Вера позвонила в офис мужа, чтобы узнать, когда он вернётся. Трубку взяла женщина, которая знала о Сергее больше, чем сама Вера. И после этого звонка всё изменилось.
Вера набрала номер в семь вечера. Ужин стоял на столе уже сорок минут, и макароны начали слипаться в тарелке, превращаясь в один тёплый ком. Она позвонила не потому, что волновалась. Просто хотела знать, разогревать или выбрасывать.
Трубку взяли после четвёртого гудка.
— Приёмная компании «ТехноЛайн», добрый вечер.
Голос был женский, молодой, с лёгкой хрипотцой, как будто человек весь день разговаривал и устал от собственных слов.
— Здравствуйте. Можно Сергея Ладыгина? Отдел логистики.
— Минутку.
Вера переложила телефон из правой руки в левую и вытерла ладонь о джинсы. На плите тихо булькал чайник, и этот звук заполнял кухню, как будто больше заполнять было нечем.
— Алло? Сергей Ладыгин сегодня ушёл в пять тридцать.
Вера посмотрела на часы. Без десяти семь. Полтора часа. От офиса до дома сорок минут на автобусе. Она это знала точно, потому что дважды ездила к нему на работу: один раз привозила забытый пропуск, второй раз, три года назад, они вместе шли домой пешком, и он купил ей мороженое у метро.
— Вы уверены?
— Абсолютно. Я сама видела, как он выходил. Мы в одном крыле работаем.
Пауза.
— А вы кто ему? Жена?
— Да.
— Понятно.
В этом «понятно» было что-то лишнее. Не сочувствие, не равнодушие. Что-то среднее. Как будто женщина на том конце провода знала то, чего не знала Вера, и прикидывала, стоит ли говорить.
— Спасибо, – сказала Вера и нажала отбой.
Она стояла у окна и смотрела на двор. Детская площадка внизу была пустой: слишком поздно для малышей, слишком рано для подростков. Качели покачивались сами по себе, и от этого зрелища ей стало не по себе, хотя она понимала, что это просто ветер.
Сергей пришёл в половине девятого. Она услышала, как он снимает ботинки в прихожей, как вешает куртку, как идёт в ванную мыть руки. Каждый звук был знакомым. За одиннадцать лет брака она выучила его вечерний маршрут наизусть: ботинки, куртка, ванная, кухня. Иногда, если день был тяжёлый, он заходил в комнату и минуту сидел на краю кровати, глядя в стену. Но сегодня он пришёл сразу на кухню.
— Привет. Извини, задержался. Шеф навалил отчёт, не мог уйти.
Он поцеловал её в макушку. Губы были холодные.
Вера не повернулась. Она мыла сковородку. Щётка скребла по тефлону с таким звуком, от которого сводило зубы, но она не останавливалась.
— Ужин на столе. Макароны, наверное, уже холодные.
— Ничего, разогрею.
Он открыл микроволновку. Поставил тарелку. Нажал кнопку. Тридцать секунд гудения заполнили кухню.
— Как день? – спросил он.
— Нормально.
Она закрыла кран. Повесила сковородку на крючок. Вытерла руки полотенцем, сложила его ровно, повесила на ручку духовки. Каждое движение было точным, как будто она репетировала.
— Вер, ты чего?
— Ничего.
Микроволновка пискнула. Он достал тарелку, сел за стол, взял вилку. Первый кусок макарон он подцепил, поднёс ко рту, и Вера подумала: вот сейчас он жуёт, а я стою и не знаю, где он был полтора часа. И он не знает, что я не знаю. И мы оба молчим, и это молчание имеет разную цену для каждого из нас.
— Я звонила тебе на работу, – сказала она.
Вилка остановилась на полпути.
— Зачем?
— Хотела узнать, когда ты приедешь. Чтобы макароны не остыли.
Она смотрела на его руку. Пальцы сжали вилку чуть крепче. Костяшки побелели. Всего на секунду, потом расслабились.
— И что?
— Мне сказали, ты ушёл в половине шестого.
Тишина. За стеной у соседей работал телевизор: какое-то ток-шоу, женщина кричала про справедливость, мужчина отвечал ей спокойным голосом. Вера подумала, что у соседей тоже всё непросто, раз они смотрят такие передачи на полной громкости в будний вечер.
Сергей положил вилку.
— Вер.
— Что?
— Я могу объяснить.
— Попробуй.
