Нина Петровна как раз доставала из духовки шарлотку, когда хлопнула входная дверь и в коридоре раздался голос дочери:
— Мам, ну слава богу, ты дома. У меня к тебе разговор.
Лариса прошла на кухню не разуваясь, поставила сумку на табурет и сразу — без «здравствуй», без «как ты» — выложила:
— В общем, так. Садика до сентября не будет, место только с нового года дали. Я на работу выхожу через неделю. Будешь с Мишкой сидеть.
Не вопрос. Утверждение.
Нина Петровна поставила противень на плиту, сняла прихватки, аккуратно сложила их стопочкой. На всё про всё — секунд пять. За эти пять секунд она успела подумать, что шарлотка, кажется, чуть подгорела с краю, что соседка Галя придёт через двадцать минут и что ответить надо сразу, пока не съехала.
— Нет, Лариса. Не буду.
Дочь даже не сразу услышала. Достала телефон, что-то там листнула.
— Чего?
— Не буду с Мишей сидеть. Ищите няню или Сашину маму зовите.
Лариса подняла глаза. Медленно.
— Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно.
— Мам. Ты. На пенсии. Дома. Одна. Тебе что, делать нечего?
— Есть чего.
— И что же?
Нина Петровна взяла нож, разрезала шарлотку на восемь частей — ровных, как учила в своё время в заводской столовой. Положила два куска на тарелку.
— Жить.
Лариса просидела на кухне час сорок. Нина Петровна засекала — не специально, просто висели часы над холодильником, стрелка была прямо перед глазами.
За этот час сорок дочь прошла все стадии. Сначала был шок: «Ты не шутишь?». Потом торг: «Ну хотя бы три раза в неделю». Потом обида: «Я думала, ты бабушка нормальная». Потом — то, ради чего Нина Петровна, собственно, и приготовилась.
— Мам, я не узнаю тебя. Ты всегда была…
— Какая?
— Ну… мамой. Нормальной мамой. Ты же всё для нас делала. Ты помнишь, как ты на двух работах пахала, когда папа ушёл? Ты помнишь?
— Помню.
— А сейчас что? Ты — бабушка. У тебя внук. Единственный, между прочим. А ты — «жить». От кого ты это нахваталась вообще?
— Ни от кого. Сама додумалась.
Лариса замолчала. Смотрела на мать так, как смотрят на технику, которая сломалась впервые за двадцать лет — с недоумением и лёгким возмущением: ты не имеешь права ломаться, ты же всегда работала.
Звонок в дверь. Галя.
— Ты как раз к чаю, — сказала Нина Петровна. — Заходи.
Лариса встала. Схватила сумку.
— Я пошла. Ты подумай. Хорошо подумай. У тебя, между прочим, внук растёт. Без бабушки.
— У него есть бабушка. Я. Просто я не круглосуточная.
Дверь хлопнула так, что в серванте звякнули рюмки.
— Ой, — сказала Галя, заходя на кухню. — Это я не вовремя?
— Наоборот. Вовремя.
Галя и Нина Петровна дружили с девяносто четвёртого года. С того самого момента, как Нина с двумя детьми и чемоданом въехала в этот дом на Текстильщиков, а Галя — тогда ещё худая, ещё рыжая — принесла тарелку картошки с котлетами и сказала:
— На, поешь. Ты же с поезда.
Нина Петровна тогда заплакала. Первый раз за три месяца. С того дня, как муж собрал сумку и сказал: «Нин, я не могу так больше. Я нашёл другую».
Картошка была с укропом. Котлеты — с чесноком. Нина запомнила.
— Что дочка? — спросила Галя, разворачивая к себе блюдце.
— Мишку предложила посторожить. До сентября.
— А ты?
— Отказалась.
Галя поставила чашку. Посмотрела внимательно.
— Нин. Ты серьёзно?
— Галь, ну и ты туда же.
— Нет, я просто. Ты же Мишку любишь.
— Люблю. Я и Ларису люблю. И Костика. И тебя, между прочим, люблю. Это не значит, что я должна с ними со всеми сидеть круглосуточно.
Галя усмехнулась.
— Это Виктор Сергеевич на тебя так влияет?
