Галина нашла переписку мужа случайно. Он не ушёл, не собрал вещи, не попросил прощения. Просто продолжил жить рядом, как будто ничего не изменилось. Но она уже приняла решение.
Галина нашла переписку в субботу, когда искала фотографию для школьного альбома дочери. Планшет лежал на подлокотнике дивана экраном вниз, и она взяла его машинально, не думая ни о чём, кроме снимка с первого сентября.
Сообщения открылись сами. Мессенджер висел поверх всех окон, и первое, что она увидела, было слово «скучаю» с тремя сердечками. Не от неё.
Галина поставила планшет обратно. Ровно туда, откуда взяла. Экраном вниз.
Потом пошла на кухню и включила чайник, хотя пить не хотела. Просто нужно было занять руки чем-то привычным. Пальцы чуть подрагивали, когда она доставала кружку из верхнего шкафчика, ту самую белую, с трещиной у ручки. Кружку подарила свекровь на новоселье семь лет назад, и Галина ни разу не выбросила, хотя давно пора было.
Чайник зашумел. Она стояла у окна и считала фонари во дворе. Их было девять. Она знала это и раньше, но почему-то в тот вечер считала заново, как будто проверяла: мир на месте? Всё то же самое?
Всё то же самое. Кроме одного.
Андрей вернулся в половине десятого. Снял ботинки, повесил куртку на крючок у двери. Третий слева, его. Этот порядок не менялся пятнадцать лет.
— Ужинал? — спросила она из кухни.
— На работе перекусил.
— Суп есть. Щи.
— Не хочу.
Он прошёл в комнату, и через минуту оттуда донёсся звук телевизора. Футбол или новости, она не стала вслушиваться. Налила себе чай в ту самую кружку, села за стол, обхватила её обеими ладонями. Керамика была горячей, почти обжигала. Хорошо. Хоть что-то чувствуется.
Дочка Настя спала в своей комнате. Ей было двенадцать, и она в последнее время засыпала рано, с наушниками в ушах. Галина каждый вечер заходила вытащить их, чтобы не передавили ухо. Зашла и в этот раз. Настя лежала на боку, подтянув колени к груди, и от неё пахло клубничным шампунем. Галина убрала наушники на тумбочку, поправила одеяло и постояла минуту у кровати, глядя на спящую дочь.
Завтра нужно будет решить, что делать с тем, что она узнала. Но это завтра.
Сегодня она просто постоит здесь.
Утром всё выглядело обычно. Андрей пил кофе, листал телефон. Настя ела кашу и рассказывала про школьный концерт.
— Мам, мне нужно платье. Синее. Или голубое. Но не то, которое бабушка подарила, оно колется.
— Посмотрим в субботу.
— Мам, суббота это через неделю целую.
— Переживёшь.
Настя фыркнула, но без обиды. Андрей даже не поднял голову от экрана. Его большие руки с широкими запястьями обхватывали кружку, и Галина вдруг заметила, что он сидит ровнее обычного. Плечи чуть назад, подбородок выше. Так сидят люди, которые чего-то ждут. Или кого-то.
Она отвернулась к плите.
Яичница шипела на сковороде, и масло брызнуло ей на запястье. Маленькое красное пятнышко. Она не дёрнулась, просто переложила лопатку в другую руку и продолжила.
Когда Андрей ушёл на работу, она села за стол и открыла планшет. Не его. Свой. Набрала в поисковике: «как подать заявление на расторжение брака». Потом стёрла и написала иначе: «расторжение брака через суд при наличии несовершеннолетнего ребёнка». Так точнее.
Прочитала три статьи. Закрыла вкладки. Помыла посуду.
И пошла на работу, потому что бухгалтерия не ждёт.
Галина работала в строительной компании. Цифры, счета, акты сверки. Работа, в которой нет места эмоциям. Это было удобно.
Коллега Зоя, крупная женщина пятидесяти двух лет с короткой стрижкой и привычкой стучать ручкой по столу, подошла к ней после обеда.
— Ты бледная.
— Не выспалась.
— Бледная ты не от недосыпа, а от нервов. Я тридцать лет на людей смотрю.
— Зоя Павловна, у меня отчёт.
