Нина позвонила в семь утра, раньше мужа и дочери, и пожелала ещё двадцать пять лет счастья. Через неделю Вера нашла в кармане мужа детский рисунок. И поняла, почему подруга так торопилась со своими поздравлениями.
Телефон зазвонил в семь ноль четыре, когда Вера ещё стояла босиком у плиты и ждала, пока закипит турка. На экране светилось «Нинуля», и Вера улыбнулась, потому что никто, кроме Нины, не мог позвонить в такую рань.
— Верунчик, с серебряной! Двадцать пять лет, ты понимаешь вообще? Я первая? Скажи, что я первая.
— Первая. Олег ещё спит.
— Вот и правильно. Пусть спит. А я тебе желаю ещё столько же, и чтобы всё у вас было так же, как сейчас. Слышишь? Так же.
Нина говорила быстро, с придыханием, будто бежала по лестнице. Она всегда так говорила, когда волновалась, и Вера давно перестала обращать на это внимание. Кофе поднялся шапкой и полез через край. Вера сдвинула турку, обожгла запястье о ручку и зашипела в трубку.
— Что там у тебя?
— Кофе убежал. Нин, ты придёшь вечером?
— Приду. Конечно, приду. Я уже и открытку подписала, неделю назад ещё.
— Неделю назад? Ты что, боялась забыть?
Нина помолчала. В трубке было слышно, как у неё на кухне гудит холодильник, старый, с вечно дребезжащей решёткой сзади.
— Боялась не успеть, — сказала она и засмеялась. — Всё, беги, у тебя там пожар.
Вера положила телефон на подоконник, рядом с горшком алоэ, и вытерла плиту серой губкой. Коричневое пятно расползлось по белой эмали. Пахло жжёным кофе и немного газом.
Боялась не успеть. Странно сказала. Хотя Нина вообще говорила странно последние года три, обрывала фразы на середине и смотрела куда-то за плечо.
Олег вышел на кухню в половине восьмого, в синей футболке с растянутым воротом, и сразу полез в холодильник. Ему было пятьдесят, рост сто восемьдесят шесть, и он до сих пор пригибался в дверях, хотя в их квартире на Гончарова все проёмы были стандартные. Привычка с общежития, говорил он. Там была низкая притолока, и он однажды рассёк себе бровь. Шрам остался, тонкий, белёсый, над левым глазом.
— С годовщиной, — сказала Вера.
— А? А, да. С годовщиной, Вер.
Он поцеловал её в висок, мимо, почти в ухо, и достал кефир. Пил прямо из пакета, запрокинув голову. Вера смотрела на его кадык и думала, что двадцать пять лет назад он тоже пил из пакета, только тогда это было молоко, и тогда это казалось ей смешным.
— Нина звонила, — сказала она.
— В такую рань? Ей что, не спится?
— Поздравила первой. Сказала, неделю назад открытку подписала.
Олег поставил пакет на стол. Не в холодильник, а на стол, рядом с хлебницей, и Вера отметила это, сама не зная зачем.
— Ну, Нина у нас ответственная.
— Ты про ресторан не забыл? На семь заказано.
— Помню. Я с работы сразу туда. Может, чуть задержусь, у нас проверка.
— В субботу?
— В субботу, Вер. Я же говорил.
Он не говорил. Вера это точно знала, потому что в четверг они спорили только о том, звать ли его брата из Твери, и про субботу не было ни слова. Но она кивнула, взяла губку и пошла оттирать кофейное пятно второй раз, хотя оттирать там было уже нечего.
Когда за ним закрылась дверь, на столе остался пакет кефира. Вера взяла его, тёплый с одного бока, и убрала в холодильник. На столешнице осталось мокрое кольцо от донышка.
Дарья приехала из общежития к обеду, с огромной сумкой грязного белья и коробкой эклеров. Ей было девятнадцать, второй курс медколледжа, и она носила серьги-колечки в обоих ухах сразу по три штуки. Волосы были отцовские, чёрные и жёсткие, а нос Верин, с горбинкой.
— Мам, ну я не успела ничего купить, честно. Вот, пирожные. Это от меня и от Кирилла, он тоже поздравляет.
— Спасибо, зайка. Поставь в холодильник.
— А папа где?
— На работе. Проверка.
— В субботу?
Вера рассмеялась, и смех вышел короткий, сухой, как будто кашлянула.
— Вот и я так спросила.