— Это я сама на себя так влияю.
Виктор Сергеевич — это была отдельная история. Ему было шестьдесят четыре. Вдовец. Жил в соседнем доме, через сквер. Познакомились на майских — Нина Петровна выносила мусор, он тоже выносил, зацепились словом, потом ещё. Потом он пригласил её на выставку в краеведческий музей. Потом — в кафе на Первомайской. Потом, через два месяца, Нина Петровна впервые за восемнадцать лет услышала, как кто-то говорит ей по телефону «Спокойной ночи, Ниночка», и после этого отключается.
Она плакала. Тихо. В подушку. Не от горя — от чего-то другого, чему и слова подобрать не могла.
Лариса про Виктора Сергеевича знала. Один раз видела — столкнулись случайно в «Пятёрочке». Лариса посмотрела на него, потом на мать, фыркнула и сказала потом по телефону:
— Ну, мам, тебе виднее. Только смотри, квартиру не перепиши по дури.
Костик — сын — позвонил вечером.
— Мам, привет. Как ты?
— Нормально. А ты?
— Нормально. Слушай, мне Лариска звонила.
— Угу.
— Она там на тебя жалуется. Говорит, ты с Мишкой отказалась сидеть.
— Отказалась.
Пауза. Нина Петровна слышала, как на той стороне что-то щёлкает — Костик всегда щёлкал ручкой, когда думал. С детства.
— Ну и правильно, — сказал он.
Нина Петровна села на диван.
— В смысле?
— В прямом. Мам, ты уже своё отсидела. И на нас, и на бабке с дедом, и на тёте Вере тогда, помнишь? Короче. Я Ларке сказал, чтоб отстала.
— А она что?
— А она сказала, что я всегда был эгоистом и маму не любил. Я сказал, что я как раз маму люблю, поэтому и не тащу на неё своих детей. У меня, кстати, Сонька с Яркой спокойно в садике, и ничего.
— Костик.
— Что?
— Спасибо.
— Да ладно тебе. Ты лучше скажи — у тебя с этим дядей Виктором как? Серьёзно?
— Костик.
— Ну а что. Мать у меня одна.
Нина Петровна засмеялась. Впервые за день.
— Серьёзно. По-моему.
— Ну вот и хорошо. Живи. Если надо — подъеду, познакомишь. Только не с Ларкой вместе, а то она съест его за ужином.
Прошло дней десять. Лариса не звонила. Принципиально.
Нина Петровна по этому поводу даже как-то спокойно себя чувствовала — так, как когда в тишине сидишь после ремонта у соседей. Ушли, и ладно. Хоть выспишься.
Они с Виктором Сергеевичем съездили в Коломну. На электричке. Он взял с собой термос и бутерброды с варёной колбасой — старомодно, по-советски, и почему-то это Нину Петровну ужасно трогало. Они гуляли по кремлю, ели пастилу, сидели на лавочке.
— Нин, — сказал он вдруг. — А давай ты ко мне переедешь.
Нина Петровна поперхнулась пастилой.
— Витя, ты с ума сошёл.
— Ну что сразу сошёл. Не насовсем. Попробуем. У меня квартира большая, двушка. Пустая вторая комната.
— А моя?
— А твою — сдавай. Или так пусть стоит. Ты ж её не пропьёшь.
Она засмеялась. А потом вдруг подумала: а ведь можно. И от этой мысли у неё что-то внутри качнулось — как будто ребёнок пошевелился. Только ребёнок был свой. Давно забытый.
А потом Лариса позвонила.
Суббота. Одиннадцать утра. Нина Петровна только проснулась — сама, без будильника, — и пила кофе. Телефон завибрировал.
— Мам. Мы сейчас к тебе приедем. С Мишкой. Открой.
— Лариса. Мы не договаривались.
— Мам, я пять минут как в машине. Открой, я с ребёнком.
Отключилась.
Нина Петровна посмотрела на телефон. Потом на кофе. Потом снова на телефон. В голове у неё пронеслось: «Ну вот. Сейчас начнётся».
Через двадцать минут они были на пороге. Лариса — с сумкой, с пакетом пюрешек, с термосом. Мишка — четырёхлетний, в красной куртке, с игрушечным трактором в руке.