— Отчёт подождёт. Пойдём покурим.
— Я не курю.
— И я бросила. Пойдём просто постоим.
Они вышли на лестничную площадку, где пахло бетоном и чьим-то обедом из контейнера. Зоя прислонилась к стене и скрестила руки.
— Мужик?
Галина молчала. Перебирала пальцами пуговицу на рукаве блузки. Пуговица держалась на одной нитке.
— Можешь не отвечать. Я и так вижу.
— Он не ушёл.
— А ты хочешь, чтобы ушёл?
— Я хочу, чтобы этого не было.
Зоя кивнула. Не стала говорить «всё наладится» или «мужики все такие». Просто кивнула и постояла рядом ещё минуту. Потом вернулась к себе. Галина осталась на площадке, крутила пуговицу и смотрела в маленькое окно, за которым был двор с тополями. Листья уже пожелтели по краям, хотя до осени было далеко.
Вечером она решила проверить ещё раз. Не потому что сомневалась. Потому что хотела знать масштаб.
Андрей принимал душ. Планшет лежал на тумбочке в спальне. Она открыла мессенджер и пролистала переписку.
Женщину звали Лариса. Фотография в профиле: светлые волосы, острые скулы, серьги-кольца. Красивая. Моложе Галины лет на пять, может семь.
Переписка шла четыре месяца. С марта. Галина вспомнила март: тогда Андрей начал ходить в спортзал. Она ещё порадовалась за него.
Сообщения были разные. Будничные: «доехал», «что на обед», «скинь фото». И другие. Те, которые она не стала перечитывать дважды. Хватило одного раза. Слова, которые он не говорил ей последние годы. Может быть, никогда не говорил. Она не помнила.
Закрыла мессенджер. Положила планшет. Услышала, как вода в ванной выключилась. Вышла из спальни и пошла к Насте проверить уроки.
— Мам, у меня всё сделано.
— Покажи тетрадь по математике.
— Ну мам.
— Настя.
Дочь протянула тетрадь с видом оскорблённого достоинства. Галина пролистала. Всё было правильно, кроме одной задачи, где Настя перепутала знак. Галина показала пальцем.
— Здесь минус, не плюс.
— А, точно.
Настя исправила и посмотрела на мать внимательно. У неё были глаза Андрея: серо-зелёные, чуть раскосые. И его привычка щуриться, когда что-то не понимала.
— Мам, ты чего?
— Ничего. Ложись.
— Рано ещё.
— Тогда почитай.
Галина вышла и закрыла за собой дверь. Прислонилась к ней спиной, секунды на три. Потом выпрямилась и пошла в кухню.
Она не устроила скандал. Не швырнула его вещи в коридор. Не позвонила маме, сестре, подруге. Никому.
Не потому что была сильной. А потому что слова для этого не находились. Внутри было не горячее, а холодное. Плотное. Как вода в колодце зимой.
Три дня она жила как обычно. Готовила. Ходила на работу. Проверяла у Насти уроки. Разговаривала с Андреем о счетах за электричество и протечке в ванной у соседей сверху. Он отвечал, ел, смотрел телевизор, ложился спать. Всё было нормально.
На четвёртый день Андрей пришёл с цветами. Астры, жёлтые. Протянул ей у двери.
— Просто так.
Она взяла. Поставила в вазу. Вазу поставила на подоконник в кухне.
— Спасибо.
— Ты какая-то тихая последние дни.
— Устала.
— Может, в отпуск? Поехали куда-нибудь. Втроём.
Он сказал «втроём», и Галина почувствовала, как скулы свело. Не от злости. От чего-то другого. От того, что он стоит перед ней с этими астрами и предлагает отпуск, и при этом вчера вечером писал Ларисе: «спокойной ночи, солнце». Она видела. Потому что больше не могла не проверять.
— Подумаю, — сказала она.
И подумала. Но не про отпуск.
На пятый день после находки она позвонила Зое.
— Зоя Павловна, вы говорили, у вас знакомая юрист.
— Есть такая. Регина Маратовна. Толковая тётка.
— Дайте номер.
— Галя, ты уверена?
— Дайте номер.
