На пятнадцатую годовщину Глеб протянул Вере плотный кремовый конверт. Внутри лежали деньги и банковский чек с именем женщины, о которой она никогда не слышала. И пахло от конверта чужой квартирой.
Конверт был плотный, кремовый, с золотой полоской по краю. Вера взяла его и сразу поняла, что это не открытка: внутри что-то лежало толстым бруском, как кирпичик масла в бумаге.
— Открывай, — сказал Глеб. — Ну. Чего ты смотришь на меня так, будто я тебе повестку принёс?
Он стоял у холодильника в новой светло-синей рубашке, которую она не покупала. Это она отметила ещё в прихожей, когда он вошёл с розами и тортом из пекарни на углу. Рубашка была с острым воротником, жёсткая после магазина, и на правом рукаве ещё торчала прозрачная нитка от бирки.
На столе горела одна свеча. Алиса воткнула её в торт ровно посередине и ушла к себе, сказав, что родители в пятнадцатую годовщину должны оставаться одни, это закон. Ей было четырнадцать, и законов у неё было много.
Вера поддела клапан ногтем.
Деньги. Пятитысячные, плотно, одна к одной, перетянутые банковской лентой с синей печатью. Она не стала считать. Посчитать можно было и потом, а сейчас пальцы просто держали пачку и не знали, куда её деть.
— Глеб.
— Что?
— Это что?
— Это тебе. Ты же хотела в Калининград. Ты три года говоришь про это море, про косу, про сосны эти кривые. Вот. Поедем в мае. Или ты одна поезжай, с Зоей. Как хочешь.
Он говорил быстрее, чем обычно. Глеб всегда говорил короткими кусками, будто экономил воздух, и за пятнадцать лет Вера научилась слышать, когда кусков становится больше. Сейчас их было слишком много.
Она опустила пачку обратно в конверт и почувствовала, что запах изменился. Пахло не бумагой. Пахло корвалолом и лавандой, сладковато и аптечно, как пахнет в шкафу у очень старого человека, где мешочки с сушёными цветами лежат между простынями.
У них дома так не пахло никогда.
— Ешь торт, — сказал он. — Я с вишней взял. Ты с вишней любишь.
— Люблю.
Она отрезала ему кусок, потом себе. Свеча оплыла на крем, и Глеб снял её двумя пальцами и положил на край блюдца, как кладут окурок. Чай остывал. За стеной у Алисы играла музыка, что-то бормочущее, без мелодии.
А конверт лежал между ними, и оба на него не смотрели.
Утром Вера встала в шесть. Глеб ещё спал, отвернувшись к стене, одеяло сползло до поясницы, и на спине у него был виден старый шрам от аппендицита, который почему-то всегда казался ей смешным. Сегодня не казался.
Она вышла на кухню, поставила чайник и вытряхнула конверт на стол.
Купюры легли веером. Под ними, прилипнув к дну, оказался узкий белый листок, сложенный вчетверо. Вера развернула его. Это был расходный кассовый ордер: так банк оформляет выдачу наличных со вклада. Сумма триста тысяч рублей. Дата позапрошлого четверга. Клиент: Сабурова Нина Петровна.
Кто такая Сабурова Нина Петровна?
Вера перечитала фамилию. Потом ещё раз, по слогам, будто от этого буквы могли сложиться в знакомое имя. Не складывались. Ни среди родни Глеба, ни среди соседей, ни среди его коллег по складу, где он работал начальником смены уже шестой год. Хотя каких коллег она знала? Двоих, может, троих. Серёжу с усами и девушку из бухгалтерии, которая на корпоративе пела «Ромашки спрятались» и плакала.
Чайник щёлкнул. Она не стала наливать.
Нутром почуяла: всё, что было вчера, было не про море. Рубашка с ниткой на рукаве. Розы, которые он никогда не покупал сам, только с ней, в ларьке у метро, где продавщица знала их в лицо. Торт из дорогой пекарни, куда он не заходил, потому что «кусок хлеба за двести рублей, совсем люди с ума сошли». И слова, слишком много слов.
