Галина Петровна позвонила в среду вечером и сказала, что ванная рушится. А потом объяснила, кто именно должен это оплатить. Марина слушала, крутила в пальцах край полотенца и думала о том, как одна фраза может изменить всё.
Галина Петровна позвонила в среду, в половине девятого вечера. Марина как раз домывала сковородку, и телефон завибрировал на краю столешницы, проехав пару сантиметров к раковине.
Она вытерла руки о полотенце, глянула на экран. «Мама Серёжи». Так и было записано, уже четыре года.
— Мариночка, здравствуй.
— Здравствуйте, Галина Петровна.
— Я тебе по делу звоню. У меня тут ванная совсем развалилась. Плитка отошла, кран течёт, под ванной плесень. Я вчера мастера вызвала, он посмотрел и сказал: менять надо всё. Трубы, плитку, саму ванну.
Марина прижала телефон плечом к уху и повесила полотенце на крючок. Крючок был кривой, держался на одном шурупе. Она сама его вкрутила полтора года назад и с тех пор каждый раз думала: надо бы переделать.
— Это неприятно, конечно. А сколько мастер сказал?
— Двести восемьдесят тысяч. Это с материалами.
Марина помолчала. В комнате Серёжа смотрел что-то на ноутбуке, звук был приглушён, но она слышала бормотание комментатора. Футбол.
— Это серьёзная сумма, Галина Петровна.
— Вот я и говорю. Серьёзная. Поэтому я подумала: вы же молодые, вам кредит дадут без проблем. Мне-то на пенсию никто не одобрит. Возьмёшь на себя, а мы потихоньку будем отдавать.
Марина опустила руку с телефоном, посмотрела на свои пальцы. Костяшки чуть покраснели от горячей воды. Потом снова поднесла трубку к уху.
— Я возьму на себя кредит?
— Ну а кто? Серёжа зарплату белую не получает, ему не дадут. А у тебя всё официально, ты же в поликлинике оформлена. Тебе одобрят.
И вот тут Марина почувствовала то, что чувствовала уже не первый раз за эти четыре года. Не злость, не обиду. Что-то другое. Как будто внутри медленно закручивается кран, который долго капал, и наконец перестаёт.
Они поженились, когда ей было двадцать восемь. Серёжа был на три года старше, работал на стройке бригадиром, зарабатывал неплохо, но всё шло через карту напарника. Так было «удобнее», как он объяснял. Марина не спорила. Она работала медсестрой в районной поликлинике, получала сорок одну тысячу после вычетов, и каждый месяц откладывала четыре-пять тысяч в конверт, который лежал в шкафу за стопкой постельного белья.
Галина Петровна жила на другом конце города, в двухкомнатной квартире на пятом этаже без лифта. Дом был семьдесят третьего года, панельный, с тонкими стенами и батареями, которые зимой грели так, что приходилось открывать форточку. Квартира была её, записана на неё, и Галина Петровна об этом напоминала при каждом удобном случае.
— Это моё, я тут сорок лет прожила, я тут и помру, — говорила она, когда разговор заходил о ремонте.
Но помирать она не собиралась. Ей было шестьдесят два, и она ходила каждое утро в парк, делала зарядку у пруда и покупала себе кефир в маленьком магазине у остановки. Невысокая, сто пятьдесят семь сантиметров, с короткой химической завивкой, которая придавала ей вид школьной учительницы на пенсии. Голос у неё был негромкий, но плотный. Когда Галина Петровна что-то говорила, казалось, что она не просит, а зачитывает приговор.
Марина это поняла не сразу. Первый год всё казалось нормальным. Свекровь приглашала на обед по воскресеньям, варила борщ, расспрашивала про работу. Потом начались мелочи.
Сначала попросила помочь оплатить счёт за электричество. Потом за газ. Потом за капремонт, который «навесили ни за что». Каждый раз суммы были небольшие, и Марина платила молча. Серёжа кивал и говорил: «Ну мам, спасибо, мы поможем». Как будто решение уже было принято, и Марину просто поставили в известность.
