал голову в плечи.
— Алёш, иди во двор, погуляй. Я тебя позову.
Мальчик слез с лавки и убежал к качелям. Хлопнула калитка.
— Правильно, нечего ребёнку взрослые разговоры слушать, — одобрила Галина Петровна. — Вот видишь, и Алёшке на даче воздух полезнее, чем в этой вашей квартире. Решено, значит. С первого числа и переезжаешь.
— С первого, — сказала Марина. — Вы и дату знаете.
— Ну…
И опять эта секунда. Свекровь потянулась к рюмке, чтобы заполнить паузу.
Марина расстегнула сумку.
— Что это ты там?
Галина Петровна напряглась.
Марина выложила на стол зелёную папку. Раскрыла. Сверху лежали чеки и смета бригады — договор подряда, две тысячи семнадцатый год, подпись прораба, итог: один миллион двести семнадцать тысяч.
— Это ремонт. Ваша квартира стала дороже на эту сумму. Улучшение вашего имущества за наш счёт.
— Да брось ты бумажками…
— Это второе.
Поверх чеков легла банковская распечатка. Марина её не искала — Галина Петровна сама оставила её на кухонном столе в день, когда Марина приехала за Алёшей. Бухгалтерский глаз зацепился за строчки раньше, чем мозг понял, что читает.
— Дача. Ваша дача. Июнь — июль — август. Три года подряд. По шестьдесят тысяч за сезон.
Тишина за столом сделалась плотной. Тётя Валя осторожно опустила вилку.
— Вы её сдавали дачникам. Семьсот двадцать тысяч за три года. И всё это время мне в трубку — «Мариша, пенсия маленькая, ты бы хоть продуктов подкинула».
— Это не твоё дело! — взвилась свекровь. — Моя дача, что хочу!
— Конечно ваша.
Марина не повышала голос. Голос у неё, наоборот, сел, стал ровным.
— А лекарства за слёзную пенсию — это уже при нас придумали или заранее?
Сергей коротко, нехорошо усмехнулся и тут же спрятал лицо в стакан с компотом.
— А это третье.
Распечатка переписки с риелтором. Имена жильцов, сумма, дата заезда — первое июля. Через две недели.
— Вы уже сдали мою квартиру. Ещё до юбилея. «Поживи на даче, поможешь» — это чтобы я съехала тихо.
Сергей перестал жевать. Света наконец подняла глаза.
— Ну и что! — Галина Петровна уже почти кричала, и от крика её круглое лицо пошло пятнами. — Квартира моя! Имею право! А ты — приживалка, тебя из жалости держали!
Марина достала четвёртый лист.
Она держала его секунду дольше, чем остальные. Положила.
Свидетельство о рождении. Город Новосибирск. Графа «отец» — Константин.
— А это уже не про квартиру.
Галина Петровна потянулась к листу. Прочитала. И — Марина впервые такое видела — замолчала. Просто замолчала, открыв рот, и рука её, лежавшая на скатерти, сжала складку. Бокал, задетый локтем, качнулся, поехал к краю и упал на траву. Не разбился. Откатился под лавку, и красная лужица впиталась в землю.
Никто не двинулся.
— Так Костя… — начал Сергей и не закончил.
— Костя в Новосибирске зарегистрировал сына, — сказала Марина. — В апреле. Пока его мать тут считала, по сколько меня выселить.
Она встала. Сложила бумаги обратно в папку — все, кроме копий; копии оставила лежать перед свекровью, веером.
— Галина Петровна. К жильцам я не выеду. Квартира ваша, спорить не буду. Но миллион двести за ремонт вы мне вернёте — по-хорошему графиком, по-плохому через суд. Я бухгалтер, я считать умею, и в суде считать тоже умеют.
Она перевела дыхание. Вот тут голос всё-таки дрогнул — на одно слово, на имя.
— Костя… поздравляю с сыном. У тебя теперь законный повод не возвращаться. С Алёшей мы справимся.
— Мариша, ну куда ты, торт же, — сказала тётя Валя и сама смутилась.
— Спасибо. Не хочется.
Марина вышла за калитку. Алёша качался на качелях, отталкиваясь пяткой.
— Поехали домой, заяц.
— А торт?
— Дома купим. По дороге.
Они пошли к остановке. Сзади, за забором, прорезался наконец голос Галины Петровны — высокий, обиженный, на всю улицу. Что-то про неблагодарность и про то, что она мать. Марина не оборачивалась. Электричка была в семь сорок.
В вагоне Алёша уснул у неё на плече. Рук не трясло, слёз не было. Была только усталая, очень знакомая собранность — та самая, с которой она сводила квартальный отчёт за ночь до сдачи. Сделала дело — иди дальше.
Она и не заметила, что думает о свекрови всё теми же словами, что и раньше: «вот же человек». С которым опять придётся что-то решать. Круг не закрылся. Его просто отодвинули на расстояние графика платежей.
Через неделю Марина сняла двушку — знакомый риелтор нашёл по-человечески, за двадцать две тысячи. В три раза дешевле, чем свекровь собиралась получать за её, Маринину, обжитую квартиру. Алёше досталась комната с окном во двор, где росла рябина.
Через две недели Галина Петровна подписала соглашение. Без суда — Сергей надавил, да и Света повторила при родне то, что знала. Миллион двести, графиком, тридцать три тысячи в месяц на три года. Свекровь продала ту половину дачи, что сдавала дачникам. Тётя Валя потом говорила: ходит свекровь по участку и считает что-то на пальцах. Костя вернулся из Новосибирска в августе. Один. Стоял у подъезда с пакетом мандаринов — Алёша мандарины любил. Марина мандарины взяла, Костю не пустила. Развод оформили к осени: поделили машину и накопления, квартиру делить было нечего.
А под Новый год позвонила Надежда Алексеевна, мамина старая подруга. У неё была однушка, которую она хотела продать своим, а не чужим. В рассрочку, без процентов, на три года. Марина считала на калькуляторе три раза, и каждый раз получалось — потянет. Впервые в жизни — своя.
Перед самым праздником, разбирая коробки, она нашла его — стеклянный ёлочный шар со снежинкой внутри, доставшийся ей от прежней хозяйки съёмной квартиры сто лет назад. «Пока снежинка на месте, всё хорошо», — говорила та старушка.
Марина повесила шар на верхнюю ветку — туда, где Алёша не достанет.