Вера сложила ордер и спрятала его в карман халата. Деньги убрала в конверт, конверт положила в ящик с крупами, за пакет перловки, который никто в доме не трогал.
Потом умылась холодной водой, и щёки горели ещё минут десять.
— Мам, ты чего такая красная? — Алиса стояла в дверях с рюкзаком на одном плече. — Вы что, поссорились?
— Нет. Плиту включала, жарко.
— Плита холодная.
— Значит, от чайника.
Вера сказала это и прикусила язык. Слово вылетело само, привычное, домашнее. Алиса посмотрела на плиту, на чайник, на мать, шмыгнула носом и ушла, не попрощавшись. Входная дверь хлопнула.
Глеб уехал в половине восьмого, как обычно. Поцеловал её в висок, сказал «вечером буду», взял ключи от машины. Вера слышала, как во дворе завёлся мотор их старого «универсала», как он сдал назад и выехал на дорогу.
Она постояла у окна.
И тут вспомнила, что в прошлый вторник звонила ему на работу по городскому. Его мобильный был вне зоны, а ей нужно было спросить, забрал ли он Алису из бассейна. Трубку взял какой-то парень, долго молчал и наконец сказал: «А Глеба Аркадьевича нет». Она тогда решила, что Глеб на погрузке. А парень добавил что-то ещё, неразборчиво, и отключился.
Вера набрала тот же номер.
— Склад, слушаю.
— Здравствуйте. Мне Глеба Аркадьевича, он начальник смены.
Тишина. Потом шорох, будто трубку прикрыли ладонью.
— Женщина, а вы ему кто?
— Жена.
— Так он у нас с осени не работает. Сокращение было. Вы что, не знали?
Она поблагодарила. Голос был ровный, вежливый, бухгалтерский, тот самый голос, которым она двадцать лет разговаривала с налоговой. Положила телефон на подоконник экраном вниз.
С осени.
Сейчас был конец марта. Пять месяцев он уходил в половине восьмого и возвращался в семь. Пять месяцев на карту ей приходили деньги, как раньше, двадцатого и пятого. Пять месяцев он ел её борщ, спрашивал у Алисы про контрольные и смотрел футбол по выходным. И ни разу, ни в общем.
Куда он ездит каждое утро?
Вера достала из кармана халата ордер и разгладила его на подоконнике. Внизу, мелко, стоял адрес отделения банка. Улица Гастелло. Это было на другом конце города, в старом районе с пятиэтажками и тополями, куда она в последний раз ездила лет десять назад на похороны чьей-то тётки.
Она посмотрела на часы над холодильником. Восемь ноль пять. На работу ей к десяти, она могла бы сказаться больной. Первый раз за много лет.
Зоя приехала через сорок минут. Сестра жила в соседнем квартале, работала по сменам в аптеке и всегда приходила с пакетом, будто без пакета в гости нельзя. Сегодня в пакете были мандарины, мягкие, перезревшие, и банка солёных огурцов.
— Ну? — Зоя села на табуретку, не снимая куртки. — Говори. Ты по телефону таким голосом сказала «приезжай», я думала, кто-то умер.
— Никто не умер.
— Слава богу. Тогда что?
Вера положила перед ней ордер. Зоя наклонилась, сдвинула очки на кончик носа, прочитала. Губы у неё зашевелились, как у Алисы над задачкой.
— Триста тысяч. Сабурова. Это кто?
— Не знаю.
— А деньги где?
— В перловке.
Зоя подняла голову и посмотрела на неё поверх очков. Ей было сорок шесть, у неё был тяжёлый подбородок и родинка над левой бровью, которую она в детстве замазывала маминой пудрой. Она молчала секунд пять, а потом спросила то, что Вера боялась спросить сама:
— Любовница?
— Любовницы не дают денег. Обычно наоборот.