Дарья засунула эклеры на среднюю полку, рядом с кефиром, и вдруг замерла с открытой дверцей. Холод шёл оттуда на голые щиколотки.
— Мам, а вы с папой нормально?
— В каком смысле?
— Ну в каком. Нормально. Он какой-то в последнее время ну… Я на Новый год приезжала, он всё время в телефоне сидел. И на балкон выходил разговаривать.
— Работа, Даш.
— Ага. Работа.
Дарья закрыла холодильник и ушла в ванную загружать машинку. Через минуту оттуда загудело, застучал барабан, и Вера осталась одна на кухне. Она смотрела на подоконник, где стоял алоэ и лежал телефон экраном вниз.
На балкон выходил разговаривать. Вера помнила этот Новый год. Олег вышел без куртки, в минус восемнадцать, и стоял там минут десять. Вернулся красный, с белыми от холода ушами, и сказал, что звонил начальник поздравить. Она тогда ещё удивилась: какой начальник звонит в половине первого ночи? А потом забыла. Нарезала холодец, разлила шампанское, и забыла.
Что ещё она забыла за эти годы?
Нина пришла в ресторан первой, хотя договаривались, что Вера с Дарьей подъедут к семи и встретят гостей. Она сидела за длинным столом у окна, одна, в коралловом пальто, которое даже не сняла. Нина была на год старше Веры, светлые волосы она стягивала в низкий хвост, а на правой щеке у неё была родинка размером с гречневое зёрнышко. В школе мальчишки дразнили её «мушкой», а она смеялась громче всех.
— Вы чего так рано? — спросила Вера.
— Да я с работы. Решила не мотаться туда-сюда.
Нина работала логопедом в детском центре на Ленинском уже двенадцать лет. Вера знала, что по субботам у неё приём до четырёх, и до ресторана от центра пятнадцать минут пешком. Получалось, она просидела тут почти два часа.
— Нин, ты пальто сними.
— Сейчас. Мне что-то зябко.
Она протянула конверт. Белый, плотный, с серебряной цифрой «25», выдавленной на картоне. Вера раскрыла его. Внутри была открытка с голубями и аккуратная надпись Нининым почерком, круглым, с завитушкой у каждой «д»: «Верочке и Олегу. Пусть всё, что было, останется вашим. Нина».
— Красиво, — сказала Вера. — Только странно как-то. Что значит «останется вашим»?
— Ну… То и значит. Ваше и есть ваше. Никто не отнимет. Я плохо пишу эти открытки, ты же знаешь.
Нина наконец сняла пальто. Под ним была бордовая блузка с бантом, и бант был завязан криво, одна петля длиннее другой. Нина никогда не ходила с кривым бантом. Она перевязывала шнурки Дарье, когда той было пять, по три раза, пока петли не выходили одинаковыми.
— Давай поправлю, — Вера потянулась к банту.
— Не надо, — Нина отклонилась так резко, что стул скрипнул по плитке. — То есть… сама потом. В туалете.
Официант принёс воду в графине, с долькой лимона. Пахло жареным мясом и чужими духами, тяжёлыми, сладкими, от соседнего стола. Там отмечали день рождения, и кто-то уже пел.
Нина налила себе воды, отпила и поставила стакан. Стакан стукнул о блюдце дважды, потому что рука дрогнула.
Олег опоздал на сорок минут. Гости уже сидели, брат Пётр из Твери успел рассказать про свою новую машину, а Дарья украдкой ела хлеб из корзинки и смотрела в телефон. Олег вошёл быстро, пригнулся в дверях ресторана, где притолока была под три метра, и поцеловал Веру уже нормально, в щёку.
— Прости. Проверка эта…
— Садись.
Он сел, взял меню, и Вера почувствовала запах. Не его одеколон, тот был горький, с можжевельником. Пахло детским шампунем. Сладким, клубничным, как пахла голова Дарьи лет двенадцать назад, когда Вера купала её в ванне с жёлтой уткой.
Нина напротив сидела не двигаясь. Смотрела в тарелку с салатом, где лежали три листа рукколы и половинка помидора черри.
— Ну что, — Пётр постучал вилкой по бокалу, — давайте за молодых. Двадцать пять лет, это вам не шутка. Олег, ты скажи что-нибудь.
Олег поднялся. Помолчал. Вера видела, как он сжимает ножку бокала, костяшки побелели.
— Вера, — сказал он. — Ну… что тут скажешь. Спасибо тебе. За всё. За Дашку. За терпение.
