Марина обнаружила, что со счёта пропали все накопления. Муж молчал три дня. А потом привёз её туда, откуда она когда-то уехала, поклявшись не возвращаться.
Марина увидела уведомление в половине седьмого утра, когда варила кашу дочке. Телефон лежал на подоконнике экраном вверх, и цифры бросились в глаза раньше, чем она успела отвернуться. Ноль. На совместном счёте, куда они три года откладывали, было ноль рублей и ноль копеек.
Она выключила газ. Каша ещё булькала, но звук стал далёким, как из соседней квартиры. Пальцы сжали край столешницы так, что побелели костяшки.
— Мам, каша убежит, — сказала Полина из коридора.
— Не убежит.
Марина открыла приложение банка. Перечитала историю операций. Одна транзакция, вчера, в 14:07. Перевод на незнакомый счёт. Вся сумма. Восемьсот сорок тысяч.
Три года. Три года она отказывалась от новых сапог, покупала курицу вместо говядины, не ходила к стоматологу, потому что «потом, когда накопим». И вот это «потом» наступило, а денег нет.
Она положила телефон обратно на подоконник. Экраном вниз.
Глеб пришёл с работы в восемь, как всегда. Снял ботинки, поставил их ровно у стены, левый к левому, правый к правому. Эта его привычка раньше казалась милой. Сейчас она раздражала так, что хотелось швырнуть оба ботинка в стену.
— Привет, — сказал он и потянулся поцеловать её в висок.
Марина отступила на полшага. Не резко, не демонстративно. Просто отступила.
— Привет.
— Полинка спит?
— Час назад уложила.
Он прошёл на кухню, открыл холодильник, достал кастрюлю с супом. Налил себе тарелку, поставил в микроволновку. Всё как каждый вечер. Те же движения, тот же порядок. Только на счёте было пусто, и он об этом знал, а она знала, что он знает.
Микроволновка загудела. Марина стояла у дверного проёма, скрестив руки.
— Глеб.
— М?
— Я видела счёт.
Он не вздрогнул. Не обернулся. Достал тарелку, поставил на стол, сел. Взял ложку.
— Я знаю, что ты видела.
— И?
— Подожди немного. Я всё объясню.
— Немного это сколько? День? Неделю? Восемьсот сорок тысяч, Глеб.
Он поднял на неё глаза. Серые, с жёлтыми крапинками у зрачка, которые она когда-то любила рассматривать в постели по утрам. Сейчас в этих глазах было что-то, чего она не могла прочитать.
— Три дня. Дай мне три дня.
— Зачем?
— Потому что я не могу объяснить сейчас. Не потому что не хочу. Не могу.
Марина смотрела на него долго. Суп остывал. За стеной соседи смотрели телевизор, и сквозь стену пробивался смех из какого-то шоу.
— Три дня, — повторила она. Не согласие. Не ультиматум. Просто повторила, чтобы слова повисели в воздухе между ними.
И ушла в спальню.
Первый день был самым тяжёлым. Марина работала из дома, переводила технические тексты для строительной компании, и буквы плыли перед глазами, складываясь не в термины, а в цифры. Восемьсот сорок. Восемьсот сорок. Она ловила себя на том, что печатает эти числа вместо слов, стирает, печатает снова.
Полина чувствовала. Дети всегда чувствуют, даже когда им четыре года и они не понимают слов. Она весь день ходила за Мариной хвостиком, таскала за собой плюшевого кота и молча совала его маме в руки.
— Мам, погладь Барсика. Ему грустно.
Марина гладила. Искусственный мех под пальцами был жёстким, местами свалявшимся. Дочка смотрела снизу вверх карими глазами, такими же, как у Глеба, только без этой непроницаемости.
— Барсику лучше?
— Лучше.
— А тебе?
Марина присела на корточки. Обняла дочку вместе с котом. Пахло детским шампунем и чем-то сладким, карамельным, от леденца, который Полина прятала за щекой.
— Мне тоже лучше.
Врала. Но дочке врать можно. Дочке даже нужно, пока ей четыре.