— Бывает по-всякому, Вер. Бывают такие, знаешь, вдовы с квартирами. Мужик хороший, рукастый, она ему подарочки, он ей полочку прибил. Я у нас в аптеке таких вижу через одну. Приходит, пудрится, берёт ему таблетки от давления и улыбается так, что неловко.
— Он с осени без работы.
Зоя положила ордер на стол.
— Вот так прямо?
— Вот так. Я сегодня позвонила. Его сократили, а он мне ничего. Уходит утром, приходит вечером. Деньги переводит.
— Откуда переводит?
— Не знаю.
Вера взяла мандарин и стала его чистить, хотя есть не хотела. Шкурка рвалась мелкими кусками, под ногти забивалась горькая белая мякоть. Зоя смотрела на её руки.
— Ты поедешь туда, — сказала сестра. Не спросила.
— Куда? В банк? Мне там ничего не скажут. Банковская тайна. Я двадцать лет бухгалтер, я знаю.
— Не в банк. По адресу. Поедешь за ним. Он же на машине?
— На машине.
— Ну и всё. Я тебя отвезу, у меня смена с четырёх.
Вера положила очищенный мандарин на блюдце и так и не притронулась к нему. Хотела сказать, что это глупо, что наблюдать за мужем на сестриной «Ладе» как в сериале про частных сыщиков стыдно, что ей сорок один год и она не девочка. Не сказала. Потому что ещё больше было стыдно сидеть на кухне и гадать.
— Он уже уехал, — сказала она.
— Завтра поедем. С утра. Я тебя у подъезда подожду, в семь двадцать.
— А если он заметит?
— Он твою машину заметит. А мою, Вер, никто не замечает. Она серая. Серых машин в городе миллион.
Вечером Глеб пришёл в семь, ровно, будто по звонку. Повесил куртку, снял ботинки, поставил их носками к стене, как приучила его когда-то его мать. Вера стояла у плиты и слышала, как он моет руки в ванной, долго, с мылом.
— Пахнет вкусно, — сказал он в дверях.
— Котлеты.
— С пюре?
— С гречкой.
Он сел за стол. Она положила ему две котлеты, гречку горкой, огурец из Зоиной банки. Глеб ел быстро и аккуратно, как ел всегда, придерживая тарелку левой рукой. У него была седина на висках, давно, с тридцати пяти, и короткая стрижка, которую он делал в парикмахерской у рынка за пятьсот рублей. Сейчас стрижка отросла. Он пропустил стрижку. Когда?
— Как на работе? — спросила Вера.
Вилка остановилась на полпути. Совсем ненадолго, на полсекунды, и пошла дальше.
— Нормально. Фура пришла с опозданием. Разгружали до обеда.
— Тяжело?
— Да как обычно.
Она села напротив. Налила себе чаю, обхватила кружку, хотя чай был горячий и пальцы жгло. Белая кружка с отбитой ручкой, её любимая, которую Алиса уронила ещё в первом классе.
— Глеб, а ты деньги где взял?
— Какие деньги?
— В конверте.
Он доел котлету. Вытер губы салфеткой, сложил её треугольником и положил на край тарелки. Посмотрел на неё прямо, спокойно, и Вера увидела, что он ждал этого вопроса весь день, может, весь месяц.
— Накопил.
— Сколько копил?
— Долго. С зимы.
— С зимы.
— Ну да. Премии откладывал. Тебе не говорил, хотел сюрприз.
Она смотрела на него и думала: какие премии, Глеб, у тебя с осени нет работы. Слова стояли в горле, плотные, как вата. Если сказать сейчас, он что-нибудь придумает. Он уже придумал. Он придумывал пять месяцев, у него было время.
— Хороший сюрприз, — сказала она.
— Ты рада?
— Рада.
Он кивнул и пошёл в комнату, к телевизору. Через минуту там заговорил комментатор, бодро, взахлёб. Вера сидела над остывшим чаем и смотрела на его салфетку, сложенную треугольником.
А ведь он раньше никогда их не складывал. Комкал и бросал в тарелку.
