Нина спохватилась, сняла кастрюлю с плиты. Донышко почернело, но вишня в середине ещё дышала — густая, тёмная, с той самой горчинкой от косточек, какую любил Володя с молодости. Ничего, верхний слой она аккуратно перельёт в графин, а остальное — в мусорное ведро. Никто и не заметит.
За окном догорал сентябрь. Завтра — тридцать пять лет. Коралловая свадьба. Смешное слово, будто из модного журнала, но Нине оно нравилось.
На столе уже стояли салатницы под плёнкой, в духовке доходила утка с яблоками, а в серванте ждал своего часа парадный сервиз — подарок свекрови, ещё из восемьдесят девятого. Нина переложила ложку в другую руку, поправила передник.
— Вов, рубашку голубую сам гладить будешь или мне оставить?
Из комнаты донеслось невнятное мычание. Нина улыбнулась. За тридцать пять лет она научилась расшифровывать эти звуки лучше любого переводчика. Сейчас «мычание» означало: «Отстань, я читаю новости».
Дети обещали приехать к полудню. Сын с невесткой и двумя пацанами — Мишкой и Тёмой. Дочка с мужем — из Твери, уже выехали. Нина представила, как завтра за большим столом все рассядутся, как Володя встанет с рюмкой и скажет свой традиционный тост — про то, что «Ниночка у меня железная женщина», — и у неё снова защиплет в носу, как щипало каждый год.
Телефон Володи коротко завибрировал. Потом ещё раз. Нина по привычке не обернулась — чужой телефон, чужое дело.
А потом услышала его голос. Тихий, сдавленный.
— Да… Да, я понял… Сейчас приеду.
Нина выключила плиту. Что-то в этом «сейчас приеду» ей не понравилось. Не слова даже — а интонация. Будто не жене он отвечал, не сыну. Будто оправдывался.
Володя вышел на кухню уже в куртке. Лицо серое.
— Нин, я отъеду. Ненадолго.
— Куда? Вов, ты чего? На тебе лица нет.
— Да там… товарищ. Машина заглохла, холодно. Я быстро.
— Какой товарищ? — Нина нахмурилась. — Подожди, я чаю налью, ты бледный весь.
— Не надо чаю! — он почти крикнул. И тут же стушевался. — Ниночка, я правда быстро. Часа через два буду.
Он сунул ноги в ботинки, путаясь в шнурках. Руки дрожали.
— Вов.
— А?
— Завтра тридцать пять лет. Ты помнишь?
— Помню, Нин. Я же быстро.
Дверь хлопнула.
Прошёл час. Потом второй. Потом третий.
Нина сняла утку — иначе пересохла бы. Поставила на подоконник остывать. Позвонила Володе — абонент не отвечает. Ещё раз — не отвечает. На четвёртый раз — «недоступен».
Она села за стол и стала смотреть на свои руки. Вены выступили — годы. Обручальное кольцо врезалось в палец, когда-то болталось, теперь не снять без мыла.
В дверь позвонили. Нина подскочила — Володя! Забыл ключи, балда!
На пороге стояла Валентина Сергеевна с третьего этажа. Соседка. Женщина въедливая, язык — как бритва, но не злая. Просто одинокая.
— Нин, ты извини, что без приглашения. Я по делу.
— Проходите, теть Валь. Я чай поставлю.
— Не надо чаю. — Соседка села на табуретку в прихожей, не разуваясь. Это было на неё совсем не похоже. — Нин. Я тебе одну вещь скажу, а ты меня потом хоть гони. Но молчать больше не могу.
У Нины внутри что-то оборвалось.
— Говорите.
— Я Владимира сегодня в «Пятёрочке» видела. На Садовой. Часа в два.
— Ну и что? Он за продуктами мог…
— Он не один был, Нин. С женщиной. И не первый раз я их вижу. И не второй. Я молчала, думала — может, родственница какая дальняя. А сегодня он ей пакеты до машины нёс. До её машины. И деньги доставал из банкомата, у меня за ним очередь стояла, — тысяч пятьдесят снял, не меньше. И ей передал. Я своими глазами.
Нина молчала. В ушах стоял звон.
— А женщина какая?
— Худенькая, мелкая. Лет пятидесяти. Крашеная блондинка. Плачет всё время — и в прошлый раз плакала, и в этот. А он её под локоток, под локоток… Нин, прости. У вас завтра праздник, а он…
Валентина Сергеевна замолчала. Нина сидела на полу в прихожей — не заметила, как сползла с табуретки.
— Спасибо, теть Валь. Идите. Я разберусь.
Соседка ушла. Нина заперла дверь и медленно, цепляясь за стену, пошла в комнату. Села на кровать. На ту самую, где они с Володей тридцать пять лет.
И вдруг вспомнила. Три месяца назад он снял со счёта двести тысяч — сказал, крышу на даче перекрывать. Крыша так и стояла нетронутая. Потом ещё сто пятьдесят — «на ремонт машины». Машина была в том же состоянии, что и полгода назад. И зарплату свою последние полгода он не приносил домой, как раньше, — всегда стал оставлять «на карточке для дел».
Каких дел, Володь? Каких?
Нина достала телефон и написала дочери: «Танюш, задержитесь. Папа приболел».
И заплакала. Первый раз за много лет. Тихо, без всхлипов.