Глеб в тот вечер пришёл позже обычного. В десять. Марина уже лежала в постели с выключенным светом, но не спала. Слышала, как он разувается в прихожей, как идёт в ванную, как течёт вода. Потом он лёг рядом. Матрас продавился под его весом, и она невольно качнулась в его сторону, как лодка на волне.
Он не обнял. Не заговорил. Лежал на спине и дышал в потолок.
Марина считала его вдохи. На тридцать втором уснула.
Второй день. Она позвонила сестре.
Наташа жила в Калуге, работала администратором в стоматологии и знала про деньги всё: как копить, как тратить, как прятать от мужа заначку в коробке из-под обуви. Её собственный муж, Виталий, однажды спустил семейные накопления на снегоход и потом полгода спал на диване. Наташа об этом рассказывала с таким спокойствием, будто речь шла о погоде.
— Ты серьёзно? Всё до копейки? — Наташин голос в трубке стал выше на полтона.
— До копейки.
— И он сказал «подожди три дня»?
— Да.
— Марин, это или подарок, или любовница. Третьего не бывает.
— Спасибо, Наташ. Прямо полегчало.
— Я серьёзно. Проверь его телефон.
— Я не буду проверять телефон.
— Тогда проверь карту. Куда перевод ушёл.
— На какой-то счёт. Я не знаю чей.
Наташа замолчала. Марина слышала, как на том конце хлопает дверь и кто-то из детей зовёт маму.
— Слушай, — сказала Наташа уже тише. — Глеб, конечно, странный. Но он не подлец. Я его двенадцать лет знаю.
— Я тоже его знаю. И я не думала, что он способен снять всё без единого слова.
— Три дня. Потерпи. А если через три дня не объяснит, звони мне. Я приеду и сама с ним поговорю.
Марина положила трубку и посмотрела в окно. Март. Снег ещё лежал, но уже серый, ноздреватый, с проплешинами земли. Во дворе мальчишки пинали мяч по лужам, и брызги летели до второго этажа. Один раз мяч ударил в стекло, и Марина вздрогнула так, будто это стреляли.
Вечером Глеб принёс домой пакет из строительного магазина. Две упаковки шурупов, рулетка и какой-то крепёж. Марина видела, как он убрал пакет в кладовку, и подумала: он тратит деньги. Ещё. Покупает шурупы, когда на счёте ноль.
Но ничего не сказала. Два дня из трёх она уже выдержала.
Ночью Полина заплакала во сне. Марина встала, пошла к ней, погладила по голове, подоткнула одеяло. Дочка бормотала что-то про Барсика и про дом. «Большой дом, мама. Там собака.»
Марина вернулась в спальню. Глеб не спал. Лежал с открытыми глазами.
— Она часто снится, — сказал он.
— Что?
— Собака. Она каждую неделю просит собаку.
— Я знаю.
— Завтра, — сказал он. — Завтра я тебе всё покажу.
Третий день. Суббота.
Глеб встал раньше всех. Марина услышала, как он собирается: шуршание куртки, звяканье ключей, негромкий скрип входной двери. Когда она вышла на кухню, на столе стояла кружка с чаем, накрытая блюдцем, чтобы не остыл. Рядом записка: «Одевайтесь теплее. Обе. Выезжаем в 10».
Почерк у Глеба был мелкий, с наклоном влево, будто буквы пытались убежать с листа. Марина перечитала записку дважды. «Обе» значит с Полиной. Значит, не разговор, не ресторан, не выяснение отношений.
Она одела дочку в комбинезон с утятами, натянула сама джинсы и бежевое пальто, которое Глеб подарил два года назад. Пальто было чуть тесным в плечах, но Марина носила его из принципа: подарок есть подарок, даже если не угадал с размером.
Глеб подъехал ровно в десять. Серая «Шкода», в которой пахло бензином и ёлочным освежителем. Полина залезла на заднее сиденье и сразу прижала нос к стеклу.
— Куда мы едем?
— Увидишь, — сказал Глеб.
— Я тоже хочу знать, куда мы едем, — сказала Марина.
Он посмотрел на неё. Быстро, одним взглядом, в котором было столько всего, что она не успела разобрать.
— Ты тоже увидишь.