Он потёр переносицу. Жест, который она знала: он делал так, когда не хотел врать, но не знал, как сказать правду. Или когда выбирал, какую версию правды выдать.
— Я заезжал к маме.
Вера моргнула. Это было не то, что она ожидала.
— К Раисе Петровне?
— У меня одна мама, Вер.
— И зачем?
Он встал из-за стола, подошёл к окну, прислонился спиной к подоконнику. Руки скрестил на груди. Поза защитная. Вера это видела, но не стала об этом думать: она слишком устала от того, что всё время анализировала его позы, жесты, интонации. Одиннадцать лет такого анализа утомляют.
— У неё проблемы со здоровьем. Она просила не говорить тебе.
— Почему?
— Потому что ты начнёшь волноваться, а потом начнёшь помогать, а потом она будет чувствовать себя обузой. Ты же знаешь маму.
Вера знала его маму. Раиса Петровна, шестьдесят восемь лет, рост метр пятьдесят четыре, сухая, прямая, с короткой стрижкой, которую она красила в каштановый цвет раз в месяц строго по расписанию. Женщина, которая ни разу в жизни не попросила о помощи первой. Которая сломала запястье и два дня ходила на работу, замотав руку шарфом, пока коллеги не заставили её поехать в травмпункт.
— Что с ней?
— Давление. Сильное. Скачет. Врач сказал, нужно обследование, а она отказывается ложиться в больницу. Я езжу к ней после работы, проверяю, что она таблетки пьёт, что давление мерит.
— Давно?
— Три недели.
Три недели. Вера перебрала в голове последние три недели. Он опаздывал четыре раза. Нет, пять. Один раз пришёл в десять вечера и сказал, что был корпоратив. Она ещё удивилась: корпоратив в среду.
— И ты не мог мне просто сказать?
— Мама попросила.
— Ты мог сказать мне и попросить, чтобы я не подавала вида.
— Вер, ты не умеешь не подавать вида.
Это было правдой. И от этой правды стало обидно, потому что она прозвучала как приговор: ты такая, какая есть, и с этим ничего не поделать.
Она не поверила ему. Не целиком. Что-то внутри, в районе солнечного сплетения, сжалось и не отпускало. Как будто правда, которую он сказал, была настоящей, но не полной. Как стакан, в котором есть вода, но не до края.
Утром, когда Сергей ушёл на работу, она достала телефон и набрала свекровь.
— Алло?
Голос Раисы Петровны звучал бодро. Слишком бодро для человека, у которого скачет давление.
— Раиса Петровна, здравствуйте. Это Вера.
— Верочка! Доброе утро. Что случилось?
— Ничего не случилось. Просто давно не звонила, стыдно стало.
— Ой, ну брось. Я же понимаю, у вас своя жизнь.
Вера прижала телефон плечом к уху и стала вытирать стол. Крошки от утреннего тоста разлетались под губкой, и ей вдруг показалось, что вся её жизнь состоит из таких крошек: мелких, незначительных вещей, которые она убирает каждый день, а они появляются снова.
— Как ваше здоровье?
Пауза. Короткая, но заметная.
— Нормально. А что?
— Серёжа сказал, у вас давление.
Долгая пауза. Вера слышала, как свекровь дышит. Потом лёгкий стук: она поставила что-то на стол. Кружку, наверное. Раиса Петровна всегда пила чай из большой синей кружки с надписью «Лучшей бабушке», хотя внуков у неё не было.
— Сказал, значит.
— Сказал.
— Ну да. Давление есть. Врач велела обследоваться, я пока думаю.
— Раиса Петровна.
— Что?
— Вы действительно болеете? Или Серёжа это придумал?
Тишина. Вера почувствовала, как сердце стучит в горле. Вопрос был жёстким, она это понимала. Но она не могла по-другому. Не умела ходить вокруг.
— Верочка, ты меня обижаешь.
— Простите. Но я должна была спросить.
— У меня действительно давление. Сто шестьдесят на сто. Серёжа приезжает, проверяет. Иногда продукты привозит. Я просила его тебе не говорить, это правда. Не хотела, чтобы ты тоже тратила время на старуху.
— Вы не старуха.
— Я реалист, Верочка.
Вера выдохнула. Губка в её руке была мокрой, и вода капала на пол, но она не замечала.
— Можно я буду приезжать тоже?
— Зачем? Серёжа справляется.
— Потому что я хочу.
Свекровь помолчала. А потом сказала тихо, почти шёпотом:
— Ладно.
