Геннадий был уверен, что квартира принадлежит ему. Тридцать лет он так думал. А потом пришло письмо из банка, и выяснилось, что залог оформить невозможно.
Конверт лежал на тумбочке в прихожей, прислонённый к зеркалу. Геннадий увидел его, когда снимал ботинки, и сначала не обратил внимания. Мало ли что приходит.
Он повесил куртку, прошёл на кухню, налил воды из фильтра. Выпил стоя, глядя в окно на двор. Октябрь выжал из деревьев последнее, и теперь ветки торчали голые, как провода. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда.
Только потом он вернулся в прихожую и взял конверт. Обратный адрес: «ПромИнвестБанк». Внутри два листа. Он прочитал первый, перевернул, прочитал второй. Потом сел прямо на обувную полку, потому что ноги вдруг стали мягкими, будто из них вынули кости.
Историю эту нужно начинать не с конверта. И даже не с кредита. Начинать нужно с Зои.
Зоя Павловна, пятьдесят три года, рост метр шестьдесят два, короткая стрижка с проседью, которую она красила раз в месяц в каштановый. Левая бровь чуть выше правой, отчего лицо всегда выглядело немного удивлённым. Она работала в поликлинике на Ферганской, в регистратуре, и за двадцать восемь лет ни разу не повысила голос на пациента. На мужа повышала. На пациентов нет.
Геннадий Сергеевич, пятьдесят пять. Широкие плечи, но сутулые, как у человека, который всю жизнь склонялся над чем-то. Он и склонялся. Сначала над станком на заводе, потом над прилавком на строительном рынке, потом над рулём газели. Руки у него были большие, с короткими пальцами, и он постоянно крутил в них что-нибудь: ручку, зажигалку, крышку от бутылки.
Они поженились в девяносто четвёртом. Квартиру дала Зоина бабушка, Антонина Фёдоровна. Двушка на первом этаже, окна во двор, потолки два семьдесят. Бабушка умерла в девяносто шестом, квартира перешла Зое по наследству. Геннадий тогда помог с похоронами, взял на себя поминки, и Зоя подумала: вот, значит, с этим человеком можно.
И тридцать лет она так думала. С перерывами.
Про кредит Геннадий задумался в августе. У него была идея. Не первая и, как выяснится, не лучшая.
— Зой, я тут посчитал, — сказал он вечером, когда она резала огурцы для салата. Нож стучал по доске ровно, как метроном.
— Что посчитал?
— Если взять два с половиной миллиона под залог квартиры, можно купить газель-фургон, новую, не убитую. И маршрут у Витьки Сёмина перекупить. Он продаёт, потому что спина, грыжа у него.
— Два с половиной миллиона, — повторила Зоя. Не спросила. Повторила.
— Да. Под одиннадцать процентов. Я узнавал.
Она положила нож. Вытерла руки полотенцем. Полотенце было белое с красными маками, и один мак как раз попал ей под большой палец.
— Гена, мы это уже проходили.
— Когда?
— В двенадцатом году. Ты хотел ларёк на Каширке. В пятнадцатом. Ты хотел долю в шиномонтаже.
— И что? Я же не взял тогда.
— Потому что я не дала.
Он покрутил в пальцах зажигалку. Три щелчка подряд, огонь не зажёг.
— Зой, мне пятьдесят пять. Я на газели чужой езжу. Чужой газели. Чужие заказы. Чужой маршрут. Мне осталось десять лет до того, как колени скажут «хватит». И что тогда? Пенсия?
Она не ответила. Включила воду, стала мыть помидоры. Вода шумела, и в этом шуме можно было спрятаться.
Он пошёл в банк без неё. Первого сентября, в понедельник. Надел чистую рубашку, синюю, которую Зоя купила ему на день рождения. Побрился. Даже ботинки протёр.
Менеджера звали Алиса. Молодая, лет двадцать семь, с тонкими запястьями и привычкой поправлять очки мизинцем.
— Геннадий Сергеевич, для залогового кредита нам нужны документы на объект. Выписка из ЕГРН, правоустанавливающие.