— За терпение? — переспросил Пётр и захохотал. — Ты что, Олежка, косячил много?
За столом засмеялись. Нина не засмеялась. Она подняла глаза на Олега, и Вера впервые в жизни увидела, как подруга смотрит на её мужа. Без улыбки. Так смотрят на человека, который несёт что-то тяжёлое и вот-вот уронит.
Олег отвёл взгляд первым.
— Горько! — крикнула Дарья, и все подхватили.
Они поцеловались. Губы у Олега были холодные и сухие, и он отстранился раньше, чем досчитали до трёх.
Прошло шесть дней. Обычных, с работой в бухгалтерии управляющей компании, с очередью в поликлинике к эндокринологу, с супом из фрикаделек, который Олег съел молча, уткнувшись в новости. Нина за эти дни не позвонила ни разу. Вера написала ей в понедельник «как ты?», и Нина ответила через три часа: «Нормально, завал на работе». Без смайлика. Нина всегда ставила смайлик, хотя бы скобочку.
В пятницу Вера собирала вещи в химчистку. Олегова серая куртка, её бежевый плащ, Дарьино пальто, которое та бросила с весны. Вера выворачивала карманы по привычке, ещё с тех пор, как в стиральной машине размокла Олегова зарплатная карточка вместе с пропуском.
В левом кармане куртки была мелочь, чек из заправки и сложенный вчетверо листок. Вера развернула его.
Детский рисунок, фломастерами. Дом с треугольной крышей, солнце в углу с лучами-палочками, три фигурки. Большая, в синем, с чёрными волосами. Поменьше, в платье. И совсем маленькая, посередине, держит обеих за руки. Внизу печатными буквами, с «Я» задом наперёд: «ПАПА МАМА И Я. ТИМА 9 ЛЕТ».
Вера села на край ванны. Эмаль была холодная даже через джинсы. В стиральной машине доходил отжим, и пол под ногами мелко дрожал.
Девять лет. Тима. Папа в синем, с чёрными волосами.
Она сложила рисунок обратно, по тем же сгибам, и положила в карман куртки. Потом вынула. Потом снова положила. Руки делали это сами, а голова была пустая и звонкая, как ведро, в которое ещё ничего не налили.
Девять лет назад Дарье было десять. Девять лет назад они делали ремонт на кухне, клеили обои с лимонами, и Олег уезжал в командировки в Калугу. Каждые две недели, на три дня. Говорил, что фирма открывает там филиал.
Вера открыла куртку снова и вынула рисунок. На обратной стороне, мелко, синей ручкой, взрослым почерком стояло: «Н.В. — занятие перенесли на четверг, 15:30».
Н.В. Нина Викторовна.
Она не помнила, как оделась. Помнила только, что в лифте пахло чьими-то кошками и хлоркой и что кнопка первого этажа западала, пришлось нажать дважды. На улице моросило. Вера шла до остановки без зонта, и капли стекали за воротник, а она их не чувствовала. Семь остановок на сорок восьмом автобусе, потом пешком мимо аптеки, мимо пекарни с запахом сдобы, через двор с покосившимися качелями.
Нина открыла не сразу. Звонок у неё был старый, с хриплой мелодией «Подмосковных вечеров», и Вера нажала три раза, прежде чем щёлкнул замок.
— Вера? Ты чего мокрая вся? Заходи, заходи…
Вера прошла на кухню не разуваясь. Кухня у Нины была маленькая, шесть метров, с зелёной клеёнкой на столе и тем самым холодильником, у которого дребезжала решётка. На подоконнике стоял букет: кремовые розы, уже подвядшие, с коричневыми краешками на лепестках.
Вера положила рисунок на клеёнку. Обратной стороной вверх.
— Это твой почерк.
Нина посмотрела. Не взяла в руки. Села на табурет, очень медленно, как садятся пожилые люди с больными коленями, хотя ей было сорок восемь и колени у неё были здоровые.
— Вер…
— Это твой почерк, Нина. «Н.В.» Это ты. Ты его знаешь. Этого мальчика. Тиму.
— Знаю.
Холодильник задребезжал и затих. В тишине было слышно, как капает кран в ванной, редко, раз в несколько секунд.
— Сколько? — спросила Вера.
— Что сколько?
— Сколько ты знаешь?
Нина посмотрела на розы. Потом на свои руки, лежащие на клеёнке ладонями вниз.
— Шесть лет.