Потом был холодильник. Старый «Бирюса» умер в августе, Галина Петровна позвонила и сказала, что молоко скисло. Серёжа в тот же день поехал в магазин и купил новый за тридцать семь тысяч. С Марининой карты. Она узнала об этом, когда пришло уведомление.
— Серёж, это же мои деньги.
— Ну а что, маме без холодильника сидеть?
— Я не говорю «без холодильника». Я говорю: ты мог бы предупредить.
— Я предупреждаю. Сейчас.
Он улыбнулся. Не зло, не с вызовом. Просто улыбнулся, как человек, который не видит проблемы. И это было хуже всего, потому что спорить с тем, кто не видит проблемы, невозможно.
В ту среду, после звонка, Марина положила телефон на стол и пошла в комнату. Серёжа сидел на диване, ноги на журнальном столике, ноутбук на коленях.
— Мама звонила, — сказала Марина.
— Угу. Что хотела?
— Чтобы я взяла кредит. На ремонт ванной. Двести восемьдесят тысяч.
Он не поднял глаза от экрана. Комментатор что-то выкрикнул, видимо, был гол.
— Ну, ванная у неё правда убитая.
— Серёж.
— Что?
— Она хочет, чтобы я взяла кредит на своё имя.
Он наконец посмотрел на неё. Глаза у него были карие, с жёлтыми крапинками у зрачка. Когда он был недоволен, крапинки как будто темнели.
— И что такого? У тебя же белая зарплата.
— У меня сорок одна тысяча. Минус коммуналка, минус еда, минус проездной. Если я возьму кредит на двести восемьдесят, это будет восемь-девять тысяч в месяц года на три. Из моих денег.
— Мы вместе будем отдавать.
— Серёж, мы за холодильник ещё не рассчитались.
— Какой холодильник?
— Тот, который ты купил маме с моей карты в августе.
Он отвернулся к экрану.
— Ты опять начинаешь.
Марина стояла в дверном проёме. Свет из коридора падал ей на спину, и тень от неё вытягивалась по ковру почти до дивана. Она смотрела на мужа и думала: когда это произошло? Когда она стала тем человеком, который молча платит? Не потому что щедрая. А потому что спорить дороже.
На следующий день на работе Марина сидела в процедурном кабинете между пациентами и считала. У неё была толстая тетрадь в клетку, в которой она вела бюджет. Не в приложении, а от руки, потому что так виднее. Цифры ложились ровно, столбиками.
Зарплата: сорок одна тысяча. Коммуналка: семь двести. Еда на двоих: около пятнадцати. Проездной: две тысячи. Телефон, интернет: девятьсот. Серёжины сигареты, которые она покупала по дороге домой, потому что ему «некогда заехать»: полторы тысячи. Остаток: четырнадцать четыреста.
Из этого остатка она откладывала пять тысяч в конверт. Конверт был для отпуска. Они не ездили в отпуск три года. Каждый раз что-то случалось: то маме надо помочь, то Серёже задерживали зарплату, то стиральная машина сломалась.
Марина закрыла тетрадь и положила её в ящик стола. Через стенку в соседнем кабинете кто-то засмеялся. Она слышала голос Людмилы Васильевны, терапевта, которая работала здесь двадцать шесть лет и каждый день приносила термос с шиповником.
— Марин, ты чего такая? — спросила Зоя, напарница, заглянув в дверь. У Зои были рыжие волосы, собранные в хвост, и привычка щёлкать колпачком ручки.
— Нормально.
— Не похоже.
— Зой, тебе когда-нибудь предлагали взять кредит за кого-то?
Зоя перестала щёлкать колпачком.
— Это свекровь?
— Угадала.
— И что ты сказала?
— Пока ничего.
Зоя зашла, прикрыла дверь и села на кушетку.
— Ты хоть понимаешь, что это значит? Кредит на тебя. Не на сына, не на неё. На тебя. Если что-то пойдёт не так, платить будешь ты. Одна.
— Я знаю.
— И Серёжа что?
— Серёжа сказал «ну ванная у неё правда убитая».
Зоя покрутила ручку в пальцах.
— Знаешь, у меня подруга так попала. Взяла кредит на квартиру свёкра. Думала, вместе будут тянуть. Через полтора года развелись. Квартира свёкру, кредит ей.