— У меня всё есть.
Он достал папку. Зелёную, пластиковую. Внутри лежали бумаги, которые он хранил в верхнем ящике комода с незапамятных времён. Свидетельство о праве собственности, старое, ещё розовое. Договор. Копия.
Алиса взяла папку, пролистала, нахмурилась.
— Это свидетельство девяносто шестого года. Мне нужна актуальная выписка из ЕГРН. Закажите через Госуслуги или в МФЦ.
— А этого недостаточно?
— Нет. Нам нужно подтверждение, что вы собственник на текущую дату.
Он кивнул. Забрал папку. Вышел.
Заказал выписку в тот же день. Через Госуслуги, как она сказала. Дочка Лена помогла, по телефону объяснила, на какие кнопки нажимать. Ему было неловко, что он не умеет сам, но Лена не смеялась. Она вообще редко смеялась в последнее время, и это его тревожило, но не настолько, чтобы спросить.
Выписка пришла через четыре рабочих дня. Он открыл её на телефоне, в автобусе, по дороге на склад. Экран маленький, буквы мелкие. Он увеличил.
Собственник: Зоя Павловна Ершова.
Он прочитал ещё раз. И ещё.
Зоя Павловна Ершова. Не Геннадий Сергеевич Ершов. Не «совместная собственность». Не «долевая». Просто Зоя.
Автобус качнуло на повороте, и телефон чуть не выпал. Он сжал его обеими руками, как будто это было что-то живое, что могло убежать.
Ершова.
Тридцать лет он жил в этой квартире. Клеил обои. Менял трубы. Ставил пластиковые окна, когда деревянные сгнили. Вкрутил каждый шуруп в каждый карниз. Перестелил линолеум на кухне дважды: первый раз в двухтысячном, второй в двенадцатом. Он помнил, как нёс ванну на четвёртый этаж, потому что в подъезде не работал лифт. Чугунную. Восемьдесят килограммов. Витька Сёмин помогал, и они оба потом сидели на ступеньках и не могли встать.
И всё это время квартира была не его.
Он не поехал на склад. Позвонил Михалычу, сказал, что заболел. Михалыч хмыкнул, но не стал уточнять. Геннадий вышел на какой-то остановке, непонятно на какой, и пошёл пешком.
Шёл долго. Мимо гаражей, мимо школы с жёлтым забором, мимо магазина «Пятёрочка», где Зоя покупала кефир по акции. Мысли не складывались в предложения. Они были как куски чего-то тяжёлого, которые он пытался поднять и не мог.
Когда квартира стала только её? Почему он не знал? Почему она не сказала?
Нет. Не так. Почему он был уверен, что квартира его тоже?
Он остановился у ларька с шаурмой, купил бутылку воды. Крышка не откручивалась, пальцы соскальзывали. Он сжал сильнее, и пластик хрустнул.
Вспомнил. В девяносто шестом, когда бабушка умерла, они ходили к нотариусу. Зоя ходила. Он ждал в коридоре. Нотариус была полная женщина в фиолетовой кофте, и от неё пахло ландышем. Это он помнил. А вот что подписывала Зоя, нет.
Он никогда не спрашивал. Ему казалось: раз они женаты, раз живут вместе, значит, всё общее. Квартира, мебель, долги, жизнь.
Вода была тёплая и невкусная. Он допил до конца.
Домой пришёл в семь. Зоя была на кухне. Пахло жареной картошкой и луком, и этот запах, обычно уютный, сейчас казался чужим. Как будто он зашёл не в свою квартиру. Хотя она и была не его.
— Ты рано, — сказала Зоя, не оборачиваясь. Она стояла у плиты в домашнем халате, бордовом, с вытертыми локтями.
— Зоя.
— Что?
— Квартира.
Она повернулась. Лопатка в руке, на ней кусок картошки, подрумяненный.
— Что квартира?
— Она оформлена на тебя. Только на тебя.
Она не вздрогнула. Не побледнела. Просто повернулась обратно к плите и сняла сковородку с огня.