Её привели в центр в сентябре, рассказывала Нина. Мальчика трёх с половиной лет, который не выговаривал половину алфавита и заикался на гласных. Привела мама, Лариса, рыжая, маленькая, в спортивном костюме. А через месяц, когда у Ларисы заболела мать, мальчика привёл отец.
— Я его в коридоре увидела. Он стоял у вешалки, Тиме куртку застёгивал. Пригнулся так, будто там потолок низкий… Ты же знаешь, как он пригибается.
— Знаю.
— Я сначала думала, обозналась. А он поднял голову и увидел меня. И всё.
— И что «всё», Нина? Что он тебе сказал?
Нина сжала край клеёнки, потом разжала, расправила складку ногтем.
— Он ничего не сказал. Он попросил меня выйти на лестницу. И там… Вер, он плакал. Стоял у мусоропровода и плакал. Говорил, что не знает, как так вышло, что командировка, что Лариса забеременела, что он не может бросить ребёнка, но и тебя не может, и Дашку. Говорил, что сам скажет тебе. Скоро. Вот только Тима подрастёт, вот только Даша школу закончит…
— И ты поверила.
— Я не поверила. Я… — Нина подняла глаза. Они были красные, но сухие. — Я испугалась, Вера. За тебя. Что ты не переживёшь. У тебя тогда только щитовидку нашли, ты на гормонах сидела, плакала от рекламы. Помнишь?
Вера помнила. Помнила, как ревела над роликом про собаку, которая ждала хозяина на вокзале, и как Олег гладил её по спине и говорил: «Ну что ты, Верунь, это же кино». Он гладил её по спине, а за неделю до этого стоял на лестнице у мусоропровода с её лучшей подругой.
— А потом? Потом я не на гормонах была. Потом я вылечилась. Почему ты потом не сказала?
— Потому что потом уже было поздно. Понимаешь? Год прошёл, второй. Как я приду и скажу: Вер, а я знала, и молчала? Ты бы меня возненавидела.
— А сейчас я тебя что?
Нина не ответила.
Капал кран. Вера смотрела на розы и пыталась вспомнить, кто их подарил. А, ну да. Она сама. На Нинин день рождения, две недели назад. Розы стояли у Нины в банке из-под огурцов, потому что вазу Нина разбила ещё весной.
— Зачем ты позвонила первой? — спросила Вера.
Она уже сидела. Табурет под ней был жёсткий, с трещиной посередине, и трещина впивалась в бедро. Нина поставила чайник. Не потому что кто-то хотел чаю, а потому что надо было что-то делать руками.
— Я хотела… Не знаю. Я хотела, чтобы у тебя был этот день. Целый. Хороший. Я думала, вдруг это последний. Вдруг он скажет. Или Лариса скажет. Она в последнее время на него давит, я видела. Она в центре на него кричала, прямо в раздевалке, при детях.
— Кричала что?
— Что хватит. Что Тиме девять, он всё понимает. Что сколько можно по выходным.
По выходным. Субботняя проверка.
Вера вспомнила запах клубничного шампуня в ресторане и чуть не засмеялась. Он ехал на годовщину прямо оттуда. Мыл, наверное, Тиме голову перед тем, как уйти. Вытирал полотенцем, обнимал, говорил «пока, сынок». А потом пригнулся в дверях ресторана и сказал ей спасибо за терпение.
За терпение.
— Ты открытку неделю назад подписала, — сказала Вера. — «Пусть всё, что было, останется вашим». Ты так прощалась, да? Ты знала, что Лариса его дожимает.
— Я не знала. Я боялась.
Чайник засвистел. Нина выключила газ и не стала разливать. Чайник стоял на конфорке и остывал, пощёлкивая.
— Вер. Я каждый день хотела сказать. Каждый. Ты мне звонишь, рассказываешь, как вы на дачу ездили, как он тебе карниз повесил, а я сижу и думаю: скажи. Скажи сейчас. И не могла. Я на Тиму смотрела… Он хороший мальчик. Рисует всё время. Шипящие у него до сих пор не идут. Я с ним работаю, а у самой руки дрожат, потому что у него твоего Олега уши. Те же самые. Оттопыренные чуть-чуть сверху.
Вера встала. Табурет качнулся и не упал.
— Не говори мне про его уши, Нина.
— Прости.
— Не говори.
Она взяла со стола рисунок. Свернула. Положила в карман мокрого плаща. Из прихожей, уже взявшись за ручку двери, Вера обернулась. Нина стояла посреди кухни, маленькая, в домашнем халате с вытертыми локтями, и держалась за спинку табурета.