Зоя продиктовала. Без комментариев, без вздохов. За это Галина была ей благодарна больше, чем за что-либо за три года совместной работы.
Регине Маратовне она позвонила в обеденный перерыв, стоя у тех же тополей во дворе. Голос у юриста был низкий и деловой.
— Расторжение через суд, раз ребёнок. Сколько дочери?
— Двенадцать.
— Имущество?
— Квартира. Куплена в браке, ипотека выплачена два года назад.
— Алименты будете заявлять?
— Да.
— Хорошо. Приходите, обсудим детали. Документы: паспорт, свидетельство о браке, свидетельство о рождении ребёнка, выписка из домовой. С собой копии.
— Когда можно?
— Завтра в шесть вечера. Адрес скину.
Галина записала. Положила телефон в карман. Листья тополей зашуршали от ветра, и на скамейку во дворе сел голубь с перебитым пальцем на лапе. Она смотрела на него, пока он не улетел.
К Регине Маратовне она пришла в четверг. Кабинет на втором этаже старого здания у метро, линолеум в коридоре, запах кофе и бумаги. Юрист оказалась женщиной лет шестидесяти, с седыми висками и тяжёлыми серебряными кольцами на обеих руках.
— Садитесь. Рассказывайте.
Галина села. Положила папку с документами на стол. И вдруг поняла, что не знает, с чего начать. Не с переписки. Не с астр. С чего-то другого, что копилось годами и не имело конкретного слова.
— Я хочу развестись.
— Причина?
— Он полюбил другую. Но не уходит.
— Вы разговаривали с ним об этом?
— Нет.
Регина Маратовна сняла очки и положила их на стол.
— То есть он не знает, что вы знаете?
— Нет.
— Вы хотите поговорить сначала или сразу подавать?
— Сразу.
Юрист посмотрела на неё долго. Галина выдержала взгляд. Руки лежали на коленях, пальцы сплетены, костяшки побелели.
— Хорошо. Давайте документы.
Они просидели сорок минут. Регина Маратовна объяснила порядок: заявление в мировой суд, если спора об имуществе нет или сумма до пятидесяти тысяч. Но с квартирой выходило сложнее, значит, районный суд. Срок рассмотрения от двух месяцев. Суд может дать время на примирение, до трёх месяцев. Алименты на Настю до восемнадцати лет, четверть дохода на одного ребёнка.
— Вы работаете?
— Бухгалтер.
— Хорошо. Значит, вопрос содержания не стоит остро, но алименты законное право ребёнка.
Галина кивнула. Забрала бланки, вышла на улицу. Было начало августа, и воздух пах нагретым асфальтом и чем-то сладким от ларька с выпечкой на углу. Она купила Насте ватрушку. Себе ничего.
Дома Андрей смотрел футбол. Настя сидела в своей комнате с наушниками.
— Принесла тебе ватрушку, — сказала Галина дочери.
— О, спасибо! Мам, а можно я завтра к Полине после школы?
— До скольких?
— До шести.
— Ладно.
Она вышла из комнаты и прошла мимо Андрея. Он не обернулся. На экране бегали маленькие фигурки, и комментатор захлёбывался от восторга.
Галина зашла в спальню, открыла шкаф. На верхней полке, за стопкой полотенец, лежала жестяная коробка из-под печенья. В ней она хранила документы: свидетельства, полис, старые квитанции. Достала коробку, проверила: всё на месте. Свидетельство о браке в бежевой корочке, чуть потёртой по углам. Четырнадцать лет назад они расписались в маленьком ЗАГСе на окраине города. Галине было двадцать четыре, Андрею двадцать шесть. На ней было платье, перешитое из маминого. Белое, но не совсем: скорее сливочное, с кружевом на рукавах.
Она не стала доставать свидетельство из корочки. Закрыла коробку и поставила обратно.
Завтра. Всё завтра.
Но назавтра случилось то, чего она не ждала.
Андрей не пошёл на работу. Сказал, что взял отгул. Когда Настя ушла в школу, он сел напротив Галины за кухонным столом. Она ела йогурт маленькой ложкой. Он молчал.
— Что? — спросила она.
— Нам надо поговорить.
Ложка остановилась. Она положила её на край стаканчика.