— Да.
— Давно?
— Всегда. Бабушка оставила мне. Мне, не нам.
— И ты тридцать лет молчала?
Зоя поставила сковородку на подставку. Деревянную, с выжженным рисунком: домик, ёлочка, солнышко. Лена выжигала в пятом классе.
— А ты тридцать лет не спрашивал.
Тишина. Где-то за стеной у соседей заиграла музыка, что-то из девяностых, Любэ или Лесоповал. Он не разобрал.
— Я думал, мы семья.
— Мы семья. Но квартира моя.
Он сел на табуретку. Та скрипнула. Она всегда скрипела, и он всё собирался подтянуть болт, но каждый раз забывал.
— Мне нужен кредит, Зоя.
— Я знаю. Но не под квартиру.
Он не спал в ту ночь. Лежал на своей стороне кровати, на левой, как все тридцать лет. Зоя дышала ровно. Или делала вид.
В темноте потолок выглядел ниже, чем при свете. Трещина от люстры к углу, которую он заделывал шпаклёвкой в прошлом году, снова проступила. Как ни замазывай.
Он думал не о деньгах. Деньги, газель, маршрут Витьки Сёмина отступили куда-то, как шум за окном, который слышишь, но не замечаешь. Он думал о другом.
Тридцать лет. Каждое утро он вставал в этой квартире, шёл в ванную мимо вешалки с его курткой и её пальто, мимо зеркала, в котором отражались они оба. Он платил за свет. За воду. За газ. Когда потёк стояк, он вызывал сантехника и стоял рядом, пока тот работал, потому что иначе сантехник халтурил. Когда обсыпалась штукатурка в коридоре, он сам замешал раствор и выровнял стену.
И всё это время. Каждый день. Он был гостем?
Нет. Хуже. Он был человеком, который не знал, где стоит.
Перевернулся на бок. Подушка пахла стиральным порошком, тем самым, который Зоя покупала оптом на Wildberries. Привычный запах. Свой.
Но что значит «свой», если стены не твои?
Утром он пил чай молча. Зоя тоже молчала. Но это было другое молчание. Не то привычное, утреннее, когда оба ещё не проснулись толком. Это было молчание двух людей, которые сказали друг другу больше, чем хотели, и теперь не знали, как отмотать назад.
Зоя намазала ему хлеб маслом и положила на тарелку. Привычка. Двадцать лет она так делала: масло до края, но не за край. Он посмотрел на хлеб и подумал, что даже этот жест можно прочитать иначе. Хозяйка кормит гостя.
— Перестань, — сказала она, не глядя.
— Что?
— Думать то, что ты думаешь. Я по лицу вижу.
Он откусил хлеб. Прожевал.
— А что я думаю?
— Что я тебя обманула.
— А ты?
— Нет.
Она села напротив. Обхватила кружку обеими руками. Кружка была белая, с трещиной на ручке, которую он заклеил суперклеем два года назад.
— Гена, когда бабушка умерла, мне было двадцать шесть. Мы с тобой два года как поженились. Ты работал на рынке, приходил пьяный через раз.
— Не через раз.
— Через два из трёх.
Он промолчал. Потому что это было правдой.
— Я пошла к нотариусу одна. Оформила наследство на себя. Ты не спросил. Я не стала объяснять.
— Почему?
— Потому что я не знала, проснёшься ли ты завтра трезвым. И останешься ли через год.
Она говорила тихо, как всегда. Без надрыва, без дрожи. Как будто рассказывала, что было на обед. Но пальцы сжимали кружку так, что костяшки побелели.
В тот день он не поехал на работу. Позвонил Михалычу во второй раз.
— Ершов, ты что, помираешь?
— Нет. Завтра выйду.
Положил трубку. Сел на диван в комнате. Диван был старый, с продавленным правым углом, в который он садился каждый вечер последние пятнадцать лет. Пружина слева торчала, и он подкладывал подушку, чтобы не чувствовать.
Достал телефон. Набрал Лену.