— Бабуля! — заорал Мишка и полез обниматься.
Нина Петровна обняла. Крепко. Прижала к себе эту родную макушку, пахнущую детским шампунем, и поверх головы внука посмотрела на дочь.
— Лариса. Что ты задумала?
— Мам, ничего. Просто. Нам с Сашкой надо съездить. По делам. На два часика. Ты с Мишкой посидишь?
— У меня планы.
— Какие планы? У тебя какие могут быть планы в субботу в одиннадцать утра?
Лариса уже снимала пальто. Вешала на крючок. Мишка пошёл в комнату — он знал, где у бабушки лежат машинки, в нижнем ящике комода.
— Лариса. Я сейчас уезжаю.
— Куда?
— Не важно.
— С этим своим?
— С Виктором Сергеевичем, да.
Лариса остановилась. Повернулась. Лицо у неё было такое, какое бывает у людей, когда им в автобусе наступают на ногу и ещё не извиняются.
— Мам. Ты издеваешься?
— Нет.
— Ты. Родного внука. Ради какого-то мужика. Которого ты знаешь три месяца.
— Четыре.
— Да хоть пять! Мам, ты себя слышишь вообще?
Нина Петровна почувствовала, как у неё начинают гореть щёки. Как в юности, когда ругалась с матерью.
— Лариса. Ты привезла ребёнка без предупреждения. Это — твоя проблема. Я предупреждала, что сидеть не буду.
— Ты — бабушка!
— Я — человек.
Миша вышел из комнаты. С трактором. Посмотрел на мать, на бабушку.
— Мама, вы ругаетесь?
— Нет, сыночек, — быстро сказала Лариса. — Мы разговариваем. Иди играй.
Миша не пошёл. Встал у косяка, прижался щекой.
— Лариса, — тихо сказала Нина Петровна. — Забирай ребёнка и уезжай. Пожалуйста. Я не хочу при нём.
— А я хочу при нём! — Лариса повысила голос. — Пусть видит, какая у него бабушка! Родной внук ей не нужен, потому что она дедушку себе нашла под старость лет! Это же анекдот, мама! Над тобой весь двор смеётся!
— Двор смеётся?
— Да! Галя твоя, между прочим, мне рассказала, как вы с этим Виктором в Коломну катались. Бутерброды с колбасой. В шестьдесят лет! Мам, ты на себя-то посмотри.
Вот это было неожиданно. Про Галю.
Нина Петровна сделала паузу. Мелкую, на секунду. Потом сказала — ровно, как по расписанию в поликлинике:
— Лариса. Во-первых, мне шестьдесят один. Во-вторых, Галя тебе ничего такого не рассказывала, потому что Галя — не сволочь. Ты сейчас врёшь, чтобы меня задеть. В-третьих. Ты сейчас забираешь Мишу, садишься в машину и уезжаешь. Я запираю дверь.
— Мама…
— Всё.
Лариса уехала. Мишка, уходя, обернулся, помахал трактором. Нина Петровна помахала в ответ. Закрыла дверь. Прислонилась к ней лбом.
В дверь тут же позвонили. Нина Петровна дёрнулась — подумала, вернулись, — но это была Галя.
— Нин, ты чего бледная такая? Я тут видела, Ларка твоя с Мишкой выбежала, злющая…
— Галь. Ты ей про Коломну рассказывала?
Галя вытаращила глаза.
— Я? Ларке? Да я её год не видела. С её дня рождения.
— Точно?
— Нин. Ты чего.
Нина Петровна села на банкетку. Руки у неё стали какие-то чужие.
— Ничего. Ничего, Галь. Проходи.
Лариса позвонила в тот же день. Вечером. В десять.
— Мама. Я подумала. Я была резкая. Извини.
— Угу.
— Но ты меня пойми. Я устала. Саша работает сутками. Я с ребёнком одна. Я надеялась на тебя.
— Надеяться и требовать — разное, Лариса.
— Мам, я и не требовала…
— Требовала. Ты два раза привозила Мишу без спроса. Ты мне сказала, что я обязана. Ты врала про Галю, чтобы я почувствовала себя дурой. Это — требование. С шантажом.