Они выехали из города по Симферопольскому шоссе, потом свернули на второстепенную дорогу, потом ещё раз. Марина следила за навигатором на его телефоне, закреплённом на лобовом стекле. Конечная точка была скрыта, он вбил координаты.
За окном менялся пейзаж: панельные дома сменились складами, склады сменились полями, поля, ещё бурыми после зимы, потянулись до горизонта. Полина на заднем сиденье пела песню про ёжика, путая слова.
Через полтора часа они свернули на грунтовку. Машину качало на ухабах, и Марина схватилась за ручку над дверью.
— Глеб, куда мы едем? Серьёзно.
— Почти приехали.
Она увидела сначала забор. Деревянный, покосившийся, с облезшей зелёной краской. Потом калитку. Потом дом.
И у неё перехватило горло.
Дом стоял на краю деревни Сосновка, в ста двадцати километрах от Москвы. Бревенчатый, с голубыми наличниками, с крыльцом в три ступеньки и жестяной крышей, на которой сидела ворона. Перед домом росла берёза с раздвоенным стволом, и правая половина была заметно толще левой.
Марина знала эту берёзу. Знала это крыльцо. Знала скрип третьей ступеньки и запах сырого дерева, который шёл из-под пола, когда таял снег.
Это был бабушкин дом.
Бабушка Зина умерла семь лет назад. Дом достался троюродной тётке, которая жила в Воронеже и никогда сюда не приезжала. Марина тогда хотела выкупить, но не было денег, а тётка просила много, потому что «участок, земля, сейчас всё дорого». Потом тётка продала дом кому-то из местных, и Марина решила, что всё. Страница закрыта. Она даже перестала ездить мимо, когда навещала мать в соседнем посёлке.
А сейчас она стояла у калитки и смотрела на голубые наличники, и ворона на крыше смотрела на неё в ответ.
— Глеб.
— Да.
— Это.
— Да.
Она обернулась к нему. Он стоял у машины, привалившись к капоту, и руки у него были в карманах, и на лице было выражение, которое она видела только один раз в жизни: когда он впервые взял на руки Полину в роддоме.
— Как? — спросила она. Голос был хриплым.
— Мужик, который купил, два года назад уехал в Краснодар. Выставил на продажу. Я случайно увидел объявление в ноябре. Списался. Торговался четыре месяца.
— Четыре месяца?
— Он хотел миллион двести. Я сбил до восьмисот сорока.
Марина посмотрела на дом. На забор. На берёзу. На снег, который ещё лежал под крыльцом, в тени, серый и упрямый.
— Ты четыре месяца торговался и ничего мне не говорил.
— Я боялся, что сорвётся. Не хотел обнадёживать.
— Глеб, я три дня думала, что ты… Я не знала, что думать.
Он отлепился от капота и подошёл к ней. Близко. Пальто пахло бензином и его одеколоном, дешёвым, из зелёного флакона, который она покупала ему каждый февраль.
— Я знаю. Прости.
Полина уже выбралась из машины и бежала к калитке, утопая в снежной каше по щиколотку.
— Мама! Тут дом! Настоящий дом! А собака тут есть?
Они вошли внутрь. Дверь была не заперта, Глеб просто толкнул её плечом, и она открылась с протяжным стоном, который Марина помнила с детства. Этот звук жил у неё где-то в районе солнечного сплетения, и когда она его услышала, ноги стали ватными.
В доме было холодно и пахло старым деревом, мышами и чем-то сладковатым, то ли вареньем, то ли сухими травами, которые бабушка Зина вешала под потолком. Травы, конечно, давно сняли. Но запах остался, впитался в брёвна.
Печка стояла на месте. Большая, белёная, с трещиной в левом боку, которую дед когда-то замазывал глиной, а она всё равно проступала каждую зиму. Марина провела ладонью по холодному кафелю. Пальцы наткнулись на выщербину. Она помнила эту выщербину: в шесть лет уронила сюда утюг, и бабушка не ругалась, а сказала: «Печка выдержит. Она здесь сто лет стоит».
Полина ходила по комнатам, как по музею. Трогала стены, заглядывала в углы.