— Пап? Что случилось?
— Лен, ты знала, что квартира оформлена на маму?
— Ну да. Знала.
Пауза. Во дворе залаяла собака. Громко, надрывно, как будто её привязали и забыли.
— Откуда?
— Мама сказала. Давно. Лет пять назад. Когда я замуж выходила, она сказала: квартира моя, если что, тебе останется. А папе я объясню.
Он прислонил голову к спинке дивана. Обивка была шершавая, немного колючая.
— И не объяснила.
— Видимо, нет.
— А ты почему не сказала?
— Пап, это не моё дело. Это между вами.
Она говорила мягко, но с той особенной интонацией, которую он научился узнавать: Лена не хотела быть виноватой и ставила между собой и ситуацией невидимую стену. Она делала так с детства. Когда они с Зоей ругались, Лена уходила в свою комнату и закрывала дверь. Не хлопала. Просто закрывала.
— Ладно, — сказал он.
— Пап.
— Что?
— Не делай глупостей.
Он хмыкнул. Что именно она имела в виду, он не понял. Но пообещал.
Три дня они жили как обычно. Он уезжал на работу, она уходила в поликлинику. Вечером ужинали. Но между ними стояло что-то, чего раньше не было. Не стена. Стена была бы понятнее. Это было как стекло: всё видно, но не дотронуться.
Он ловил себя на том, что смотрит на вещи в квартире иначе. Вот шкаф в прихожей. Они покупали его вместе, в две тысячи третьем, на строительной ярмарке. Он нёс его до машины, а Зоя держала двери. Шкаф стоит в её квартире. А если он уйдёт? Шкаф что, останется?
Вот люстра. Он сам вешал, сам подключал. Провода были старые, советские, алюминиевые, и он ругался, потому что они ломались при каждом изгибе. Люстра её.
Вот плинтус, который он прибивал в июле, когда было плюс тридцать четыре, и пот капал с носа на паркет.
Он стал замечать, что квартира полна его усилий, но юридически все эти усилия ничего не стоят. Плинтус не даёт прав. Шпаклёвка не даёт доли. Это было как строить дом на чужой земле: дом твой, а земля нет, и в любой момент тебе могут сказать «убирайся».
Зоя не говорила «убирайся». Но он теперь знал, что она может.
На четвёртый день он заехал к Витьке Сёмину. Тот жил в Люберцах, в однушке на девятом этаже с видом на промзону. Спина у Витьки действительно была плохая, он открыл дверь, согнувшись, и пошёл обратно к дивану маленькими шагами, как старик.
— Садись. Чай будешь?
— Буду.
Витька включил чайник, достал две кружки. На одной был нарисован кот, на другой надпись «Лучший водитель». Геннадий получил «Лучшего водителя».
— Витёк, я тут с кредитом залетел.
— Не дали?
— Не в том дело. Квартира, оказывается, не моя.
— Как не твоя?
— На жену оформлена. Всегда была на ней. А я не знал.
Витька присвистнул. Потом потёр поясницу, поморщился.
— Гена, ты серьёзно? Тридцать лет жил и не знал?
— Не знал.
— А свидетельство? Ты же говорил, у тебя в комоде лежит.
— Лежит. Зоино. Я думал, на нас обоих.
— Ты читал его?
— Нет.
Витька смотрел на него несколько секунд, потом покачал головой.
— Гена, ты вообще когда-нибудь документы свои читаешь?
— А зачем? Мы семья.
— Семья, — повторил Витька. Не вопрос и не утверждение. Просто слово, повисшее в воздухе, как пар над чайником.
Они пили чай молча. За окном гудела промзона. Витька иногда морщился, когда неловко поворачивался, и тогда звук у него вырывался: тихий, сквозь зубы, будто воздух выходит из проколотого мяча.
— Слушай, — сказал Витька. — А ты вот подумай. Она ведь могла тебе вообще не говорить. Ты бы так и не узнал, если бы не полез в этот кредит.
— Ну да.
— И что это значит?
— Что?