Вера положила трубку и села на табуретку. Пол был мокрый, на столе остались разводы от губки, и всё это выглядело так, как будто она убирала в спешке и бросила на полпути. Она посидела минуту, глядя в окно. Потом встала и домыла стол.
Правда есть. Давление есть. Свекровь подтвердила. Но комок в районе солнечного сплетения не разжался.
Вечером она решила не спрашивать ничего. Сергей пришёл вовремя, в семь десять, разулся, помыл руки, сел за стол. Макароны были горячие. Он ел и рассказывал про работу: новый начальник склада путает накладные, водитель Димон опять опоздал, кондиционер в офисе сломался второй раз за месяц.
Вера слушала и кивала. Раньше ей нравились эти рассказы: они были частью ритуала, частью того, что делало их вечера вечерами. Сейчас она слушала иначе. Искала. Что именно, она сама не могла сформулировать. Может быть, фальшивую ноту. Может быть, подтверждение того, что всё в порядке.
— Ты сегодня к маме ездил?
Он поднял глаза.
— Нет. Сегодня не заезжал. Позвонил ей, она сказала, что всё нормально.
— Я ей тоже звонила.
Он перестал жевать.
— Зачем?
— Хотела узнать, как она. Предложила приезжать.
— И что она?
— Согласилась.
Сергей посмотрел на неё долгим взглядом. Не злым, не испуганным. Скорее оценивающим, как будто прикидывал, что именно Вера знает, а что додумала сама. Она встречала этот взгляд много раз. Он появлялся, когда она задавала неудобные вопросы. Когда спрашивала, почему на выписке по карте три тысячи в ресторане, в который они не ходили. Когда находила в кармане куртки чек из цветочного магазина в день, когда она цветов не получала. Каждый раз было объяснение. И каждый раз объяснение было логичным.
Цветы, кстати, оказались для коллеги на день рождения. Ресторан, оказался деловым обедом с поставщиком. Всё сходилось. Всё всегда сходилось.
— Вер, ты мне не доверяешь?
— Доверяю.
— Тогда почему ты звонишь моей маме проверять?
— Я не проверяла. Я звонила, чтобы предложить помощь.
Он встал, отнёс тарелку в раковину, включил воду. Стоял спиной к ней, и она видела, как напряглись его плечи под футболкой. Тёмно-синяя футболка с маленькой дыркой на левом рукаве. Она три раза предлагала зашить. Он три раза отказывался.
— Ладно, – сказал он, не оборачиваясь.
«Ладно» у Сергея могло означать что угодно. Ладно, я согласен. Ладно, я устал спорить. Ладно, делай что хочешь. Она так и не научилась различать оттенки этого слова.
В субботу Вера поехала к свекрови. Одна. Сергей был на работе, хотя суббота была выходным. Сказал, что подрабатывает. Вера не стала уточнять.
Раиса Петровна жила в Бирюлёво, в панельной девятиэтажке на третьем этаже. Подъезд пах кошками и хлоркой. Лифт не работал. На стене между первым и вторым этажом кто-то нарисовал маркером кривое сердце и написал внутри «Лёха + Света», и Вера подумала, что Лёха и Света, наверное, давно выросли и забыли об этом сердце, а оно осталось.
Свекровь открыла дверь в леопардовом домашнем платье и шерстяных носках. Волосы были собраны в короткий хвостик, корни отросли на два пальца, и каштановый переходил в седой, как граница между двумя странами.
— Верочка, проходи. Я блинов напекла.
На кухне пахло маслом и тестом. Стопка блинов на тарелке была высотой в ладонь, золотистая, неровная: верхний блин чуть подгорел с одного края.
— Раиса Петровна, вас же двое, а блинов на десятерых.
— Привычка. Всю жизнь готовила на четверых, не могу перестроиться. Серёжа уносит контейнер, а я всё равно столько же делаю.
Она налила чай в две кружки. Синяя кружка с надписью «Лучшей бабушке» досталась Вере. Свекровь пила из белой, с отбитым краем.
— Как вы себя чувствуете?
— Нормально. Утром мерила: сто сорок на девяносто. Терпимо.
— Это не терпимо, это повышенное.
— Верочка, мне шестьдесят восемь. В этом возрасте нормальное давление бывает только у тех, кто его не мерит.
Она улыбнулась. Улыбка была усталой, но настоящей. Вера заметила, что руки у свекрови стали тоньше, чем она помнила. Кожа на запястьях была почти прозрачной, и голубые вены проступали, как ручьи под тонким льдом.