— А почему тут холодно?
— Потому что никто не топил.
— А мы будем топить?
— Будем, — сказал Глеб.
Он уже осматривал печь, заглядывал в дымоход, стучал по кирпичам.
— Тяга есть. Нужно почистить, но работает.
Марина села на лавку у окна. Лавка была та самая, широкая, из цельной доски, отполированной тысячей посиделок. За этим окном был огород, а за огородом лес. Ельник начинался сразу, плотный и тёмный, и в детстве Марина боялась смотреть туда вечером, потому что казалось, что деревья подходят ближе.
Сейчас она смотрела и не боялась. Ельник стоял, где стоял. Неподвижный. Терпеливый.
— Я думала, ты проиграл, — сказала она тихо.
— Проиграл?
— Или вложил в какую-нибудь схему. Или… Наташа сказала: подарок или любовница.
Глеб хмыкнул. Сел рядом на лавку. Дерево скрипнуло под двойным весом.
— Наташа мудрая женщина.
— Не ёрничай.
— Я не ёрничаю. Подарок. Она угадала.
Марина молчала. За стеной Полина разговаривала с кем-то невидимым, то ли с Барсиком, то ли с домовым, которого придумала на ходу.
— Тут надо много делать, — сказал Глеб. — Крыша течёт справа. Полы в дальней комнате прогнили. Проводку менять полностью. Забор ты видела.
— Видела.
— Я не потянул бы дороже. Восемьсот сорок, это всё, что у нас было.
— Я знаю, сколько у нас было. Я каждый месяц туда переводила.
Он кивнул. Не стал спорить. Не стал оправдываться. Просто кивнул, и этот кивок почему-то злил больше, чем любые слова.
Она встала с лавки и пошла в дальнюю комнату. Ту самую, где когда-то стояла её кровать, узкая, с железной спинкой. Кровати не было. Была только вмятина в полу, там, где стояли ножки. Четыре круглых углубления в рассохшейся доске.
Марина встала ногами точно в эти вмятины. Правая оказалась глубже левой.
В углу на стене остался гвоздь. На нём когда-то висел отрывной календарь: бабушка Зина каждое утро срывала листок и складывала в стопку на комоде. Марина до сих пор помнила шорох этих листков. Тонких, с цифрами и именинами. «23 апреля. Именины Георгия». Бабушка говорила: «Сегодня Георгий. Значит, весна окончательная». И почему-то это звучало как закон природы.
На полу у стены лежала газета, пожелтевшая, с оторванным углом. Марина присела, развернула. «Сосновский вестник», выпуск за 2019 год. Кроссворд на последней странице был наполовину разгадан карандашом. Почерк чужой.
Она свернула газету и положила обратно.
За окном этой комнаты росла яблоня. Антоновка, которую дед посадил в год, когда женился на бабушке. Яблоня была старая, с кривым стволом и чёрными ветками, но живая. Марина видела набухшие почки.
Вернулась в большую комнату. Глеб на корточках у печки разжигал огонь из газет и каких-то щепок, найденных в сенях. Полина стояла рядом и командовала:
— Вот сюда положи. Нет, сюда! Бабушка так делала.
— Какая бабушка? — спросил Глеб.
— Которая тут жила. Мне домовой рассказал.
Глеб посмотрел на Марину поверх дочкиной головы. Улыбнулся. У него была привычка улыбаться одной стороной рта, левой, и от этого лицо становилось ассиметричным, чуть нелепым. Ей всегда нравилась эта кривая улыбка. Даже когда всё остальное не нравилось.
Огонь занялся. Пополз по газете, лизнул щепки, пробрался к полену. Печка загудела. И звук этот, утробный, тёплый, как голос, как будто дом говорил: «Наконец-то».
Они просидели в доме до вечера. Глеб обошёл каждый угол с рулеткой и блокнотом, записывал размеры, рисовал какие-то схемы. Марина не спрашивала. Она ходила по комнатам и вспоминала.