А если бы она знала? Если бы это Нинин муж, покойный Слава, жил на две семьи? Сказала бы она Нине? Вера не знала. И от этого незнания стало ещё хуже.
Домой она вернулась в девятом часу. Олег смотрел футбол, лёжа на диване, в тех же синих спортивных штанах, в которых ходил по дому пятнадцать лет. Пахло жареной картошкой. Он сам пожарил, на сале, как любил.
— Ты где была? Я звонил.
— У Нины.
— А. Ну как она?
Вера сняла плащ, повесила его на крючок. Рисунок в кармане зашуршал. Она прошла на кухню, налила воды в стакан из-под крана. Вода подступала к краю, и Вера смотрела, как она дрожит, и не закрывала кран, пока вода не полилась через край на пальцы.
— Вер? Ты чего там?
— Ничего. Воду пью.
Она выпила. Вода была тёплая, с металлическим привкусом. Потом сполоснула стакан и поставила его на сушилку, вверх дном.
В комнате забили гол. Олег вскрикнул «ну наконец-то» и хлопнул ладонью по колену. Вера стояла на пороге кухни и смотрела на его затылок. На седину, которая появилась у него лет в сорок и которую она тогда целовала по утрам, называла его «мой серебряный». На уши. Оттопыренные чуть-чуть сверху.
Она не сказала ни слова. Ушла в спальню, легла, не раздеваясь, поверх покрывала.
Сколько можно по выходным, кричала Лариса. А она, Вера, сколько могла? Двадцать пять лет. Нет. Шестнадцать. Остальные девять она жила с половиной мужа и думала, что это целый.
Утром она встала в шесть и сварила кофе. На этот раз не убежал. Вера стояла над туркой и смотрела, как поднимается коричневая пенка, и сняла её ровно за секунду до края. Руки делали всё точно, как у хирурга.
Олег проснулся в восемь. Вышел, пригнулся, открыл холодильник.
— Кефир кончился?
— Кончился.
— Купишь?
— Нет.
Он повернулся. Посмотрел на неё, с пакетом молока в руке, и наверное что-то увидел, потому что поставил молоко обратно.
— Вер. Что случилось?
Она вынула из кармана халата рисунок и положила на стол. Лицом вверх. Дом, солнце, три фигурки.
Олег долго смотрел. Минуту, может, больше. Потом сел, тяжело, будто ноги перестали держать, и закрыл лицо ладонями.
— Откуда?
— Из твоей куртки. Я в химчистку несла.
— Вер…
— Не надо «Вер». Ты мне скажи одно. Ты собирался когда-нибудь?
Он отнял руки от лица. Глаза были мокрые. Двадцать пять лет она не видела, как он плачет, а Нина видела. На лестнице у мусоропровода.
— Собирался. Каждый год. Вот, думал, после серебряной. Думал, отметим, и потом… Ларка сказала, если не до Тиминого дня рождения, она сама приедет. К тебе. В ноябре.
— В ноябре, — повторила Вера.
Значит, она должна была узнать от рыжей маленькой женщины в спортивном костюме, на пороге своей квартиры. Если бы не карман. Если бы не химчистка.
— А Нина? Ты Нину просил молчать?
Олег замотал головой.
— Я не просил. Она сама. Она сказала тогда: «Это твоё дело, Олег. Но если ты её угробишь, я тебе не прощу». И всё. Больше мы не говорили. Она Тиму вела, я его приводил, мы здоровались. И всё.
Не просил. Сама. Вера вдруг поняла, что ждала другого. Ждала, что Нина окажется в сговоре, что они вдвоём смеялись над ней, Верой, глупой, на гормонах, плачущей от рекламы. Тогда было бы проще. Тогда Нину можно было бы просто вычеркнуть.
А так вычеркнуть не получалось.
— Ты его любишь? — спросила она. — Мальчика?
— Да.
— А её?
Олег молчал. Долго, так долго, что кофе в турке остыл и покрылся матовой плёнкой.
— Не знаю, Вер. Я тебя люблю. Её… Я к ней привык. Там Тима. Там… по-другому.
— По-другому, — сказала Вера и вылила кофе в раковину.
Дарья приехала в воскресенье без звонка. Вера сидела в зале с ноутбуком, делала вид, что сводит квартальный отчёт, а на самом деле третий час смотрела на одну и ту же ячейку таблицы. Олег уехал с утра. Сказал: «Мне надо подумать». Вера не спросила куда. Она знала куда.