Марина молчала. За окном процедурного кабинета росла берёза. Листья уже начали желтеть, хотя был только конец августа. Раннее лето, ранняя осень. Всё в этом году торопилось.
Вечером Галина Петровна позвонила снова. На этот раз Серёже.
Марина слышала разговор из кухни. Серёжа стоял в прихожей, прислонившись к стене, и говорил коротко: «Угу», «Да», «Ну мам», «Поговорю».
Когда он вернулся, Марина резала помидоры для салата. Нож был тупой, и помидоры мялись.
— Мама расстроена, — сказал Серёжа.
— Из-за чего?
— Что ты не перезвонила.
— Мне нечего было ей сказать.
— Марин, ну это же мама. Она не чужой человек.
— Я знаю, что она не чужой. Но кредит она просит не у мамы. А у меня.
Он сел за стол, потёр лоб. Привычка, которая появилась в последний год. Тёр лоб, когда не знал, что ответить.
— Может, хотя бы поменьше сумму? Часть ванной, трубы?
— Серёж, ты слышишь, что говоришь? Ты торгуешься не с мамой. Ты торгуешься со мной. За мои деньги.
— Это наши деньги.
— Нет. Это мои деньги. Я их зарабатываю. Ты свои тратишь на свои нужды, я тебе слова не говорю. Но мои, пожалуйста, оставь мне.
Он встал. Стул скрипнул по линолеуму.
— Ты жадная стала.
— Я не жадная. Я устала.
Он ушёл в комнату. Через минуту оттуда послышался звук матча. Марина доела помидор, который остался на доске, и вымыла нож. Горячая вода была рыжеватой, как всегда к концу лета, когда трубы прогонялись.
В субботу Галина Петровна приехала сама. Без звонка, без предупреждения. Просто позвонила в дверь в десять утра, когда Марина ещё была в халате, а Серёжа ушёл к напарнику забрать инструмент.
Марина открыла и увидела свекровь в бежевом плаще и с пакетом, в котором лежала банка варенья. Абрикосовое. Галина Петровна всегда приносила что-нибудь, когда приходила с разговором.
— Мариночка, я к тебе.
— Проходите, Галина Петровна. Чай будете?
— Буду.
Они сели на кухне. Кухня была маленькая, шесть квадратов, и когда за столом сидели двое, коленями упирались в шкаф под раковиной. Марина поставила чайник, достала чашки. Одна была белая с отбитым краем, другая синяя, Серёжина. Свекрови она дала синюю.
Галина Петровна размешала сахар. Ложечка стучала о стенки чашки мерно, как метроном.
— Я понимаю, что это большие деньги, — начала она. — Но ты пойми: я там жить не могу. Плесень, трубы гнилые, вода еле идёт. Я сорок лет в этой квартире. Неужели я не заслужила нормальную ванную?
— Вы заслужили, Галина Петровна. Но кредит будет на мне.
— Ну а на ком? Серёжа не может, я не могу. Ты у нас единственная с белой зарплатой.
«Ты у нас». Марина отметила это «у нас». Как будто она часть механизма. Деталь, которая выполняет функцию.
— А если мы разведёмся? — спросила Марина.
Галина Петровна поставила чашку.
— Что значит «разведёмся»?
— Я просто спрашиваю. Если мы с Серёжей разведёмся, кредит останется на мне. А квартира ваша.
— Зачем вам разводиться? Вы нормально живёте.
— Нормально, это когда муж покупает холодильник с моей карты и не предупреждает?
— Это семья, Мариночка. В семье так бывает.
— В семье бывает по-разному.
Галина Петровна смотрела на неё через стол. Глаза у неё были серые, бесцветные, как зимнее небо за панельным домом. В них не было злости. Было что-то другое. Непонимание. Искреннее, глубокое непонимание, как можно отказать.
Марина помнила, как познакомилась с Галиной Петровной. Это было в мае, через два месяца после того, как они с Серёжей начали встречаться. Он привёз её к матери на ужин, и Галина Петровна накрыла стол в большой комнате: селёдка под шубой, оливье, котлеты, компот из вишни.