— Говори.
— Я знаю, что ты видела.
Тишина. За окном проехала машина с громкой музыкой. Басы отдавались в стёклах.
— Откуда знаешь?
— Ты закрыла не все вкладки. На планшете осталась открытая.
Она вспомнила: тот первый вечер, когда искала фотографию. Она закрыла мессенджер, но не проверила вкладки. Невнимательность. Или подсознательное желание, чтобы он увидел.
— Ладно, — сказала она. И больше ничего.
— Галь, я не хотел, чтобы ты узнала так.
— А как ты хотел?
Он потёр переносицу. Привычка, которую она знала наизусть. Появлялась, когда он нервничал или врал. Последние годы, выходит, одно от другого не отличалось.
— Я не собирался уходить.
— Я заметила.
— Мне важна семья. Настя. Ты.
— Но Лариса тоже важна.
Он не ответил. И это молчание сказало больше, чем любые слова. Он не сказал «нет». Не сказал «я её брошу». Не пообещал ничего. Просто сидел и тёр переносицу.
Галина встала, убрала стаканчик из-под йогурта в мусорное ведро. Вымыла ложку. Поставила её в сушилку зубцами вверх.
— Я подала заявление, — сказала она, не оборачиваясь.
— Какое заявление?
— На расторжение брака. Вчера отнесла в суд.
Она услышала, как скрипнул стул. Он встал. Но не подошёл.
— Галь…
— Я не закончила. Настя остаётся со мной. Алименты через суд. Квартиру будем делить, но я готова обсуждать.
— Подожди. Подожди.
— Я ждала. Четыре месяца ты писал ей «скучаю» с сердечками. Я ждала пятнадцать лет, пока ты скажешь мне хоть что-то похожее.
Она повернулась. Его лицо было растерянным. Губы приоткрыты, складка между бровями глубже обычного. Он выглядел как человек, которого разбудили посреди ночи и задали вопрос, к которому он не готовился.
— Ты даже не попыталась поговорить.
— О чём? О том, что ты любишь другую и при этом ешь мои щи и спишь в моей постели?
— В нашей.
— Уже нет.
Он не кричал. Не хлопал дверью. Сел обратно на стул и сидел так минут двадцать, глядя в стол. Галина надела куртку, взяла сумку.
— Я на работу.
— А Настя?
— Настя в школе до трёх, потом у Полины до шести. Я буду дома к семи.
— Мы же не закончили.
— Мы закончили.
Она вышла. В лифте было зеркало, маленькое и мутное, с царапиной наискосок. Галина посмотрела на себя. Русые волосы в хвосте, тёмные круги под глазами, бордовая кофта с одной расстёгнутой пуговицей у ворота. Она застегнула пуговицу. Вот и всё, что она могла контролировать прямо сейчас.
На работе всё шло как обычно. Цифры, счета, акт сверки с поставщиком, который задерживал оплату третий месяц. Зоя подошла в обед.
— Ну?
— Подала.
— Молодец.
— Не уверена.
— Молодец, — повторила Зоя твёрже и положила перед ней пакетик с пирожком. С капустой, тёплый. Галина съела его, хотя аппетита не было. Но тело требовало, и она слушала тело, потому что голову слушать было опасно.
После работы она зашла в магазин. Купила хлеб, молоко, яблоки. Настя любила зелёные, кислые. Галина брала красные, сладкие. И те, и другие лежали в пакете, каждые в своём прозрачном мешочке. Такая мелочь, а столько лет. Красные и зелёные. Рядом, но отдельно.
Дома Андрея не было. На столе записка, написанная его крупным угловатым почерком: «Поехал к матери. Вернусь поздно».
Галина прочитала, сложила записку пополам и убрала в карман. Потом достала и прочитала ещё раз. «К матери». Свекровь жила в часе езды, в пригороде, в частном доме с малиновыми кустами у забора. Галина ездила туда каждое лето помогать с заготовками. Варенье из крыжовника. Компоты. Солёные огурцы в трёхлитровых банках.
Она позвонила Насте.
— Ты у Полины?
— Да, мам. Мы смотрим кино.
— К шести дома.
— Угу.