Пауза. Длинная.
— Мам. Ну давай без терминов, а?
— Давай. Тогда коротко. Я больше не твоя няня. И не твой резерв. Я — мать, бабушка, человек. В таком порядке. Понадоблюсь — звони. Предупреждай заранее. Если смогу — помогу. Если не смогу — скажу «нет», и это — нормальный ответ.
— Заранее, мама? Как к врачу?
— Как к взрослому человеку, у которого есть своя жизнь.
Лариса хмыкнула.
— Жизнь у неё. Ну-ну. Поглядим, как ты запоёшь, когда с этим своим Витей не срастётся. Прибежишь тогда ко мне с Мишкой нянчиться.
— Не прибегу.
— Почему это?
— Потому что если с Витей не срастётся — я буду горевать. А не бежать к тебе выпрашивать внимание через внука. Это, знаешь, разные вещи.
После этого разговора Нина Петровна долго сидела на кухне. Не плакала. Не ела. Просто сидела.
Она думала про то, как в девяносто пятом работала на двух работах — днём бухгалтером в ЖЭКе, вечером мыла полы в частном садике, чтобы Лариса туда бесплатно ходила. Как в двухтысячном отдала Ларисе все сбережения на свадьбу, а свадьба через полтора года распалась, потому что первый муж Ларисы пил. Как сидела с Мишкой первые полгода, пока Лариса «приходила в себя» после родов — а Нине Петровне тогда было пятьдесят семь, и она сама еле ходила после операции на коленке, но терпела, потому что — мама.
И как Костик — тот самый Костик, которого она растила точно так же, в той же квартире, на те же деньги, — вырос и уехал в Калугу. Сам. Без помощи. Женился, родил двоих, купил в ипотеку двушку. Ни разу ничего не попросил. Звонит по воскресеньям.
В чём разница? Нина Петровна думала. Долго. И пришла к простому: она Ларису баловала. Из чувства вины. Перед собой, перед мужем, которого не удержала, перед жизнью, которая не сложилась. А Костика — не успевала баловать. Он рос сам. И вырос — человеком.
Это, выходит, её вина. Что Лариса такая.
Нина Петровна налила себе чаю. Села на диван. Посмотрела на телефон.
Там было сообщение от Виктора Сергеевича: «Ниночка, поздно не сплю. Если что — звоните. В любом часу».
Она позвонила.
Прошёл месяц.
Лариса не звонила. Ни разу.
Костик звонил — как обычно, по воскресеньям. Рассказывал про дачу, про Соньку, которая пошла в первый класс, про Ярку, которая научилась кататься на велосипеде. Ни разу не спросил: «А как там Лариска?». Он вообще про Ларку давно не спрашивал. Как будто знал что-то такое, о чём не говорил.
Нина Петровна съездила с Виктором Сергеевичем в Суздаль. На четыре дня. Там в гостинице была печка, и Виктор Сергеевич сам её топил — смешно, неумело, дым шёл в комнату, а не в трубу. Нина Петровна смеялась. Он обижался. Потом они открывали форточку, выгоняли дым, и смеялись уже оба.
В последний день, когда собирали чемодан, Виктор Сергеевич сказал:
— Нин. Я серьёзно. Про двушку. Подумай.
— Я подумала.
— И?
— Давай попробуем. С осени.
А в июле случилось вот что.
Лариса написала. Сообщение. В час ночи.
«Мама. Саша ушёл. Я не знаю что делать. Прости меня».
Нина Петровна прочитала. Один раз. Второй. Посмотрела на дату — не розыгрыш ли, не ошибка ли, — но нет, всё правильно, среда, одиннадцатое число, час ноль шесть.
Она набрала номер. Лариса подняла сразу.
Там ничего нельзя было разобрать сначала. Только — как рыдает дочь. Так, как в детстве, когда разбила коленку. Нина Петровна слушала и чувствовала, как у неё самой что-то обрывается внутри — то самое, материнское, что никуда не девается, хоть ты и сто раз сказала «нет».
— Лара. Лара, тише. Расскажи.