Марина сидела на стуле с продавленным сиденьем и старалась есть аккуратно. Вилка была алюминиевая, из тех, что гнутся, если нажать сильнее.
— Ты откуда родом? — спросила Галина Петровна.
— Из Калуги.
— А родители?
— Мама в Калуге. Папы нет, он умер, когда мне было одиннадцать.
Галина Петровна кивнула и положила ей ещё одну котлету.
— Ешь. Худая больно.
Марина тогда подумала: хорошая женщина. Заботливая. Кормит, интересуется. А котлета была вкусная, с чесноком и укропом, и сок из неё тёк по вилке на тарелку.
Теперь, четыре года спустя, Марина понимала: забота и контроль иногда выглядят одинаково. Разница в том, спрашивают ли тебя.
После визита свекрови прошло два дня. Серёжа не поднимал тему. Он вообще стал молчаливым. Приходил с работы, ужинал, смотрел телефон и ложился спать. Марина ловила себя на том, что считает его молчание. Первый день, второй, третий.
На четвёртый он заговорил.
— Мама обиделась.
— Я знаю.
— Она мне каждый день звонит. Плачет.
— Серёж, мне жаль, что она расстроена. Но я не буду брать кредит.
— Почему?
— Потому что это моя финансовая ответственность. И я не хочу нести ответственность за чужую квартиру.
— Это не чужая. Это мамина.
— Для банка это чужая.
Он повернулся к ней, и Марина увидела, что у него на лбу, между бровями, залегла складка. Раньше её не было. Или была, но она не замечала.
— Ты же понимаешь, что она мне теперь каждый день будет мозг выносить?
— Понимаю.
— И тебе всё равно?
— Мне не всё равно. Но это не причина брать кредит.
Он открыл рот, закрыл. Потом сказал тихо, почти шёпотом:
— Иногда мне кажется, что тебе вообще плевать на мою семью.
Марина стояла у плиты. На конфорке грелся чайник, старый, эмалированный, с отколотым носиком. Она смотрела, как пар начинает подниматься из носика тонкой струйкой. Пар закручивался, поднимался, исчезал.
— Мне не плевать, — сказала она. — Но я не буду платить за то, чтобы доказать обратное.
В следующее воскресенье Галина Петровна позвала их на обед. Серёжа сказал: «Надо поехать». Марина не стала спорить.
Они ехали на автобусе, потому что машины не было. Серёжа сидел у окна, Марина рядом. Между ними на сиденье лежал пакет с тортом, который Марина купила в кулинарии у дома. «Прага», пятьсот двадцать рублей.
Автобус трясло. Торт сполз к краю пакета. Марина придержала его рукой.
У Галины Петровны пахло борщом и стиральным порошком. Она встретила их в дверях в домашнем платье с цветами, том самом, которое Марина видела на ней все четыре года. Платье вытерлось на локтях и на животе, там, где Галина Петровна опиралась о край стола.
— Проходите. Руки мойте и за стол.
В ванной Марина увидела то, о чём говорила свекровь. Плитка над раковиной пошла трещинами, две штуки выпали совсем, и на их месте была серая штукатурка с тёмными пятнами. Кран капал, и под ним на эмали образовалась рыжая полоса. Под ванной, если наклониться, виднелась чёрная кромка плесени.
Марина вымыла руки и вытерла их полотенцем. Полотенце было жёсткое, как бывает, когда стирают без кондиционера и сушат на батарее.
Она вернулась на кухню. Борщ стоял в большой кастрюле на плите, и пар поднимался к потолку, на котором от влаги вздулась побелка.
За столом сели втроём. Галина Петровна разлила борщ, положила каждому сметану.
— Ешьте.
Ели молча. Борщ был хороший: густой, свекольный, с мясом. Марина ела и думала о том, что ванную действительно нужно ремонтировать. Вопрос не в том, нужно ли. Вопрос в том, кто и как.
После борща Галина Петровна достала второе: картошку с курицей. И пока накладывала, сказала, не глядя на Марину:
— Я Нине Степановне рассказала. Она говорит, её невестка тоже сначала отказывалась, а потом взяла, и ничего, все довольны.
— Галина Петровна, — начала Марина.