Садилась на стул у окна. Тот самый, где утром сидел Андрей. Стул ещё хранил тепло. Или ей казалось.
Астры на подоконнике начали увядать. Жёлтые лепестки подсохли по краям и чуть загнулись внутрь. Она потрогала один. Он оторвался и остался у неё на пальце, как бумажная чешуйка.
Галина думала. Не о Ларисе. Не о переписке. О том, когда именно это началось. Не роман. Отдаление. Тот медленный отлив, который она чувствовала годами, но называла усталостью, работой, возрастом, чем угодно. Он перестал спрашивать, как прошёл её день, года три назад. А она перестала замечать, что он не спрашивает. Это было страшнее переписки.
Андрей вернулся в одиннадцать. Пах сигаретами, хотя бросил два года назад. Или говорил, что бросил.
— Разговаривал с мамой, — сказал он от порога.
— И что мама?
— Говорит, я дурак.
— Умная женщина.
Он прошёл на кухню. Сел. Галина стояла у раковины. Между ними был стол, и этот стол казался шире, чем обычно.
— Я могу прекратить. С Ларисой. Если ты заберёшь заявление.
— Нет.
— Почему?
— Потому что дело не в Ларисе.
Он поднял голову. Посмотрел на неё с выражением, которое она видела всего два раза в жизни. Когда родилась Настя и когда его отца увезли на скорой. Выражение человека, который не понимает, что происходит, и не может это остановить.
— А в чём?
— В том, что ты остался. Полюбил другую и остался. Как будто это нормально. Как будто можно жить на два дома и считать, что главное, чтобы щи были горячие.
— Я не считал…
— Ты даже не собирался уходить. Ты бы так и жил. Писал ей «скучаю» и ел мой суп. И никогда бы не сказал мне ни слова.
Она говорила тихо. Не шёпотом, не криком. Тем ровным голосом, которым зачитывают показания или перечисляют пункты сметы. Голос бухгалтера, привыкшего к цифрам. К точным формулировкам.
Андрей молчал. Тёр переносицу.
— Мне дорога эта семья, — сказал он наконец.
— Мне тоже. Поэтому я и подала.
— Это не имеет смысла.
— Для меня имеет.
Следующие три недели были тихими. Андрей перестал смотреть футбол. Приходил с работы раньше. Мыл посуду. Разговаривал с Настей про школу, чего не делал месяцами. Галина наблюдала за этим, как наблюдают за погодой: отмечая изменения, но не строя планов.
Он пытался. Она видела. Однажды принёс книгу, которую она хотела ещё весной. Другой раз вызвал мастера починить кран в ванной, тот самый, что подтекал с апреля.
— Я удалил переписку.
— Хорошо.
— И её номер.
— Хорошо.
— Галь, что мне сделать?
— Ничего. Заявление уже в суде.
Он кивнул. Ушёл в комнату. Она слышала, как он сел на кровать: пружины скрипнули. Они скрипели одинаково все пятнадцать лет.
Настя заметила, что что-то не так. Не сразу. Через неделю.
— Мам, почему папа такой странный?
— В каком смысле?
— Добрый. Он никогда не спрашивал, как у меня контрольная.
— Может, решил спросить.
— Мам.
Настя посмотрела на неё тем самым взглядом: серо-зелёные глаза, прищур. Галина отвела свои.
— Мы с папой будем жить отдельно, — сказала она. Не планировала говорить сейчас. Вырвалось, как вырывается кашель.
— Вы разводитесь?
— Да.
Настя не заплакала. Сжала губы. Взяла с тарелки яблоко, зелёное, кислое, и откусила. Жевала медленно, глядя в стол.
— Из-за чего?
— Из-за того, что так будет честнее.
— Для кого?
— Для всех.
Настя доела яблоко. Молча встала и ушла в свою комнату. Дверь не хлопнула. Просто закрылась. Щелчок замка.
Галина стояла посреди кухни с тряпкой в руке и слушала тишину. В раковине капал кран. Тот самый, починенный. Видимо, починили плохо.
В суде было прохладно и пахло пылью. Коридоры длинные, с высокими потолками и рядами стульев вдоль стен. Галина пришла за полчаса. Села, положила папку на колени.