— Что ей это было не важно. Ну, кому квартира принадлежит. Она с тобой жила. Жила и жила. Не размахивала бумажкой.
— Но и не сказала.
— А ты не спросил. Кто виноватее: кто молчал или кто не спрашивал?
Геннадий покрутил в руках кружку с котом. Кот был рыжий, улыбался. Глупая кружка.
Вечером того же дня он сидел в машине на парковке у дома и не мог заставить себя подняться. Двигатель остыл, стёкла начали запотевать. Он протёр лобовое рукавом, и сквозь влажное стекло увидел окна их квартиры. Её квартиры. Горел свет на кухне. Зоя там.
Он попытался вспомнить, когда в последний раз говорил ей что-то, не связанное с бытом. Не «выключи свет», не «хлеб кончился», не «Лена звонила». Что-то человеческое. Тёплое.
Не вспомнил.
А Зоя? Когда она в последний раз просила его о чём-то? Не передать соль, а по-настоящему просила. Чтобы он побыл рядом. Чтобы послушал. Чтобы обнял.
Тоже не вспомнил. И от этого стало холоднее, чем от остывшего двигателя.
Он вытащил телефон. Открыл калькулятор. Два с половиной миллиона. Одиннадцать процентов. Семь лет. Ежемесячный платёж сорок две тысячи с копейками. Его зарплата: шестьдесят. Зоина: тридцать восемь. Итого девяносто восемь. Минус коммуналка, минус еда, минус Ленина ипотека, в которую они скидывались по десять тысяч.
Оставалось впритык. На газель хватило бы, но жить пришлось бы в обрез. А если сломается что-то? А если заказов не будет?
Впервые за месяц он подумал не «как взять кредит», а «зачем».
В субботу Зоя мыла окна. Она делала это дважды в год: в апреле и в октябре. Геннадий обычно помогал снимать москитные сетки, а потом уходил к телевизору. Но в эту субботу он остался.
Она стояла на табуретке, той самой, скрипучей. Тянулась к верхнему углу рамы. Халат задрался, и он увидел её колени. Острые, как в молодости, с маленьким шрамом на левом. Она упала с велосипеда в девяносто третьем, до свадьбы. Он тогда дул на ссадину, и она смеялась, и говорила, что он дует не туда.
— Держи, — сказал он и протянул руку, чтобы она опёрлась.
— Сама справлюсь.
— Я знаю. Но держи.
Она посмотрела на него сверху вниз. С табуретки она была выше, и это было непривычно. Обычно он смотрел на неё чуть вниз, потому что она доставала ему до плеча.
— Ты чего?
— Ничего. Помогаю.
Она помолчала. Потом взяла его руку. Пальцы у неё были влажные от тряпки, прохладные. Она держалась секунду, не больше, и спустилась.
— Спасибо.
Это было первое нормальное слово между ними за неделю.
В воскресенье он вышел во двор утром. Было холодно, градусов пять, и он надел ту самую синюю рубашку под куртку. Не специально, просто она висела ближе всех.
Во дворе сидел Фёдор Ильич с третьего этажа, семьдесят два года, бывший инженер, теперь пенсионер и эксперт по всему. Он курил на лавочке и читал газету. Настоящую, бумажную. Геннадий не видел бумажных газет уже лет семь.
— Сядь, — сказал Фёдор Ильич, не отрываясь от страницы.
Геннадий сел. Лавочка была мокрая от росы, но ему было всё равно.
— Ильич, ты женат был?
— Был. Сорок шесть лет.
— Квартира на кого была?
— На неё. На Риту. Она получила от завода.
— И тебя это не напрягало?
— Нет.
— Почему?
— Потому что квартира не главное. Главное, кто в ней утром варит тебе кофе.
Фёдор Ильич перевернул страницу. На газете было пятно от кофе, коричневое, неровное. Похоже на карту какой-то маленькой страны.
— Моя Рита три года назад умерла. Квартира теперь моя. Толку-то.