— Мам. Мне Нина Викторовна звонила.
Вера подняла голову.
— Тебе? Зачем?
— Сказала, чтобы я к тебе съездила. Что тебе сейчас нельзя одной. Мам, что происходит? Она по телефону плакала. Нина Викторовна плакала, ты понимаешь? Она на похоронах дяди Славы не плакала.
Вера закрыла ноутбук. Аккуратно, без хлопка. Положила на него обе ладони.
— Садись, Даш.
Она рассказала. Коротко, без подробностей, без мусоропровода и запаха шампуня. Про Тиму, про девять лет, про Калугу, которой никогда не было, а был другой район того же города, на том конце, у логопедического центра. Дарья слушала молча. Сидела на подлокотнике кресла и крутила в ухе серёжку, верхнюю, самую маленькую.
— Девять лет, — сказала она наконец. — То есть он… С моего десятого дня рождения?
— Примерно.
— Он мне тогда велосипед подарил. Фиолетовый. Сказал, сам выбирал. В Калуге, сказал, хороший магазин.
Дарья засмеялась, некрасиво, высоко, и сразу закрыла рот ладонью.
— Мам. А Нина Викторовна знала?
— Знала.
— Сколько?
— Шесть лет.
Дарья встала. Прошлась по комнате, от окна до шкафа и обратно. Остановилась перед свадебной фотографией на стене, где Вера в платье с пышными рукавами, а Олег с чёлкой, в сером костюме не по размеру.
— Ну и сука, — сказала Дарья тихо.
— Даша.
— Что «Даша»? Шесть лет! Она к нам на дни рождения ходила! Она мне на выпускной платье помогала выбирать! И молчала!
— Она меня берегла.
— От чего берегла? От правды?
Вера смотрела на дочь и видела себя вчерашнюю, на Нининой кухне, с мокрым воротником. Те же слова. Тот же тон. И то же непонимание, от которого хотелось кричать.
— Даш. Ты бы сказала? Если бы узнала про отца Кирилла? Пришла бы к его маме и сказала?
Дарья открыла рот. Закрыла.
— Не знаю, — сказала она. — Это нечестный вопрос.
— Вот и я не знаю.
Потом было три недели, которые Вера потом не могла восстановить по порядку. Олег ночевал то дома, то нет. Когда ночевал, спал на диване в зале, и утром его одеяло лежало скомканным, а подушка пахла его одеколоном с можжевельником. Вера стирала наволочку каждый раз, как он уходил. Не потому что было противно. Просто руки привыкали к новому распорядку.
Они разговаривали. Мало, по делу.
— Даше на сессию надо двадцать тысяч. Учебники и общежитие.
— Я переведу.
— Ипотеку за этот месяц закрыл?
— Закрыл.
— Хорошо.
Про Тиму он больше не говорил. Про Ларису тоже. Вера не спрашивала. Ей казалось, если спросить, если позволить этим людям поселиться в разговорах, они поселятся и в квартире. На кухне с лимонными обоями, которые они клеили девять лет назад. Пока он ездил в Калугу.
Нина звонила дважды. Вера не брала трубку. На второй раз Нина прислала сообщение, длинное, без единой скобочки: «Вера, я не прошу прощения, я знаю, что не имею права. Я просто хочу, чтобы ты знала: Тиму теперь ведёт другой логопед. Я отказалась. Я больше не могу смотреть на этого мальчика и думать о тебе. Ему от этого хуже, и мне тоже. Если когда-нибудь захочешь поговорить, я дома».
Вера прочитала это сообщение раз двадцать. Сидя в автобусе. Стоя в очереди в «Пятёрочке» за хлебом. Лёжа в ванне, пока вода не остыла. Нина отказалась от мальчика, с которым работала шесть лет. Шипящие у него до сих пор не идут, говорила она.
Это что, жертва? Или откуп? Или Нина просто устала держать это в себе и нашла способ положить хоть что-то на стол?
Вера не ответила.
В середине октября Олег пришёл трезвый, хотя Вера ждала, что пьяный. Он сел за кухонный стол напротив неё и положил руки на клеёнку. На безымянном пальце не было кольца. Вера заметила это сразу и почему-то не удивилась. Её собственное кольцо лежало в шкатулке уже неделю. Не нарочно. Просто она сняла его, когда мыла посуду, а потом не надела. Палец за двадцать пять лет стал тоньше под кольцом, там осталась бледная полоса, вдавленная, как от резинки.