Андрей пришёл вовремя. Сел через два стула от неё. В костюме, который она видела только на корпоративах. Тёмно-синий, чуть тесноватый в плечах. Он поправил галстук.
— Привет.
— Привет.
Больше они не разговаривали, пока не вызвали.
Судья, женщина лет пятидесяти с уставшими глазами и ручкой за ухом, посмотрела на них поверх очков.
— Истец, вы настаиваете на расторжении?
— Да.
— Ответчик, ваша позиция?
— Я прошу дать срок на примирение.
Галина повернула голову. Он смотрел прямо перед собой.
— Истец, что скажете?
— Я не против срока. Но решение не изменю.
Судья кивнула. Назначила три месяца. Галина знала, что так будет. Регина Маратовна предупредила.
На выходе из суда Андрей догнал её на ступеньках.
— Три месяца, Галь. Давай попробуем.
— Что попробуем?
— Всё. Заново.
— Нельзя заново то, что ты сломал, не заметив.
— Я заметил. Поздно, но заметил.
Она остановилась. Солнце било в глаза, и она щурилась, глядя на него снизу вверх. Он был выше на голову, рост метр восемьдесят четыре, и в этом костюме казался почти чужим.
— Три месяца, — повторила она. Не как согласие. Как констатацию.
Он кивнул.
Три месяца. Июль, август, сентябрь.
В июле он перестал задерживаться на работе. Приходил ровно в шесть. Готовил ужин по четвергам: макароны с сыром, единственное, что умел. Макароны были переварены, сыр пригорал. Настя ела и не жаловалась.
В августе они съездили втроём на дачу к его матери. Свекровь, Тамара Ивановна, женщина с загорелыми руками и привычкой говорить правду в лицо, встретила их у калитки.
— Живые, — сказала она, обнимая Настю. Посмотрела на Галину. Потом на сына. И больше ничего не сказала.
На даче Галина собирала крыжовник. Ягоды были тёплые от солнца, зелёные с розовым бочком. Она клала их в миску и слушала, как Андрей косит траву за домом. Звук косилки, монотонный и ровный, напоминал ей их первое лето здесь, когда Насте было два года и она ходила по траве босиком, хватаясь за стебли.
Тамара Ивановна подошла к ней вечером, когда они мыли банки на веранде.
— Ты его простила?
— Нет.
— Простишь?
— Не знаю.
— Не торопись. Ни в ту, ни в другую сторону.
Галина промолчала. Банка в руках была скользкой от воды. Она поставила её вверх дном на полотенце.
В сентябре Настя пошла в седьмой класс. Новый рюкзак, новые кеды, старый взгляд. Она почти не говорила с отцом. Не грубила, не избегала. Просто отвечала коротко и уходила к себе.
— Она тебя ненавидит? — спросила Галина однажды ночью. Они лежали в одной кровати, на расстоянии ладони друг от друга, не касаясь.
— Нет. Она разочарована. Это хуже.
— Откуда ты знаешь?
— Я сам был таким в её возрасте. Когда отец пил.
Он не говорил об отце. Никогда. За пятнадцать лет, может, два раза. И вот сейчас, в темноте, когда между ними было столько всего невысказанного, он сказал это.
Галина не ответила. Лежала и слушала его дыхание. Оно было неровным. Он не спал.
В конце сентября она пришла к Регине Маратовне.
— Срок на примирение истекает через две недели.
— Да.
— Ваше решение?
— Моё решение не изменилось.
Юрист кивнула. Налила ей воды из графина, стеклянного, старого, с мелкими пузырьками в стенках.
— Бывает, что люди передумывают.
— Бывает.
— Но не вы.
— Не я.
— Хорошо. Я подготовлю документы к заседанию.
Галина пила воду маленькими глотками. Вода была комнатной температуры, без вкуса. Она допила, поставила стакан.
— Регина Маратовна, можно вопрос?
— Да.
— Я правильно делаю?
— Это не мой вопрос. Мой вопрос: вы делаете осознанно?
— Да.
— Тогда я делаю свою работу.
Галина вышла. На улице пахло мокрыми листьями. Тополя во дворе облетели наполовину. Те самые тополя, мимо которых она ходила каждый день на работу.