— Я не закончила. Нина Степановна говорит, сейчас кредиты дают под хороший процент. Восемнадцать годовых. Это нормально.
— Восемнадцать годовых, это не нормально.
— А что нормально? Тебе нормально, что у матери твоего мужа ванная гнилая?
Серёжа ковырял картошку вилкой.
— Мам, ну хватит.
— Я не к тебе обращаюсь. Я к Марине обращаюсь.
Марина положила вилку. Аккуратно, параллельно краю тарелки. Этот жест она помнила с детства: мама всегда так делала, когда собиралась сказать что-то важное. Клала вилку, выравнивала её и только потом говорила.
Марина посмотрела на свекровь. На её руки, которые лежали на столе по обе стороны от тарелки. Руки были маленькие, с короткими пальцами и выпуклыми венами. На правом безымянном пальце было тонкое обручальное кольцо, муж Галины Петровны умер двенадцать лет назад, но кольцо она так и не сняла.
Марина посмотрела на Серёжу. Он не поднимал глаз.
Потом посмотрела в окно. Пятый этаж, без лифта. Тополь во дворе уже начал облетать, и белый пух лежал на подоконнике с внешней стороны, как снег не по сезону.
— Галина Петровна, — сказала Марина. — Я вам помогу найти мастера, который сделает дешевле. Помогу выбрать материалы, помогу договориться. Но кредит на своё имя я не возьму.
Галина Петровна выпрямилась.
— А кто возьмёт?
— Это вопрос не ко мне.
— Это мой сын и его жена. К кому мне обращаться, если не к вам?
— К сыну. Серёжа может оформить карту, может найти подработку, может взять рассрочку в магазине на материалы. Есть варианты. Но ни один из них не предполагает, что я беру на себя чужой долг.
Свекровь смотрела на неё долго. Секунд десять, может, пятнадцать. Марина не отвела взгляд. Борщ остывал в тарелке, и на поверхности образовалась тонкая плёнка.
— Чужой, значит, — сказала Галина Петровна.
— Да.
Обратно ехали в тишине. Торт так и остался у свекрови, нетронутый. Забыли. Или не забыли, просто было не до торта.
В автобусе Серёжа сел отдельно, через проход. Не демонстративно, просто сел. Марина смотрела в окно. Город проплывал мимо: магазины, остановки, женщина с коляской, мужчина с пакетами. Обычный воскресный вечер.
— Ты понимаешь, что теперь будет? — спросил Серёжа, когда вышли на своей остановке.
— Что?
— Она мне теперь покоя не даст.
— Серёж, ты взрослый человек.
— А ты, получается, мне не жена?
Марина остановилась. Тротуар был мокрый после дождя, и фонарь отражался в луже оранжевым пятном. Она посмотрела на мужа.
— Я тебе жена. Но я не банкомат.
Он дёрнул плечом и пошёл вперёд. Она стояла ещё несколько секунд, чувствуя, как сырой воздух забирается под куртку, под воротник, к шее. Потом пошла следом. Не рядом. На три шага позади.
Неделю они жили как соседи. Здоровались, ужинали, ложились спать. Серёжа перестал ставить на зарядку её телефон, хотя раньше всегда ставил, если видел, что батарея садится. Марина перестала покупать ему сигареты по дороге домой. Мелочи. Но мелочи, из которых состоит брак.
Галина Петровна звонила каждый день. Марине больше не звонила, только Серёже. Он выходил в коридор, разговаривал минут по десять, возвращался мрачный.
Во вторник Марина нашла на кухонном столе распечатку. Условия кредита в одном из банков. Двести восемьдесят тысяч, восемнадцать процентов, три года. Ежемесячный платёж: десять тысяч сто тридцать рублей. Серёжа обвёл эту цифру ручкой и рядом написал: «Это немного».
Марина взяла распечатку, сложила пополам и положила в ящик стола. Потом достала свою тетрадь в клетку.
Сорок одна тысяча минус всё. Остаток: четырнадцать четыреста. Минус десять сто тридцать. Остаток: четыре двести семьдесят. Конверт для отпуска: ноль. Непредвиденные расходы: ноль. Запас: ноль.