Серая «Лада» пахла освежителем «морской бриз» и Зоиными сигаретами, которые она курила тайком от мужа и которые всё равно все чуяли. Сёстры сидели на передних сиденьях, Вера натянула капюшон куртки до бровей и чувствовала себя полной дурой.
— Вон он, — сказала Зоя. — Выходит.
Глеб вышел из подъезда с пакетом в руке. Сел в машину. Постоял минуты две с работающим мотором, будто думал, ехать или нет. Потом выехал.
Зоя тронулась следом, держась через две машины. Ехали долго. Через мост, мимо рынка, где он стригся, мимо промзоны, где раньше был его склад. Вера смотрела, как его «универсал» проезжает поворот на склад и не сворачивает. Даже не притормаживает.
— Ты как? — спросила Зоя.
— Нормально.
— Не ври.
— Зой, рули.
Они выехали на Гастелло. Пятиэтажки, тополя, ещё голые, с грачиными гнёздами. Возле аптеки «универсал» остановился. Глеб вышел, зашёл в аптеку, вышел через пять минут с белым пакетиком. Потом проехал ещё метров триста и встал у последнего подъезда облупленного жёлтого дома.
Зоя затормозила за мусорными баками.
Он вышел, обошёл машину, достал из багажника что-то тяжёлое. Сумка-тележка, клетчатая, на колёсиках, старая, бабкина. Вера такие помнила по детству: в них возили картошку с рынка. Глеб покатил тележку к подъезду, набрал код на домофоне и зашёл.
— Вдова с квартирой, — сказала Зоя тихо. И сразу пожалела, это было видно: она схватила Веру за рукав. — Прости. Я не то.
— То.
Вера отстегнула ремень.
— Ты куда?
— Посмотрю.
— Вер, сиди. Ну что ты там увидишь? Номер квартиры? Ну увидишь.
Но Вера уже вышла. Ветер был мокрый, мартовский, с запахом талой земли и собачьих луж. Она подошла к подъезду и посмотрела на табличку с номерами квартир. На двери висело объявление про отключение горячей воды и рукописный листок: «Уважаемые жильцы! Не кормите голубей!». Дверь была закрыта.
Она постояла, глядя на кнопки домофона.
И вдруг дверь открылась изнутри. Вышла женщина лет шестидесяти в пуховике, с мусорным пакетом. Вера придержала дверь и зашла, как будто так и надо.
В подъезде пахло. Корвалолом и лавандой, сладко, по-аптечному. Запах шёл сверху, со второго этажа, где одна из дверей была приоткрыта. Вера стояла внизу у почтовых ящиков и слышала голос мужа. Не тот, которым он говорил дома. Мягкий, медленный, терпеливый, как с маленьким ребёнком.
— Нина Петровна, давайте сначала таблетки. Потом чай. Нет, сначала таблетки. Вот эту белую, и вот эту, половинку.
— Глебушка, а ты кефир взял?
— Взял.
— А хлеб?
— Взял. Бородинский, как вы любите.
— Ой, ты мой хороший.
Вера стояла и держалась за перила. Перила были липкие, крашеные в коричневое много раз, краска лежала буграми. Сверху донёсся звук закрывающейся двери, щелчок замка.
Она вышла на улицу.
Зоя ждала у машины, курила. Увидела её лицо и выбросила сигарету, не докурив.
— Ну что?
— Старуха, — сказала Вера. — Он возит старухе кефир.
Домой она не поехала. Попросила Зою отвезти её на работу, отсидела там до шести, свела два отчёта, не поняв в них ни одной цифры. Начальница, сухая женщина с короткой стрижкой, заглянула к ней в кабинет и спросила, не заболела ли она. Вера сказала, что нет. Что просто плохо спала.
Это было правдой.
В голове крутилось одно: Глебушка. Старуха звала его Глебушкой. Так его никто не звал, даже его мать, покойная Тамара Ильинична, звала его строго, полным именем, а в сердцах по отчеству, как чужого. Глебушка. Ты мой хороший.