Лариса рассказала. Коротко, сбивчиво. Саша нашёл другую. Ушёл. Забрал вещи. Сказал, что любит, но — «так больше не может».
Нина Петровна слушала. И слышала в этом «так больше не может» что-то страшно знакомое. Из девяносто четвёртого. Из собственной жизни.
— Лара. Где Мишка?
— Спит.
— Ты где?
— Дома. На кухне.
— Завтра приезжай ко мне. Утром. С Мишкой. Ночуйте у меня. Сколько надо — столько и ночуйте.
Лариса опять заплакала.
— Мам. А ты же сказала…
— Я сказала — няней не буду. А это — другое. Это — беда. Приезжай.
Они жили у Нины Петровны две недели. Лариса ночами плакала, днём ходила как потерянная. Мишка лез к бабушке на колени, просил сказку про колобка — опять, опять, опять, одну и ту же, — и Нина Петровна рассказывала.
Виктор Сергеевич приходил раз в три дня. Сидел на кухне. Не лез. Один раз починил Мишкин трактор — у того отвалилось колесо. Мишка потом ходил за ним как утёнок.
Однажды вечером, когда Мишка уснул, Лариса села к матери на диван. Впервые за долгое время — близко, плечом к плечу.
— Мам.
— М.
— Я тогда. С Мишкой. Я, наверное, была. Ну. Не очень.
— Не очень, да.
— Ты не обиделась?
Нина Петровна помолчала. Подумала.
— Обиделась. Но — прошло.
— Прошло?
— Лара. Я тебя люблю. Всегда. Это не обсуждается. Но — няней твоей круглосуточной я быть не буду. Даже сейчас. Помогу — да. Пересижу с Мишкой в беду — да. Но моя жизнь — это моя жизнь. Ты — взрослая. У меня в твои годы двое детей было, и мать у меня парализованная лежала. И я справлялась.
Лариса кивнула. Молча.
— Ты в меня и в Витю не лезь. Это — моё.
— Хорошо.
— И Галю не трогай. Она — мой друг. Не мой агент.
— Прости.
Нина Петровна положила руку дочери на голову. Как в детстве. Погладила.
— Лара. Ты знаешь. Я столько лет — всё для вас. И — вот это «всё для вас» — я вас и испортила этим. Не тебя одну. Я сама себя испортила. Жила — как будто меня нет. Как будто я — функция. А я оказалась. Человек.
Лариса подняла глаза.
— Мам. А поздно не?
— Поздно — это когда в гробу. А пока не в гробу — не поздно.
В сентябре Лариса устроила Мишку в частный сад. Дорого, но — с её зарплаты и алиментов от Саши — хватало. Сама она вышла на работу. Через полгода похудела, подстриглась, записалась в бассейн. Про Сашу больше не плакала. Про Виктора Сергеевича — тоже перестала говорить с ухмылкой. Один раз даже спросила:
— Мам. А он тебе руку и сердце предложил?
— Руку — нет. Сердце — и так моё.
— Мам. Ну ты как напишешь.
— А я и пишу. Стихи, между прочим. Начала. Вот, в блокнот.
— Ты?! Стихи?!
— А что. У меня в школе по литературе пятёрка была.
Они обе засмеялись.
Нина Петровна переехала к Виктору Сергеевичу в конце сентября. Свою квартиру не сдала — оставила Ларисе с Мишкой, пока та не встанет на ноги после развода. Сама взяла чемодан, кота Мурзика, коробку с документами и фотоальбом.
Перед уходом она зашла на кухню. В ту самую, где больше двадцати лет резала шарлотку, варила макароны, отпаивала всех подряд чаем. Постояла. Провела ладонью по клеёнке на столе — старой, с выцветшими ромашками.
Потом взяла коробку. Подхватила переноску с Мурзиком. И пошла к двери.
В коридоре она остановилась. Посмотрела на крючок для ключей — пустой, её ключи уже лежали в кармане. Повесила на этот крючок запасной комплект. Для Ларисы.
На столике оставила записку: «Лара, в холодильнике еда. Мурзик со мной. Позвоню вечером. Мама».
Потом надела туфли. Завязала платок. Вышла на лестничную клетку и повернула ключом замок.