— Серёжа часто к вам заезжает?
— Раза три в неделю. Иногда чаще. Посидит полчаса, проверит тонометр, спросит, ела ли я. И уедет.
— По полчаса?
— Ну, иногда дольше. Иногда мы чай пьём. Я ему рассказываю про его отца, он слушает. Сергей в детстве никогда не слушал, а сейчас стал. Странно это.
Вера отпила чай. Он был слишком сладкий: свекровь всегда клала три ложки. Вера пила без сахара, но не напоминала об этом уже одиннадцать лет.
— Раиса Петровна, я хочу спросить прямо.
— Спрашивай.
— Серёжа правда приезжает только к вам?
Свекровь поставила кружку. Медленно, точно, ровно на кольцо от предыдущего раза на клеёнке.
— А куда ещё?
Вера посмотрела ей в глаза. Глаза были серые, с жёлтыми крапинками вокруг зрачка. Честные глаза. Или глаза женщины, которая привыкла держать лицо.
— Я не знаю. Поэтому спрашиваю.
— Верочка, мой сын не идеальный. Я его родила и вырастила и знаю ему цену. Но он ко мне приезжает. Это я тебе говорю как мать.
— Это не ответ на мой вопрос.
Раиса Петровна посмотрела в окно. За окном был двор: песочница, лавочка, три тополя, которые давно пора было спилить, потому что в июне от них летел пух, и соседи чихали. Потом повернулась к Вере.
— Я не знаю, что он делает, когда уезжает от меня. Я его мать, не следователь. Но пока он здесь, он здесь. Это всё, что я могу тебе дать.
Вера кивнула. Блин на тарелке перед ней остывал, и масло на его поверхности застывало мелкими каплями, как бисер на ткани.
В понедельник она сделала то, чего никогда раньше не делала. Вышла с работы на час раньше, доехала до остановки напротив его офиса и села на лавочку. Был апрель, и воздух пах мокрым асфальтом и первой зеленью. Рядом на лавочке сидела пожилая женщина с таксой, которая смотрела на Веру с таким выражением, как будто знала, зачем она здесь.
В пять двадцать из дверей вышел Сергей. Куртка расстёгнута, рюкзак на одном плече. Он не видел её: шёл к остановке, глядя в телефон. Вера не окликнула. Просто смотрела.
Он сел в автобус. Она подождала две минуты и села в следующий. Через двадцать минут он вышел. Не на их остановке. На три остановки раньше.
Вера вышла следом. Расстояние между ними было метров пятьдесят. Он шёл по улице, которую она плохо знала: панельные дома, магазин «Пятёрочка», парикмахерская с вывеской «Ольга», детский сад за зелёным забором. Он повернул во двор.
Она остановилась на углу. Сердце стучало так, что она чувствовала пульс в кончиках пальцев. Ладони были ледяные, хотя на улице было тепло.
Сергей подошёл к подъезду. Набрал код на домофоне. Дверь открылась. Он вошёл.
Вера стояла и смотрела на дом. Обычный панельный дом, девять этажей, балконы с бельём, кондиционеры на фасаде. На третьем этаже горело окно с жёлтыми шторами. На пятом кто-то курил на балконе.
Это был дом свекрови. Тот самый подъезд, тот самый двор, та самая «Пятёрочка» через дорогу, в которую Раиса Петровна ходила за кефиром. Вера узнала его не сразу, потому что в прошлый раз ехала на метро и подходила с другой стороны.
Она стояла минуту. Потом две. На третьем этаже загорелся свет в кухонном окне. Она знала это окно: оттуда пахло блинами в субботу.
Ноги стали тяжёлыми. Она развернулась и пошла к остановке. В автобусе села у окна и прижалась лбом к стеклу. Стекло было холодным и вибрировало от работающего двигателя, и эта вибрация проходила сквозь лоб в затылок, и Вере показалось, что так дрожит не стекло, а она сама.
Дома она села на кухне и просидела двадцать минут, не включая свет. Потом встала, поставила чайник, достала две тарелки. Макароны. Снова макароны, потому что в холодильнике больше ничего не было, а в магазин она не зашла.
Когда Сергей пришёл, она сидела за столом.
— Привет. Извини, задержался. Заехал к маме.
— Я знаю, – сказала Вера.
Он снял куртку. Повесил. Пришёл на кухню.
— Знаешь?