И деньги. Триста тысяч со вклада этой старухи.
Сколько ей лет? Восемьдесят? Больше? Понимает ли она, что даёт? Или он её…
Вера не додумала. Мысль была слишком гадкая, чтобы держать её в голове целиком, и она откусила от неё кусок и выплюнула. Нет. Глеб, который пятнадцать лет назад полночи сидел с её больной кошкой. Глеб, который в прошлом году отдал соседу-пенсионеру свою зимнюю резину, потому что «у него внук в армии, ему некому». Глеб не мог.
Но Глеб пять месяцев врал ей в лицо. И складывал салфетки треугольником.
Когда она вернулась, его машины во дворе не было.
Дома была Алиса. Сидела на кухне с телефоном и ела мандарины из Зоиного пакета, складывая шкурки аккуратной горкой.
— Пап звонил, — сказала она, не поднимая головы. — Сказал, задержится. Какая-то фура.
— Понятно.
— Мам. — Алиса подняла голову. Лицо у неё было отцовское: широкие скулы, тонкие губы, светлые ресницы, которые она уже начала красить тайком. — Вы правда не поссорились?
— Правда.
— А почему ты вчера ночью на кухне сидела? Я вставала в туалет. Ты в темноте сидела.
Вера открыла холодильник, будто что-то искала. Холодный воздух ударил в лицо. На полке стояла кастрюля с гречкой, банка огурцов, кефир. Кефир.
— Не спалось.
— Из-за денег?
Она закрыла холодильник.
— Каких денег?
— Ну, в конверте. Папа мне показывал. Ещё до годовщины. Спрашивал, как лучше подписать, «Вере» или «любимой Вере». Я сказала «любимой» это кринж.
— И что он написал?
— «Вере. 15». Ну, пятнадцать лет. Он вообще смешной. Говорит, мам так давно хотела на море, пусть наконец поедет. Говорит, а то она всю жизнь всё другим.
Алиса снова уткнулась в телефон. Вера постояла у холодильника, потом пошла в прихожую, где на крючке висела сумка, и достала конверт. Она забрала его утром из перловки, сама не зная зачем.
На лицевой стороне, в углу, кривым его почерком, с наклоном влево: «Вере. 15». Она вчера даже не посмотрела. Перевернула и открыла.
Вера провела по буквам пальцем, и бумага под пальцем была шершавая, тиснёная.
Глеб пришёл в одиннадцатом часу. Алиса уже спала. Вера сидела на кухне при свете вытяжки, единственной лампочки, которая не резала глаза. Перед ней на столе лежал конверт, ордер и её телефон с открытым номером склада в журнале звонков.
Он остановился в дверях. Посмотрел на стол. Плечи у него опустились, будто кто-то отпустил верёвку, на которой они держались.
— Звонила, — сказал он.
— Звонила.
— И ездила.
Это был не вопрос. Вера кивнула.
— Зоя тебя возила. У неё машина серая, я её на Гастелло видел. За баками. Думал, показалось.
— Не показалось.
Он сел напротив, не сняв куртку. От куртки пахло той квартирой. Вера подумала, что этот запах теперь будет преследовать её долго, может, всю жизнь, как преследует запах больницы тех, кто там лежал.
— Кто она? — спросила Вера.
— Нина Петровна.
— Это я прочитала.
Глеб потёр лицо обеими руками, сильно, будто хотел содрать с него кожу.
— Сократили меня в октябре. Весь склад перевели за город, к новым хозяевам, а нас, старых, на улицу. С выходным пособием. Я думал, найду за месяц. Ну, за два. Ходил. Мне сорок четыре, Вер. Им нужны двадцатипятилетние с водительскими правами всех категорий и без больной спины.
— И ты не сказал.
— А что говорить? Ты бы стала переживать. Ты всегда переживаешь. Ты бы начала считать, ты бы села на свои таблицы, урезала бы Алиске бассейн, себе всё, как в тот год, когда у тебя мама болела. Ты в тот год себе сапоги не купила. В старых ходила, с трещиной на подошве. Я помню.