— Вер. Я ухожу.
— Я поняла.
— Нет, ты послушай. Я не к ней ухожу. То есть… к ней, но не так. Я Тиму не брошу. А с тобой… Я тебе девять лет врал. Я не могу больше смотреть, как ты стираешь мою наволочку.
Вера подняла голову.
— Ты видел?
— Конечно видел. Каждое утро. Я выхожу, а она уже на сушилке.
— И что?
— И ничего. Я её стирал бы на твоём месте тоже. Я вообще не знаю, как ты меня не выгнала в первый же день.
Она и сама не знала. Сидела и смотрела на его руки без кольца, и на шрам над левым глазом, белёсый, от низкой притолоки в общежитии. Он рассёк бровь в тот вечер, когда пришёл к ней знакомиться, в комнату четыреста двенадцать, с бутылкой лимонада и пакетом сушек. Кровь текла ему на рубашку, а она прикладывала к брови мокрое полотенце и смеялась. И он смеялся тоже.
— Я подумаю, — сказала Вера.
— О чём?
— О том, хочу ли я, чтобы ты уходил. Или чтобы я ушла.
Олег вскинул голову.
— Ты? Куда ты уйдёшь, это твоя квартира. Твоей мамы.
— Я знаю. Но это не значит, что я в ней останусь.
Она сама не ожидала, что скажет это. Слова вышли сами, как вода из переполненного стакана.
А ведь правда. Квартира мамина, на Гончарова, трёхкомнатная, с лимонными обоями и кухней, где Олег всегда пригибался. Здесь каждый угол знал, как он врал. Здесь стоял холодильник, где пакет кефира пролежал на столе тёплым боком, пока она отмывала несуществующее пятно.
К Нине она пошла в субботу, через месяц после того, как нашла рисунок. Без звонка. Шла пешком, мимо аптеки, мимо пекарни, через двор с покосившимися качелями, и только у подъезда поняла, что впервые за двадцать лет не знает, что скажет подруге.
Нина открыла сразу, как будто стояла у двери. На ней был тот же халат с вытертыми локтями. Похудела. Родинка на щеке казалась темнее на бледной коже.
— Вера.
— Можно?
— Можно. Конечно. Проходи.
На кухне ничего не поменялось. Зелёная клеёнка, холодильник с дребезжащей решёткой. На подоконнике в банке из-под огурцов всё ещё стояли розы. Совсем сухие, коричневые, с лепестками, свернувшимися внутрь, как обгорелая бумага.
— Ты их не выбросила, — сказала Вера.
— Не смогла. Это же ты подарила. Последнее, что ты мне подарила. Я думала, больше не будет.
Вера села на табурет с трещиной. Трещина впилась в бедро, на то же место.
— Нина. Я тебя не прощаю. Ты это знай.
— Знаю.
— Но я хочу понять одну вещь. Ты в то утро, на годовщину. Ты зачем позвонила в семь? Почему не дождалась хоть девяти? Ты же знала, что я ещё сплю почти.
Нина долго молчала. Потом встала, открыла шкафчик над мойкой и достала оттуда конверт. Такой же белый, плотный, только без серебряной цифры. Положила перед Верой.
— Это тоже тебе. Я его тогда написала, вместе с открыткой. Хотела отдать в ресторане. Вместо открытки. Не смогла.
Вера развернула. Лист в клеточку, вырванный из тетради, Нинин почерк с завитушками на «д». Только почерк был неровный, буквы прыгали.
«Вера. Я больше не могу. У Олега есть сын, Тимофей, ему девять лет, он живёт с матерью на Ленинском, я его логопед шесть лет. Я знала всё это время. Прости меня, если сможешь. Я позвонила утром первой, потому что хотела, чтобы самое первое, что ты услышишь в этот день, было от человека, который тебя правда любит. Даже если это последнее. Нина».
Вера сложила лист. Сгиб пришёлся точно по слову «последнее».
— Почему не отдала?
— Потому что ты была счастливая. Ты в ресторане в синем платье пришла, которое мы в «Меге» с тобой покупали. И Даша рядом, и Пётр смешил всех. И ты так на Олега смотрела, когда он вошёл… Я сидела и думала: вот сейчас я ей это отдам, и она так больше ни на кого никогда не посмотрит. И я убрала конверт в сумку. А бант у меня криво был завязан, ты помнишь? Это я в туалете пыталась его перевязать и не могла. Руки тряслись.