Володя вернулся около одиннадцати. Вошёл — и сразу понял: что-то не так. Свет в коридоре не горит. Утка на подоконнике, салаты нетронутые. Нина сидит в зале, в темноте, в парадном платье. В том, в котором собиралась завтра быть.
— Нин?
— Садись, Володя. Поговорим.
Он сел. Руки положил на колени, как школьник.
— Как её зовут?
Он вздрогнул. Поднял глаза. И Нина увидела в этих глазах то, чего не видела никогда за тридцать пять лет: облегчение. Он хотел, чтоб она узнала. Он устал прятать.
— Лариса, — сказал он тихо. — Нина, ты послушай. Это не то, что ты думаешь. Это человек в беде. Помнишь, я тебе рассказывал — у меня на первом курсе была девушка, до тебя. Лара. Она мне написала три месяца назад. Случайно нашла в «Одноклассниках». У неё муж умер, квартиру забрали через суд родственники мужа, она осталась с долгами, работы нет, ей пятьдесят три. Кому она нужна. Ниночка. Она одна в мире. Совсем одна. Я не мог её бросить. Это же не по-человечески.
Нина слушала. Кивала даже.
— И сколько ты ей уже дал?
— Нин, давай не про деньги…
— Сколько, Володя?
— Тысяч четыреста. Может, пятьсот. Я считал, но сбился.
Пятьсот тысяч. Их отпускные. Их поездку на море, которую откладывали три года. Их запас «на чёрный день», который копили с Нининой бухгалтерской зарплаты, копейка к копейке.
— А я думала, ты крышу чинишь, — сказала Нина. И сама удивилась, что смогла усмехнуться.
— Нина, не начинай. Ты же сильная. Ты всё понимаешь. Ты — железная, а Ларка — она пропадёт одна. Она как ребёнок. Ей помощь нужна, а ты — ты справишься. Ты всегда справляешься.
Вот оно. Вот то самое слово.
Нина посмотрела на мужа. На человека, с которым прожила тридцать пять лет. С которым рожала детей, хоронила родителей, выплачивала ипотеку, красила заборы на даче, варила варенье, болела гриппом, ездила на море в плацкарте. И вдруг поняла — очень ясно, как будто в тёмной комнате включили свет: её «справлюсь» — это и есть причина, по которой он сейчас сидит тут и рассказывает ей про Ларку. Она слишком хорошо справлялась. Ему стало скучно быть рядом с той, которая не плачет.
— Володя. Завтра наша годовщина. Тридцать пять лет. Дети едут.
— Я завтра буду как штык. Я сейчас только к ней заеду ещё раз, у неё там с документами…
— Куда заедешь? Сейчас?
— Ну да. Я обещал. Она одна, боится.
— Володя. — Голос у Нины стал ровный, как линейка. — Если ты сейчас выйдешь за эту дверь — назад ты не войдёшь. Никогда. Я не шучу.
Он молчал. Долго. Потом встал.
— Нин. Ну пойми ты. Человек ждёт.
— Я тоже жду, Володя. Тридцать пять лет жду.
Он взял куртку. Натянул ботинки. Руки больше не дрожали — наоборот, двигались уверенно.
— Вернусь утром. Ты остынешь, поговорим.
— Я не остыну.
Дверь закрылась.
Нина ещё долго сидела в кресле. Потом встала. Пошла на кухню. Сняла плёнку с салатов. Достала из серванта парадный сервиз — свекровин. Расставила тарелки на шесть человек. Посредине поставила утку. Разлила кисель в хрустальные стаканы. Зажгла свечи.
Села за стол. Одна.
Посмотрела на всё это — и не почувствовала ничего. Ни злости, ни обиды, ни даже жалости к себе. Пусто.
Просидела так около часа. Свечи оплыли. Кисель в стаканах успокоился тёмной плёнкой.
А потом взяла телефон. Пролистала контакты. Нашла имя, которое не набирала лет пятнадцать. Ира. Ирка. Подруга с института, переехавшая в соседний город, — та самая, с которой в девяносто втором делили последнюю пачку сигарет на двоих и клялись, что никогда не выйдут замуж за козлов.
— Ир. Это Нина. Ты прости, что поздно…
— Нинка?! Ты откуда, господи, сколько лет… Нин, ты плачешь? Что случилось?
И Нина всё рассказала. Про утку, про Ларку, про пятьсот тысяч, про «ты сильная». Ира слушала, не перебивала. А когда Нина закончила, сказала просто:
— Так. Слушай меня. Я завтра в шесть утра сажусь в машину и еду к тебе. Поняла? Не смей ничего решать до моего приезда. И дверь ему не открывай, если вернётся. Пусть на коврике посидит, подумает о вечном.
— Ир…
— Что «Ир»? Тридцать лет прошло, я всё та же дура, ты всё та же дура. Будем вдвоём. Ты не одна.
Нина кивнула — в пустую трубку кивнула.
— Слышу. Спасибо.
Положила телефон. Задула свечи. Посмотрела на накрытый стол — и впервые за этот вечер увидела его иначе. Не как упрёк. А как стол, за которым завтра будут сидеть её дети, её внуки, её подруга. Без Володи.
Подошла к окну. Где-то там, в этой ночи, её муж утешал чужую женщину. Пусть утешает.
Нина сняла обручальное кольцо. Долго не снималось — вросло. Намылила палец — сошло. Положила кольцо в шкатулку, где лежали бабушкины серьги и первый Танюшин молочный зуб. Закрыла крышку.
И пошла стелить постель. Одной.