— Я видела.
— Что ты видела?
— Как ты заходишь к ней в подъезд.
Он остановился посреди кухни. Рюкзак ещё висел на плече.
— Ты за мной следила?
— Да.
Она ждала, что он разозлится. Скажет, что это ненормально, что нельзя так, что у взрослых людей должно быть доверие. Ждала и готовилась. Но он поставил рюкзак на пол, сел напротив и посмотрел на неё.
— Вер.
— Что?
— Ты мне не веришь.
Это был не вопрос. Констатация. И от неё стало больно, потому что он был прав.
— Не верю, – сказала она.
— Почему?
— Потому что ты врал мне три недели. Ты говорил «задержался на работе», а ездил к маме. Можно было сказать правду.
— Мама попросила.
— А я? Я тебя не просила быть честным?
Он потёр переносицу. Тот самый жест.
— Я не хотел, чтобы ты волновалась.
— Я волнуюсь сейчас. Гораздо сильнее, чем если бы ты сказал сразу.
— Прости.
Слово повисло в воздухе. Вера подумала, что «прости» тоже может означать что угодно. Прости, что соврал. Прости, что не подумал. Прости, что ты такая, какая есть, и с тобой приходится считаться.
— Серёж.
— М?
— Если ты когда-нибудь мне изменишь. Не ври. Просто скажи.
Он моргнул.
— С чего ты взяла, что я изменяю?
— Я не сказала, что ты изменяешь. Я сказала «если».
— Вер, я ездил к маме.
— Я знаю. Я же видела. Но это не отменяет того, что ты три недели мне врал. И я три недели жила с этим ощущением, что что-то не так. И не могла понять что. И это хуже, чем любая правда. Любая.
Он протянул руку через стол. Она не убрала свою, но и не подвинула навстречу. Его пальцы легли на её запястье, и она почувствовала, какие они тёплые. Всегда тёплые. Даже зимой.
— Больше не буду, – сказал он.
— Говорить или врать?
— Врать.
— Хорошо.
Макароны остывали. Чайник давно вскипел и остывал тоже. За стеной соседи снова включили телевизор, но тише, чем обычно, и было слышно только бормотание, как будто кто-то рассказывал длинную, неинтересную историю.
В среду Вера поехала к свекрови после работы. Без предупреждения. Позвонила в домофон, поднялась на третий этаж, постучала.
Раиса Петровна открыла в том же леопардовом платье, но носки были другие: красные, с оленями.
— Верочка? А я только с рынка. Проходи, я черешню купила. Первая в этом году, дорогая, как золото, но я не удержалась.
На кухне было тепло. На столе стояли пакеты с рынка: черешня в прозрачном пакете, пучок укропа, пять яиц в картонной ячейке, кусок масла в фольге.
— Давайте я помогу разобрать.
— Да тут нечего разбирать. Садись, чай налью.
Вера села. Синяя кружка снова оказалась перед ней. Чай был снова слишком сладкий.
— Раиса Петровна. Я хочу извиниться.
— За что?
— За то, что в прошлый раз допрашивала вас.
Свекровь махнула рукой. Браслет на запястье, серебряный, тонкий, звякнул о край стола.
— Брось. Я бы на твоём месте тоже допрашивала. Мужик три недели врёт, что задерживается на работе. Любая нормальная женщина подумает чёрт знает что.
— Вы не обиделись?
— На правду не обижаются. Ты спросила прямо, я ответила прямо. Всё.
Вера крутила кружку в руках. Синяя глазурь была местами стёрта от мытья, и белая керамика просвечивала сквозь краску, как кости под кожей.
— Знаете, что самое странное?
— Что?
— Я ему поверила. Про вас, про давление. Поверила почти сразу. Но всё равно не могла успокоиться. Как будто правда есть, а покоя нет.
Раиса Петровна отпила чай. Поставила кружку. Посмотрела на Веру тем взглядом, который бывает у женщин, проживших достаточно, чтобы не удивляться.
— Это не про Серёжу, Верочка. Это про тебя.
— В смысле?
— Ты не ему не доверяешь. Ты себе не доверяешь. Боишься, что не заметишь. Что пропустишь. Что окажешься дурой.
— А вы бы не боялись?
— Я тридцать семь лет прожила с его отцом. Боялась каждый день.
— И?
— И ничего. Он не изменял. Но я боялась. Потому что страх не от него зависел, а от меня. От того, что я сама себе казалась недостаточной. Понимаешь?