Вера помнила. Кривой бант. Стакан, стукнувший о блюдце дважды.
Теперь всё вставало на свои места, как плитки на полу, которые кто-то подогнал под одну линию. Звонок в семь. «Боялась не успеть». «Пусть всё, что было, останется вашим». Не дежурные слова. Нина пыталась отдать ей хоть что-то, что не отнимет ни рыжая Лариса, ни мальчик с оттопыренными ушами. Двадцать пять лет. Вот они. Ваши.
— Ты дура, Нина, — сказала Вера, и голос у неё сорвался на последнем слове.
— Дура, — согласилась Нина.
Чайник на плите был холодный. Нина не стала его ставить. Они сидели вдвоём на шести метрах, и холодильник дребезжал, и капал кран в ванной, редко, раз в несколько секунд.
Собиралась Вера долго. Не потому что было много вещей, а потому что каждая вещь задерживала руки. Шерстяной свитер, который вязала мама. Фотоальбом с Дашиными первыми зубами. Кружка с отбитой ручкой, белая, из которой она пила кофе двадцать лет и которую Олег сто раз предлагал выбросить.
Квартиру она оставила. Не Олегу, нет. Олег съехал на Ленинский в конце октября, забрал свои вещи в три коробки из-под бананов и спортивную сумку. Квартиру она решила сдавать. Сама сняла однушку возле работы, на девятом этаже, с окнами на парк и раковиной, где кран не капал.
Оформлять расторжение брака они решили через загс, без суда: Даше девятнадцать, имущество делить не нужно, квартира мамина, досталась Вере по наследству ещё до свадьбы. Тиминому делу это не касалось. Олег сам сказал, что будет платить на мальчика, как положено, через нотариуса оформят соглашение. Вера кивнула. Ей было почти всё равно, и это «почти» было самым странным чувством за эти месяцы.
Дарья помогала перевозить коробки. Молчала почти всю дорогу, а у подъезда новой квартиры вдруг сказала:
— Мам. Я к папе съезжу на следующей неделе. Он просил. Хочет, чтобы я Тиму увидела.
— Съезди.
— Ты не против?
— Даш. Он твой брат. Ему девять лет, он ни в чём не виноват. Он рисует.
Дарья посмотрела на неё странно, будто впервые видела.
— Ты откуда знаешь, что он рисует?
— Знаю.
Они подняли последнюю коробку на девятый этаж. Лифт пах свежей краской, и кнопки нажимались мягко, с первого раза.
В декабре Вера купила розы. Кремовые, пять штук, у бабушки возле метро, которая заворачивала их в старую газету и приговаривала «свеженькие, доча, сегодняшние». Вера шла с ними через двор с покосившимися качелями, мимо пекарни, где уже пахло рождественскими кексами с корицей. Под ногами хрустел снег, первый настоящий, сухой.
Нина открыла после первого звонка. Подмосковные вечера прохрипели только до середины.
— Ты чего? — сказала Нина. — У меня же не день рождения.
— Я знаю. Это не тебе. Это на подоконник. А то у тебя там гербарий.
Нина взяла букет и долго стояла с ним в прихожей, прижимая к груди, так что газета шуршала. Потом прошла на кухню, вынула из банки сухие коричневые стебли и не выбросила. Положила их на газету, аккуратно, рядком. Налила свежей воды из-под крана и поставила новые.
— Чай будешь? — спросила она.
— Буду.
Нина поставила чайник. Вера сидела на табурете с трещиной и смотрела на два букета. Один стоял в банке, свежий, с тугими бутонами и каплями на листьях. Другой лежал рядом на газете, сухой, лёгкий. Если тронуть, он рассыплется. Если не трогать, пролежит ещё долго.
Вера его не тронула.
Чайник засвистел. Нина разлила по кружкам, одну пододвинула Вере, и обе обхватили их ладонями, потому что на кухне было прохладно, а батареи у Нины грели плохо уже двадцать лет.
— В семь утра больше не звони, — сказала Вера.
— Не буду.
— Звони в девять.
Нина подняла глаза от кружки. Родинка на щеке дёрнулась вместе с уголком губ.
За окном падал снег, на покосившиеся качели, на крышу пекарни, на коробки из-под бананов у чьего-то мусорного бака. Кран в ванной капнул. Потом ещё раз. Вера прислушалась и поняла, что впервые за три месяца не считает.