Она закрыла тетрадь и убрала её в ящик, поверх распечатки.
В четверг позвонила мама из Калуги. Голос был бодрый, с лёгкой хрипотцой, как всегда после смены в котельной, где она работала диспетчером.
— Маринка, как дела?
— Нормально.
— Врёшь.
— Мам.
— Рассказывай.
Марина рассказала. Коротко, без подробностей, но мама умела слышать между слов.
— Подожди. Свекровь хочет, чтобы ты взяла кредит. На ремонт её квартиры. Которая записана на неё.
— Да.
— А Серёжа что?
— Серёжа хочет, чтобы я согласилась.
— А ты?
— А я не хочу.
Мама помолчала. Марина слышала, как на том конце щёлкнула зажигалка. Мама курила по две сигареты в день, не больше, и всегда на балконе, даже зимой.
— Правильно не хочешь, — сказала мама. — Слушай меня. Когда папа был жив, его мать, царство ей небесное, тоже любила так. То помоги, то купи, то сделай. Я десять лет жила в этом. Пока не научилась одной вещи.
— Какой?
— Говорить «нет» без объяснений. Потому что как только начинаешь объяснять, они думают, что ты торгуешься. А ты не торгуешься. Ты просто не согласна.
— Я так и делаю.
— Молодец. Не сдавайся.
Марина повесила трубку и долго сидела на кухне. Чайник остыл. За окном темнело. Она думала о маме, которая тридцать лет назад стояла перед такой же стеной. И справилась. И ни разу об этом не жалела.
В субботу утром Марина проснулась раньше обычного. Было шесть часов, и за окном только начинало светлеть. Серёжа спал на боку, отвернувшись к стене. Одеяло сбилось, и его спина была видна в сером утреннем свете. Широкая, с родинкой между лопаток.
Она встала, накинула халат и пошла на кухню. Налила воды в чайник. Пока ждала, открыла ящик стола. Распечатка лежала там, где она её оставила. Марина достала её, развернула. «Это немного», написанное Серёжиной рукой, было подчёркнуто дважды.
Она взяла ручку и написала рядом: «Для кого?»
Потом положила распечатку на стол, на видное место, и стала резать хлеб для бутербродов.
Серёжа вышел через полчаса, заспанный, в трусах и футболке. Увидел распечатку. Прочитал. Посмотрел на Марину.
— Что это значит?
— Это значит, что десять тысяч в месяц для тебя немного. А для меня это весь мой свободный остаток. Весь. До копейки.
— Я же сказал, мы вместе будем отдавать.
— Серёж, за четыре года ты ни разу не вложился в общий бюджет. Я плачу коммуналку, еду, покупаю тебе сигареты, оплачиваю маме счета. Ты скажи мне честно: из каких денег ты собираешься «вместе»?
Он стоял босиком на линолеуме. Пятки были бледные, с сухой кожей на краях. Он не ответил. Просто стоял и молчал, и молчание его было не упрямое, а растерянное. Как у человека, который впервые увидел задачу, которую не может решить чужими руками.
Галина Петровна позвонила в воскресенье. На этот раз Марине.
— Мариночка, я последний раз спрашиваю. Ты берёшь кредит или нет?
Голос был ровный, без слёз, без просьбы. Ультиматум.
Марина стояла у окна в спальне. На подоконнике стоял кактус в маленьком горшке, единственное растение в квартире, которое ей удавалось не убить. Она провела пальцем по краю горшка. Глина была шершавая и прохладная.
— Галина Петровна, я вас уважаю. Вы вырастили Серёжу, вы сорок лет живёте в этой квартире, вы заслуживаете нормальный ремонт. Но я не буду брать кредит.
— Тогда я не знаю, зачем ты вообще в нашей семье.
Марина закрыла глаза. Открыла. Кактус стоял на месте. Солнце светило через стекло и грело ей руку.
— Я в вашей семье не для того, чтобы платить по счетам.
Тишина. Длинная, как коридор панельного дома.
— Ну смотри, — сказала Галина Петровна. И повесила трубку.
После этого звонка прошёл месяц. Потом ещё один.