Она помнила тоже. Ноги мокли каждый день, с ноября по март, и она клала в сапоги газету.
— А деньги откуда были? Двадцатого, пятого?
— Пособие. Потом таксовал немного. Потом объявление нашёл. «Требуется помощник пожилому человеку. Покупки, сопровождение в поликлинику». Платят хорошо. Сын её платит, двоюродный. Племянник. Он в другом городе живёт, приезжать не может.
— Племянник платит. А триста тысяч?
Глеб замолчал. Посмотрел на конверт, на свою кривую надпись «Вере. 15».
— Она сама дала.
— Сама.
— Сама, Вер. Я её в банк повёз, у неё там вклад, ей проценты снять надо было. А она сняла триста и сунула мне в карман. Говорит, у тебя же годовщина, ты рассказывал. Говорит, жене купи что-нибудь, а то ты ей всё ничего. Я отказывался. Честно. Она плакала. Она, знаешь, как плачет? Как ребёнок, всем лицом. И давление сразу. Я её домой привёз, у неё двести двадцать на сто тридцать. Скорую вызывал.
— И ты взял.
— Я взял.
Он сказал это тихо, и Вера поняла, что он сам себе говорил эти три слова много раз, по дороге, в машине, в лифте. «Я взял». Как пробуют больной зуб языком.
— Почему ты не сказал мне правду? Вчера. Когда дарил.
— А как? Вот тебе, Вера, деньги от чужой бабушки, я пять месяцев без работы, с годовщиной тебя. Так?
Она хотела ответить. Открыла рот и закрыла. Потому что он был прав, и это было хуже всего. Она представила, как он стоит у холодильника и говорит ей это, и как она молчит. Как молчала бы. Ровно так, как молчит сейчас.
— Ложись спать, — сказала она наконец. — Завтра поговорим.
— Вер.
— Завтра, Глеб.
Он ушёл. Вера погасила вытяжку и осталась в темноте. За окном горел фонарь, и в его свете было видно, как на подоконнике сохнут розы. Лепестки уже закручивались по краям, темнели. Неделю простоят, не больше.
А может, это и была правда, и всё? Мужчина без работы, добрый к одинокой старухе, неловкий подарок. Можно поплакать, обняться, простить. Можно поехать в мае на море.
Она сидела и пыталась в это поверить.
Утром, в субботу, Вера проснулась от звонка в дверь. Длинного, требовательного, на две секунды дольше, чем звонят соседи. Глеб уже стоял в прихожей в трениках и майке, и лицо у него было серое.
— Кто там? — спросила она.
— Открывайте, — сказали из-за двери. — Я знаю, что вы дома. Мне ваш адрес в отделении дали. В банке. Там камеры.
Глеб открыл.
На пороге стоял мужчина лет тридцати пяти, худой, в дорогом чёрном пальто, с бородкой, подстриженной под линейку. На правой щеке у него дёргалась мышца, мелко, как у кота, который смотрит на птицу за стеклом. В руке он держал папку с бумагами.
— Кирилл Сабуров, — сказал он. — Племянник Нины Петровны. Вы меня по телефону знаете, Глеб Аркадьевич. А вживую мы не виделись. Вот, приехал. Пятьсот километров ночью. Можно я войду, или будем через порог?
— Входите.
Вера стояла в коридоре в халате, и ей вдруг стало холодно, хотя батареи жарили на полную. Алиса высунулась из своей комнаты, Вера махнула ей рукой, и дочь исчезла, но дверь осталась приоткрытой.
Кирилл прошёл на кухню, не снимая ботинок. Сел. Открыл папку.