Вечером перед финальным заседанием Андрей сидел на кухне. Без телевизора. Без телефона. Просто сидел.
— Я не буду просить суд об ещё одном сроке, — сказал он, когда она вошла.
— Хорошо.
— Но я хочу, чтобы ты знала. Я не жалею о пятнадцати годах.
— Я тоже.
— И я виноват. Не только в Ларисе. Во всём, что было до.
Она села напротив. Между ними стоял стол, тот же стол, за которым они ели, ссорились, молчали, подписывали ипотеку, учили Настю считать. Стол с круглым пятном от горячей сковородки, которое не выводилось ничем.
— Я знаю, — сказала она.
— Ты меня ещё любишь?
— Я не знаю, что это слово означает в нашем случае. Может быть, я люблю то, что было. Но того, что было, больше нет. А то, что есть, мне не подходит.
Он закрыл глаза. Наклонил голову. Она видела, как двигается кадык: он сглотнул. Два раза.
— Настя будет ко мне приходить?
— Насколько захочет.
— Спасибо.
Она кивнула. Встала. У раковины стояла его кружка, коричневая, с логотипом какой-то фирмы, стёршимся от времени. Рядом, на самом краю, лежала чайная ложка. Галина подвинула ложку ближе к сушилке. Не его дело. Привычка.
Суд расторг брак в октябре. Быстро, сухо, без драмы. Судья зачитала решение, они расписались и вышли в коридор. Андрей нёс папку с документами под мышкой. Галина шла рядом, на расстоянии полушага.
На крыльце суда он остановился.
— Я найду квартиру к концу месяца.
— Хорошо.
— Настин концерт в пятницу. Можно я приду?
— Она будет рада.
Он кивнул и пошёл к машине. Она стояла на крыльце и смотрела, как он идёт. Походка тяжелее обычного, плечи опущены. Тёмно-синий костюм, тот самый, тесноватый. Она купила ему его три года назад, на годовщину.
Машина завелась. Уехала.
Галина спустилась по ступенькам. Достала телефон. Набрала Настю.
— Мам?
— Всё. Мы развелись.
— Ладно.
— Ты как?
— Нормально. Мам, купи красок на рисование, у меня жёлтая закончилась.
— Куплю.
Она убрала телефон. Пошла к метро. В подземном переходе играл скрипач, молодой, с рыжей бородой. Мелодия была незнакомой, но красивой, с длинными нотами, которые тянулись и не обрывались.
Галина остановилась на секунду. Послушала. Бросила в футляр двадцать рублей.
Потом пошла дальше. Жёлтая краска, хлеб, молоко, яблоки. Красные и зелёные.
По дороге она проходила мимо тополей. Листьев на них почти не осталось. Голые ветки торчали в серое небо, как пальцы. Но внизу, у корней, лежал толстый ковёр из жёлтого и рыжего, и он пружинил под ногами, мягко и плотно.
Она шла и не оглядывалась.
Дома было тихо. Астры на подоконнике давно засохли. Она сняла вазу, вытряхнула сухие стебли в мусорное ведро. Промыла вазу. Поставила обратно на подоконник. Пустую.
Свет из окна падал на стол, на то самое круглое пятно от сковородки. Галина провела по нему пальцем. Шершавое, тёплое от солнца.
В кармане лежала бумага с печатью. Она не стала её доставать.
Включила чайник. Достала кружку. Белую, с трещиной у ручки.
Налила чай. Добавила ложку мёда. Вышла на балкон.
Воздух пах октябрём: прелыми листьями, дымом, чем-то яблочным. Внизу, на детской площадке, мальчик лет пяти катался с горки и смеялся так, что было слышно на четвёртом этаже.
Галина отпила чай. Горячий, сладкий. Мёд был липовый, от свекрови, из последней банки. Нужно будет попросить ещё. Хотя нет. Теперь, наверное, не нужно.
Или нужно. Тамара Ивановна варила этот мёд не для Андрея. Для Насти. И для неё.
Она допила чай. Вымыла кружку. Поставила на полку.
Не дальше в шкаф. На привычное место. Где всегда.
Фонарей во дворе было девять. Она не стала считать.