Он затушил сигарету, аккуратно, о край урны, и пошёл к подъезду. Спина прямая, шаг медленный. Геннадий смотрел ему вслед и думал, что Фёдор Ильич, наверное, прав. Но это было слишком простое «прав», чтобы принять его вот так, на мокрой лавочке, за пять минут.
В понедельник он поехал в банк. Не за кредитом. За конвертом.
Алиса была на месте. Поправила очки мизинцем, узнала его.
— Геннадий Сергеевич? Вы принесли выписку?
— Нет. Я забираю заявку.
— Отзываете?
— Да.
Она кивнула, нашла что-то в компьютере, распечатала лист. Он подписал.
— Вы передумали?
— Передумал.
— Бывает.
Он вышел на улицу. Было пасмурно, но не холодно. Ветер дул в спину, как будто подталкивал. Но он не знал, куда именно.
Вечером он пришёл домой раньше Зои. Это случалось редко, и он не знал, что делать с пустой квартирой. Походил по комнатам. Потрогал обои в коридоре, те самые, которые клеил в восемнадцатом году. Уже начали отходить у потолка, маленький пузырь в правом углу.
Открыл комод. Верхний ящик. Зелёная папка лежала на месте. Он достал её, сел за стол на кухне и стал читать.
Свидетельство о праве на наследство по закону. Наследодатель: Антонина Фёдоровна Крылова. Наследник: Зоя Павловна Ершова. Объект: квартира по адресу…
Всё было написано чёрным по белому. Тридцать лет. Мог прочитать в любой день.
Он положил папку обратно. Закрыл ящик. И сел ждать.
Зоя пришла в семь. Он слышал, как она снимает сапоги, как ставит сумку на полку, как идёт в ванную мыть руки. Потом шаги на кухню.
— Ты уже дома?
— Да.
Она посмотрела на стол. На столе ничего не было, кроме подставки с ножами и солонки. Той самой солонки, белой, с синим узором. Зоя купила её на барахолке лет двенадцать назад, и он тогда сказал, что она уродливая. Солонка осталась.
— Зоя.
— Что?
— Я отозвал заявку на кредит.
Она села. Медленно, как будто проверяла, выдержит ли стул.
— Правда?
— Да. Сегодня.
— Почему?
Он хотел сказать: «Потому что квартира не моя». Или: «Потому что ты права». Или даже: «Потому что Фёдор Ильич с третьего этажа остался один, и кофе ему варить некому».
Но сказал другое.
— Потому что я тридцать лет не читал документы. И ещё кое-что не читал.
— Что?
— Тебя.
Она не ответила. Встала, подошла к плите, включила конфорку. Поставила чайник. Привычные движения, отработанные тысячами повторений. Но рука, которой она повернула ручку, чуть дрожала.
— Гена.
— Что?
— Я не прятала от тебя документы. Они всегда лежали в комоде.
— Я знаю.
— И я не собиралась тебя выгонять. Никогда.
— Я знаю.
— Тогда зачем ты так на меня смотришь?
Он не знал, как он на неё смотрит. Но, видимо, как-то не так, раз она заметила.
— Зой, я не злюсь. Я просто. Не понимаю, кто я в этой квартире.
Чайник начал шуметь. Тихо, сначала. Потом громче.
— Ты мой муж, — сказала она. — Ты тот, кто чинит всё, что ломается. Кто носит ванну на четвёртый этаж. Кто каждое утро забывает выключить свет в туалете.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ, который у меня есть.
Прошла неделя. Потом ещё одна. Геннадий ездил на работу, возил грузы, разговаривал с Михалычем про запчасти и про то, что зима будет ранняя. Зоя ходила в поликлинику, выдавала карточки, записывала на приём. По вечерам они ужинали.
Но что-то сдвинулось. Не между ними. Внутри него.
Он стал замечать вещи, которых раньше не видел. Как Зоя по утрам заправляет его сторону кровати, хотя он ни разу не просил. Как она кладёт его тапочки ближе к двери, чтобы он не искал. Как покупает тот самый хлеб, бородинский, который он любит, хотя сама его не ест.