Вера не ответила. Черешня в пакете блестела тёмно-красным, почти чёрным, и одна ягода выкатилась на стол. Вера подобрала её. Кожица была тугой, гладкой, чуть прохладной. Она положила ягоду обратно.
— Я наверное понимаю.
— Наверное или понимаешь?
— Понимаю.
Раиса Петровна кивнула.
— Возьми черешни домой. А то мне одной столько не съесть.
Вечером Вера сидела на кухне и ела черешню. Косточки складывала в блюдце. Одна, две, семь, двенадцать. Сергей ещё не пришёл. Было без четверти восемь.
Телефон лежал на столе экраном вниз. Она не позвонила ни в офис, ни ему. Просто ела черешню и смотрела, как за окном медленно темнеет небо: из голубого в серое, из серого в синее, из синего в то, что уже не имеет названия.
В восемь двадцать хлопнула входная дверь. Ботинки. Куртка. Ванная. Кухня.
— Привет. Был у мамы. Она передаёт привет и говорит, что ты забыла укроп.
Вера посмотрела на него. Он стоял в дверях кухни, в той же тёмно-синей футболке с дыркой на рукаве. Улыбался. Не широко. Так, краешком.
— Она тебе рассказала, что я приезжала?
— Рассказала. И ещё сказала, что ты выпила весь сахар.
— У неё чай как сироп.
— Я знаю.
Он сел напротив, взял черешню из пакета, закинул в рот.
— Вер.
— Что?
— Спасибо.
— За что?
— За то, что поехала к ней. Ей одиноко. Она не скажет, но ей одиноко.
Вера смотрела на него. На его руки, на подбородок с щетиной, на ресницы, которые были нелепо длинными для мужчины и из-за которых дочка подруги однажды спросила: «А дядя Серёжа красится?» На морщинку между бровями, которой не было ещё пять лет назад.
Она протянула ему блюдце с косточками.
— Выброси.
— Зачем копила?
— Считала.
— Сколько?
— Двадцать три.
— И что?
— Ничего. Просто считала.
Он забрал блюдце. Высыпал косточки в мусорное ведро. Вернулся, сел. Взял ещё черешню.
Они сидели на кухне и ели черешню молча. За окном стало совсем темно. Фонарь во дворе загорелся, и его оранжевый свет лёг на подоконник, как ладонь. В квартире было тихо. Даже соседи выключили телевизор.
Вера подумала: может, доверие это не когда ты знаешь. Может, это когда ты не знаешь, но остаёшься. Сидишь на кухне, ешь черешню и не звонишь в офис. Не потому, что всё хорошо. А потому, что ты решила остаться в этом «не знаю» и посмотреть, что будет дальше.
На столе блестела последняя ягода. Вера взяла её, подержала секунду, чувствуя прохладную гладкую кожицу подушечками пальцев. И съела.
В субботу она снова поехала к свекрови. Но на этот раз позвонила заранее.
— Раиса Петровна, я еду. Нужно вам что-нибудь?
— Купи кефир. И хлеб бородинский, если будет.
В автобусе Вера смотрела в окно и думала о том, что три недели назад она набрала номер офиса, чтобы узнать, разогревать ужин или выбрасывать. А получила совсем другой ответ. Не тот, которого боялась. Не тот, к которому готовилась. Просто другой.
В кармане лежал телефон. Она не достала его ни разу за всю дорогу.
Автобус остановился. Вера вышла, купила кефир и хлеб в «Пятёрочке», прошла через двор мимо песочницы и лавочки, мимо тополей, на которых уже зеленели первые листья, маленькие, клейкие, пахнущие горько и свежо.
Поднялась на третий этаж. Постучала.
Дверь открылась. Леопардовое платье, красные носки с оленями, запах блинов.
— Верочка! А я снова напекла. Проходи.
На кухне стояла знакомая стопка блинов. Синяя кружка на столе. Три ложки сахара.
Вера села, обхватила кружку двумя руками и подумала, что привыкнет. Ко всему привыкнет. К сладкому чаю, к леопардовому платью, к давлению сто сорок на девяносто, к тому, что доверие это работа, которая не заканчивается.
А потом подумала: а может, и не надо привыкать. Может, надо просто приезжать.
Блин на тарелке был горячим. Масло таяло и стекало к краю. Она откусила, и это было вкусно. По-настоящему вкусно, как бывает только у чужих мам, которые готовят не по рецепту, а по памяти рук.