Галина Петровна не звонила. Серёжа ездил к ней по субботам один, возвращался поздно, пахнущий борщом и сигаретами. Марине ничего не рассказывал.
В октябре Серёжа пришёл домой и сказал:
— Мама нашла мастера. Он берёт сто двадцать за работу. Материалы она сама купит, по частям.
— Откуда деньги?
— Она продала гараж. Тот, что от отца остался.
Марина кивнула. Гараж она видела один раз: кирпичный, маленький, с ржавыми воротами. Серёжа хранил там какие-то инструменты.
— Она на тебя обижена, — добавил он.
— Я знаю.
— Она говорит, что ты чужая.
Марина поставила чашку в раковину. Горячая вода потекла по пальцам.
— Может быть, Серёж. Но я свободная. И без кредита.
Он посмотрел на неё. В его глазах было что-то новое. Не злость, не обида. Может быть, уважение. А может, просто усталость от того, что впервые за четыре года кто-то в его жизни оказался твёрже его матери.
В ноябре Галина Петровна начала ремонт. Мастер оказался толковый, пенсионер-сантехник, который подрабатывал по знакомым. Он поменял трубы, снял старую плитку, положил новую. Ванну оставил прежнюю, но заменил слив и заделал стыки. Плесень вывел специальным составом.
Галина Петровна заплатила за всё сама. Частями, из пенсии и денег за гараж. Вышло не двести восемьдесят, а сто сорок семь тысяч. Почти вдвое меньше.
В декабре она позвонила Марине. Впервые за три месяца.
— Мариночка. Приходи, посмотри ванную.
Марина приехала в следующую субботу. Одна, без Серёжи. Поднялась на пятый этаж, отдышалась на площадке. Дверь была открыта.
Ванная была другой. Светлая плитка, белые швы, новый смеситель. Пахло силиконом и краской. На полке стояли шампунь и мыло, аккуратно, как в гостинице.
— Красиво, — сказала Марина.
— Мастер хороший попался.
Они стояли в тесной ванной, две женщины, и между ними было три месяца молчания, один непринятый кредит и целая жизнь, в которой слово «нет» стоит дороже любого ремонта.
— Чай будешь? — спросила Галина Петровна.
— Буду.
Они пошли на кухню. Свекровь достала ту же синюю чашку. Марина села на тот же стул.
— Я на тебя злилась, — сказала Галина Петровна, размешивая сахар.
— Я знаю.
— До сих пор немножко злюсь.
— Это нормально.
Галина Петровна отпила чай и поставила чашку. Ложечка звякнула о блюдце.
— Но ты была права. Двести восемьдесят тысяч. Это же грабёж. Первый мастер просто накручивал.
— Бывает.
— Я Нине Степановне рассказала, как вышло. Она говорит: повезло с невесткой.
Марина не ответила. Просто пила чай, и он был горячий, крепкий, с привкусом старого чайника и сахара, который Галина Петровна всегда клала полторы ложки, хотя Марина просила одну.
Вечером, дома, Серёжа спросил:
— Как мама?
— Нормально. Ванную показала.
— Красивая?
— Красивая.
Он помолчал.
— Марин.
— Что?
— Я тогда был неправ. Насчёт кредита. И насчёт «жадная».
Она повесила полотенце на кривой крючок. Крючок качнулся, но выдержал.
— Я знаю, Серёж.
— Почему ты не напомнила?
— Потому что некоторые вещи человек должен понять сам.
Он подошёл, остановился рядом. Не обнял, не взял за руку. Просто стоял.
— Ты на меня ещё злишься?
— Нет. Я не злюсь.
— А что тогда?
— Я жду.
— Чего?
— Когда ты начнёшь класть деньги на общий стол. Не мамин. Наш.
Он кивнул. Медленно, как человек, который наконец услышал то, что ему говорили давно, просто раньше он не хотел слушать.
Марина открыла кран, набрала воды в стакан. Вода была прозрачная, без рыжины. Осень кончилась, трубы промылись. Она выпила, поставила стакан на край раковины. Рядом лежала губка, рядом с губкой стояло мыло, рядом с мылом ничего.
Никакого кольца. Кольцо было на пальце. Там, где и должно быть. Пока.