Вот тут стоял буфет с посудой. Бабушка доставала оттуда хрустальные рюмки только по праздникам, и они звенели, когда открывалась дверца. Вот тут было зеркало, большое, в деревянной раме, и Марина в нём впервые увидела себя в маминой помаде: ей было девять, помада была вишнёвой, и рот в зеркале казался огромным, как у клоуна.
А вот тут, на подоконнике, бабушка Зина держала алоэ в консервной банке. Алоэ было бессмертным, как сама бабушка. Пережило три переезда и два ремонта. Когда бабушка умерла, алоэ забрала мать. Оно до сих пор стояло у неё на кухне, только банку заменили на нормальный горшок.
Марина подошла к окну и приложила ладонь к стеклу. Холодное. Через пальцы был виден двор: забор, берёза, дорога, и дальше поле, уже сумеречное, тёмно-бурое.
Когда-то она стояла у этого окна и ждала мать. Та приезжала по субботам из посёлка, привозила конфеты и новости. Марина считала машины на дороге: каждая третья могла быть маминой. Не была, конечно. Но каждую третью она провожала взглядом.
Она уехала из Сосновки в восемнадцать. Поступила в Москву, потом работа, потом Глеб, потом Полина. И говорила себе: не буду скучать. Там нечего делать. Магазин один, автобус дважды в день, зимой снег по пояс, летом комары.
А скучала. Не по деревне. По ощущению. По запаху этих брёвен. По скрипу лавки. По звуку печки, который был как сердцебиение дома.
Вечером, когда они уже сидели в машине, а Полина спала на заднем сиденье, обняв Барсика, Марина сказала:
— Ты должен был спросить.
Глеб завёл мотор. Фары выхватили из темноты забор и калитку.
— Знаю.
— Это были общие деньги.
— Знаю.
— Я три дня не спала.
— Я тоже.
Она повернулась к нему. В тусклом свете приборной панели его лицо выглядело усталым. Тени под глазами, щетина, морщина на лбу, которой раньше не было. Или была, но она не замечала.
— Почему ты не спросил? Ты знал, что я хотела этот дом. Я сто раз говорила.
— Вот поэтому..
— Что значит «поэтому так вышло.»?
— Ты бы сказала: нет, давай не будем, у нас Полинке на сад копить, и зубы тебе делать надо, и… Ты бы придумала двадцать причин не купить.
— Это не двадцать причин. Это здравый смысл.
— Здравый смысл, это когда ты каждый вечер перед сном открываешь фотографии этого дома и листаешь. Думаешь, я не видел?
Марина замолчала. Она действительно листала. Старые фотографии, снятые ещё на плёнку: бабушка у крыльца, мать с тазом вишни, сама Марина в панамке на качелях, привязанных к берёзе.
— Ты подсмотрел.
— Я не подсматривал. Ты просто каждый раз засыпаешь с телефоном в руке. А телефон не блокируется.
Машина выехала на грунтовку. Трясло. Полина пошевелилась, но не проснулась.
— Крышу надо до лета, — сказала Марина.
— До лета потянем.
— Полы в дальней комнате.
— Я знаю. Лаги целые, только доски менять.
— Ты когда всё это проверил? Ты же впервые приехал.
— Я был тут в январе. И в феврале. Дважды.
Она уставилась на него.
— Ты ездил сюда без меня?
— Я ездил проверять. Перед покупкой. Чтобы не купить развалюху.
— Ты. Ездил. В Сосновку. Два. Раза.
— Три. Один раз в декабре ещё, когда только начал переговоры.
Марина откинулась на сиденье и закрыла глаза. За веками было темно и красно от фар встречных машин.
— Я не знаю, злиться мне или плакать.
— Можно и то, и то.
— Заткнись.
— Хорошо.
Они ехали молча. Минут двадцать. Потом Марина сказала, не открывая глаз:
— Яблоня живая.
— Я видел. Почки набухли.
— Антоновка. Дед сажал.
— Я помню. Ты рассказывала.
Она не рассказывала. Она упоминала. Один раз, три года назад, когда они ехали мимо какого-то дачного посёлка и вдоль дороги цвели яблони. «У бабушки была антоновка, дед сажал». Всё. Одна фраза.
А он запомнил.
В понедельник Марина позвонила Наташе.