— Я вам, Глеб Аркадьевич, буду говорить спокойно. Я вообще спокойный человек. Я программист. Я цифры люблю. Вот выписка по вкладу тёти. Позапрошлый четверг, снятие наличных. Триста тысяч. Тётя у меня, если вы не в курсе, с прошлого года стоит на учёте у невролога. У неё начальная стадия. Когнитивные нарушения. Она в понедельник не помнит, что было в пятницу. Она мне по телефону в среду сказала, что деньги у неё украли. Плакала. Я позвонил в банк, они мне ничего не сказали, конечно, но я, слава богу, ей сам интернет-банк настраивал, вижу всё. И вижу, что поехала она туда не одна. А с вами.
Глеб молчал. Сидел, сцепив пальцы на столе, и смотрел на выписку.
— Она мне сама отдала, — сказал он.
— Она мне сама сказала, что украли.
— Она забыла.
— Возможно. А возможно, нет. Понимаете, в чём беда? Теперь это неважно. Я вас нанимал, чтобы вы ей кефир возили. А вы её возите в банк. У меня два варианта. Я иду в полицию и пишу заявление. Или вы мне сейчас возвращаете деньги, и мы расходимся. Работу, естественно, вы потеряли. Вы же понимаете.
Вера стояла у плиты. Она не помнила, как там оказалась. Рука лежала на ручке чайника, холодной, и она держала её, будто чайник мог улететь.
— Мы вернём, — сказала она.
Кирилл повернулся к ней. Глаза у него были светлые, водянистые и злые, но злые устало, как у человека, который не спал ночь.
— Вы супруга?
— Да.
— Вы знали?
— Нет.
Он посмотрел на неё долго. Потом на Глеба. Потом опять на неё.
— Верю, — сказал он. — Почему-то верю.
Вера пошла в прихожую, к сумке. Конверт был там. «Вере. 15». Она вынесла его на кухню и положила перед Кириллом. Тот вытряхнул деньги, пересчитал быстро, профессионально, слюнявя палец. Шестьдесят купюр. Положил обратно.
— Расписку напишите, — сказал он Глебу. — Что вернули. Мне для порядка.
Глеб писал медленно, с наклоном влево. Ручка в его пальцах скрипела. Вера смотрела на его седой затылок, на отросшие волосы, которые заворачивались за ухо, и думала: вот и всё. Вот так всё и решается. Не громко, не на суде, не в слезах, а за кухонным столом, в субботу утром, пока чайник стоит холодный.
Кирилл забрал расписку, конверт, встал.
— Конверт хоть себе оставьте, — сказал Глеб. — Он подписан.
Кирилл посмотрел на надпись. Хмыкнул. Достал деньги, конверт положил на стол.
— Счастливо, — сказал он и ушёл.
Дверь закрылась. Глеб сидел, не двигаясь. Алиса вышла из комнаты, постояла в коридоре и тихо спросила, что это было.
— Папа ошибся, — сказала Вера. — Ничего страшного. Иди, Лис, ложись. Рано ещё.
— Он в полицию пойдёт?
— Нет. Мы всё вернули.
Алиса посмотрела на отца. Глеб поднял голову, улыбнулся ей. Улыбка вышла кривая, левым углом рта, тот же наклон, что в почерке.
— Всё нормально, зайчик.
Алиса ушла. Глеб опустил голову на сложенные руки.
Вера налила воду в чайник, поставила его, включила. Подождала. Чайник зашумел, сначала тихо, потом громче. Она смотрела на синий огонёк индикатора и думала, что могла бы сейчас подойти и положить ему руку на плечо. Что, наверное, так надо. Что он не вор, он просто растерялся, и это было видно, каждому было видно.
Но руки не поднимались.
Потому что он пять месяцев врал. А потом подарил ей деньги больной старухи, которая не помнит, что было в пятницу. И подписал их её именем.
— Ты знал, что она больна? — спросила Вера.
Глеб не поднял головы.
— Знал.
— Когда она отдавала тебе деньги. Ты знал?
— Вер.
— Знал?
— Знал. Она мне показывала заключение невролога. Хвалилась, представляешь. Вот, говорит, Глебушка, у меня бумага есть, что я дура. Смеялась.