Это были маленькие вещи. Незаметные. Как плинтус, который прибиваешь и забываешь. Но плинтус держит пол. А эти мелочи держали что-то большее.
В ноябре Витька Сёмин продал свой маршрут кому-то другому. Парню из Подольска, лет тридцати, с новой газелью и молодой женой. Геннадий узнал от Михалыча и ничего не почувствовал. Ни злости, ни сожаления. Пустое место, где раньше была мечта.
Нет. Не мечта. План. А планы и мечты это разное. Мечта живёт внутри, план можно заменить.
Он заменил. В декабре записался на курсы механиков. Вечерние, три раза в неделю, в учебном центре на Автозаводской. Группа: двенадцать человек, половина младше его лет на двадцать. Преподаватель, Константин Борисович, пятьдесят восемь лет, бывший автомеханик с завода, говорил медленно, как будто каждое слово проверял на вес.
Зоя удивилась.
— Курсы?
— Да. Хочу сам ремонтировать. Не платить каждый раз.
— Ты же и так всё умеешь руками.
— Не всё. Двигатель не умею. Электрику не умею.
Она смотрела на него так, как будто увидела впервые. Или увидела заново. Бровь, левая, та, что выше, приподнялась ещё сильнее.
— Хорошо, — сказала она. И добавила: — Ужин будет ждать.
Это «ужин будет ждать» стоило больше, чем два с половиной миллиона.
Под Новый год Лена приехала с мужем. Артём, тридцать лет, тихий, длинный, с привычкой поправлять волосы, которые и так лежали ровно. Привезли торт и шампанское.
Сели за стол. Зоя наготовила: оливье, холодец, селёдка под шубой. Классика. Геннадий открыл шампанское, пена побежала по горлышку, и он подставил Зоину кружку. Белую, с трещиной на ручке.
— Пап, ты что, шампанское в кружку? — спросила Лена.
— Бокалы в серванте, мне лень доставать.
— Я достану, — сказал Артём и встал.
Зоя смотрела на мужа. Он ловил пену салфеткой и ругался шёпотом, потому что салфетка промокла насквозь. Обычный мужчина. Её муж. В её квартире.
Она протянула руку через стол и забрала у него мокрую салфетку.
— Дай. Ты только размазываешь.
— Я не размазываю. Я промокаю.
— Одно и то же.
Лена посмотрела на Артёма. Артём пожал плечами и стал расставлять бокалы.
За окном начался снег. Мелкий, частый, как будто кто-то тряс сито. Фонарь во дворе горел жёлтым, и снежинки в его свете казались золотыми.
Геннадий сел на своё место. Левая сторона стола, как всегда. Табуретка скрипнула.
— Надо болт подтянуть, — сказала Зоя.
— Надо, — согласился он.
И они оба знали, что он опять забудет. И она опять напомнит. И это будет продолжаться ещё тридцать лет, или двадцать, или сколько им отмерено.
В январе, разбирая ящик комода перед ремонтом, Зоя нашла ту зелёную папку. Достала, повертела в руках.
— Гена, иди сюда.
Он пришёл из ванной, с отвёрткой в руке. Чинил кран.
— Что?
Она протянула ему папку.
— Возьми. Прочитай. Наконец.
Он взял. Открыл. Прочитал. Всё то же, что в выписке: собственник Зоя Павловна Ершова.
— Прочитал?
— Да.
— Хорошо.
Она забрала папку и положила обратно в комод.
— Зой.
— Что?
— Если что-то случится. Ну, со мной. Квартиру Лене оставь.
— Что значит «если что-то случится»?
— Ничего не значит. Просто.
— Не говори глупости. Иди чини кран.
Он пошёл. Отвёртка лежала на краю раковины, рядом с тем местом, где три месяца назад лежал конверт из банка. Конверта давно не было. Отвёртка была.
Он взял её, подтянул гайку. Кран перестал капать. Первый раз за полгода в ванной стало тихо.
А из кухни пахло жареной картошкой. И это был запах дома. Не квартиры. Дома.