— Ну? Что? Любовница? — спросила та сразу.
— Дом.
— Какой дом?
— Бабушкин. Он купил бабушкин дом.
Наташа молчала так долго, что Марина проверила, не оборвалась ли связь.
— Наташ?
— Я тут. Просто… Это что, серьёзно?
— На все деньги. Все восемьсот сорок.
— Без ремонта?
— Без. Крыша течёт. Полы гнилые. Проводки нет нормальной.
— И зачем?
— Потому что я его хотела.
— Ты хотела?
— Я хотела. И он знал.
Наташа выдохнула в трубку.
— Мой мне снегоход купил. А твой, дом детства. Марин, я сейчас заплачу.
— Не плачь. Лучше скажи, где искать электрика в Калужской области.
— У Виталия двоюродный брат электрик. Но он пьёт по пятницам.
— По пятницам можно.
— Тогда я скину номер.
Марина положила трубку и посмотрела на экран. Фотографии. Те самые. Бабушка у крыльца. Мать с вишней. Панамка. Качели на берёзе.
Она пролистала дальше. Там были новые снимки: вчерашние. Глеб у печки, с газетой в руках и сажей на лбу. Полина у окна, палец прижат к стеклу. И дом. Дом снаружи, в сумерках, с горящей лампочкой на крыльце, которую Глеб вкрутил перед отъездом.
Она не помнила, когда он вкрутил лампочку. Но она горела. И на фотографии дом выглядел живым. Как будто ждал.
Следующие выходные они поехали снова. Глеб загрузил в машину инструменты, рулоны плёнки для крыши, мешок с цементом. Полина взяла Барсика и пакет с печеньем.
Марина взяла алоэ. То самое, из бабушкиной банки, которое теперь жило у матери в горшке. Мать отдала без вопросов. Посмотрела на дочь долгим взглядом, в котором было всё: и понимание, и зависть, и что-то похожее на облегчение.
— Вези, — сказала мать. — Ему там самое место.
Алоэ стояло на коленях у Марины всю дорогу. Толстые мясистые листья, серо-зелёные, с мелкими шипами по краям. Она придерживала горшок на поворотах.
Когда они подъехали, дом выглядел иначе. Не лучше. Иначе. Может быть, потому что она теперь смотрела на него как на свой.
Глеб полез на крышу. Марина мыла окна. Вода стекала по стеклу, и сквозь чистые полосы проступал двор, берёза, забор. Тряпка скрипела по стеклу, и этот скрип был правильным, домашним, настоящим.
Полина нашла в сенях старый табурет, вытащила его на крыльцо и посадила на него Барсика.
— Барсик сторожит, — объявила она.
— От кого?
— От волков.
— В Сосновке нет волков.
— Барсик на всякий случай.
С крыши раздался стук. Глеб прибивал плёнку. Молоток ударял ритмично, и между ударами была пауза, ровно такая, чтобы вставить гвоздь. Марина слушала этот ритм и думала, что у каждого дома есть пульс. Когда дом пустой, пульса нет. Когда в нём люди, он появляется.
Она поставила алоэ на подоконник. Туда, где оно стояло всегда. Консервной банки не было, но горшок был почти такого же размера. Алоэ встало ровно. Как будто узнало место.
К маю они приезжали каждые выходные. Крышу залатали. Полы в дальней комнате разобрали и положили новые, из сосновой доски: она пахла смолой и свежестью, и Полина лежала на ней щекой вниз и говорила, что «пол тёплый, мам».
Электрик, двоюродный брат Виталия, приехал дважды. Действительно пил по пятницам, но работал чисто: проводка легла аккуратно, розетки стояли ровно, свет включался с первого раза. Его звали Сергей Палыч, и у него были руки, покрытые мелкими шрамами от проводки, как карта метро.
Забор они покрасили вместе. Глеб красил снаружи, Марина изнутри. В какой-то момент кисти встретились на одной доске, и краска с обеих сторон смешалась, образовав тёмное пятно.
— Ты лезешь на мою территорию, — сказал Глеб с той стороны.
— Это мой забор.
— Наш.
— Ладно. Наш.
Полина бегала по двору с палкой и гоняла воображаемую собаку.
— Мама, когда настоящую?
— Когда забор доделаем.
— А когда забор?
— Скоро.
— «Скоро» это завтра?
— «Скоро» это когда папа скажет.
Полина убежала к Глебу и потянула его за штанину.
— Папа, скажи «скоро».
— Скоро.
— Нет, скажи по-настоящему.
Он присел перед дочкой, и зелёная краска с его пальцев осталась на её щеке.
— В июне. Поедем в приют и выберем.
— Любую?
— Любую.
Полина прижала к себе Барсика и сказала ему торжественно:
— Слышал? У тебя будет друг.
Июнь пришёл. Яблоня зацвела. Белые цветы усыпали ветки так густо, что казалось, дерево стоит в снегу. Марина фотографировала каждый день, и дочка говорила: «Мам, ты уже двести раз её сняла», а она снимала в двести первый, потому что свет каждый раз был другой.
Собаку взяли рыжую, дворнягу, с одним висячим ухом и хвостом-баранкой. Полина назвала её Зефиркой. Зефирка первые два дня пряталась под крыльцом, а на третий вылезла, обнюхала всех по очереди и улеглась на крыльце рядом с Барсиком. Как будто всю жизнь тут жила.
Вечерами они сидели на крыльце вчетвером: Марина, Глеб, Полина и Зефирка. Пятая была яблоня. Шестым был дом. За забором пахло травой и нагретой землёй, а с другой стороны, от леса, тянуло хвоей и сыростью. Два запаха смешивались на крыльце и создавали третий, которого больше нигде не было.
Полина засыпала у Глеба на коленях. Он сидел не шевелясь, чтобы не разбудить, и Марина видела, как у него затекала нога, но он терпел.
— Больно? — спросила она шёпотом.
— Нормально.
— Переложи её на лавку.
— Нормально.
Зефирка зевнула и положила голову на лапы. Ворона на крыше молчала. Наверное, это была та же ворона. Или другая. Марина не различала ворон, но ей нравилось думать, что та же.
Она достала телефон. Не для фотографий. Открыла банковское приложение. Баланс: четырнадцать тысяч двести. Зарплата за майские переводы минус продукты, бензин, доски для забора.
Четырнадцать тысяч. В прошлом году в это время на счёте было в шестьдесят раз больше.
Она закрыла приложение. Посмотрела на дом. Лампочка на крыльце горела, та самая, которую Глеб вкрутил в первый вечер. Мотыльки бились о плафон, и их тени метались по доскам, как маленькие сумасшедшие.
— Глеб.
— М?
— Спасибо.
Он не ответил. Просто положил руку рядом с её рукой на лавке. Не сверху, не накрывая. Рядом. Мизинцы почти соприкасались.
Доски под ними были тёплые от дневного солнца. Скрип третьей ступеньки раздался сам по себе, от ветра или от того, что дом дышал.
Марина прикрыла глаза. И впервые за семь лет почувствовала, что вернулась.
Алоэ на подоконнике выпустило новый лист. Толстый, светло-зелёный, с каплей влаги на кончике. Марина заметила его утром, когда открывала окно.
Она постояла, глядя на этот лист. Потом на берёзу. Потом на яблоню, которая уже отцвела и завязывала мелкие, зелёные, твёрдые яблочки.
В комнате на полу лежала Полина и рисовала дом. На рисунке был дом, дерево, собака и четыре человека. Четвёртым был Барсик.
— Мам, а мы тут будем жить?
— Летом будем.
— А зимой?
— Зимой в Москве.
— А потом?
— Потом посмотрим.
Полина кивнула и дорисовала солнце. Огромное, на полнеба, с лучами, которые доставали до земли.
Марина вышла на крыльцо. Третья ступенька скрипнула. Зефирка подняла голову, вильнула хвостом и снова уткнулась носом в лапы.
На заборе сохли полотенца. Глеб чинил калитку, она уже не скрипела, а закрывалась плотно, с мягким щелчком. Краска высохла, и зелёный забор стоял ровно, как новый.
Ворона сидела на крыше. Та же самая.