Чайник щёлкнул. Вера сняла его, налила кипяток в две кружки. Положила по пакетику. Свою, белую с отбитой ручкой, поставила перед собой, его, синюю, перед ним. Он не взял.
Вода подступала к краю.
— Я не за деньги её туда возил, — сказал Глеб. — То есть… Ну, за деньги, да. Но не только. Ты бы видела, как она живёт. Одна. Двушка с ковром на стене, фотографии мужа везде, он у неё лётчиком был, полковником. Она мне его фуражку показывала. Племянник раз в год звонит на день рождения. Деньги шлёт, да. Нанял меня. А зайти некому. Я ей картошку чистил. Она мне про Ленинград рассказывала, про блокаду, у неё мать там была. Мы чай пили. Она одна, Вер.
Он поднял голову. Глаза были красные.
— А потом говорит: возьми. Жене. И я подумал: а почему нет? Почему мне хоть раз нельзя взять, если дают? Я всю жизнь всем. Резину соседу. Матери на лекарства. Тебе. Алиске. Почему мне нельзя, если дают?
Вера смотрела на него, и в груди у неё что-то сдвинулось. Не жалость. Глубже.
— Потому что она не понимала, что даёт, — сказала она.
Глеб опустил глаза.
И этого было много.
В воскресенье Вера поехала на Гастелло одна, на автобусе. Две пересадки, час с лишним. Она сидела у окна, смотрела на тополя, на мокрые остановки, на женщин с тележками, и думала, что не знает, зачем едет. Деньги вернули. Племянник уехал. Можно было остаться дома и попробовать что-то склеить.
Но в кармане куртки у неё лежал пустой кремовый конверт.
Она позвонила в домофон. Ответили не сразу, долго шуршало, потом слабый голос сказал: «Кто там?»
— Нина Петровна, здравствуйте. Я Вера. Жена Глеба.
— Глебушки?
Замок щёлкнул.
На втором этаже дверь была уже открыта. На пороге стояла маленькая женщина ростом не выше Алисы, в байковом халате в синюю клетку, в вязаных носках. Белые волосы были собраны в пучок, заколотый двумя шпильками крест-накрест. На носу очки на цепочке. Лицо в мелких морщинах, как печёное яблоко, и очень светлые, почти прозрачные голубые глаза.
— Ой, — сказала она. — Ой, какая. Глебушка говорил, что ты красивая. Заходи, заходи, у меня не прибрано.
В квартире пахло тем самым. Корвалолом и лавандой. На стене висел ковёр, бордовый, с узором, на серванте стояли фотографии в рамках: молодой мужчина в лётной форме, тот же мужчина постарше, с медалями, свадьба, чёрно-белая, оба смеются. На вешалке в прихожей висела фуражка с кокардой, пыльная по козырьку.
— Чай будешь? У меня бородинский есть. Глебушка привёз. А он где?
— Дома.
— Заболел?
— Нет. Нина Петровна, он больше не будет приезжать.
Старуха остановилась посреди кухни с чайником в руке. Постояла. Поставила чайник на плиту, не включив газ.
— Кирюша, — сказала она. — Это Кирюша, да? Он мне вчера звонил. Ругался. Я не поняла, за что. Он сказал, что я деньги потеряла. А я не теряла. Я помню. Я Глебушке дала. На годовщину. Пятнадцать лет, это хрустальная? Или фарфоровая?
— Хрустальная.
— Хрустальная. А мы с Колей до хрустальной не дожили. Он в шестьдесят девятом разбился. Под Читой. Мы четырнадцать лет прожили. Одного года не хватило.
Она села на табуретку, сложила руки на коленях. Руки у неё были маленькие, в коричневых пятнах, с распухшими суставами.
— Я помню, что дала, — повторила она. — Я не всё помню, это правда. Я вчера ключи в холодильник положила, Кирюша мне по телефону велел проверить. Но это я помню. Он у меня в коридоре стоял, вот так, и говорит, у меня годовщина, а я жене только розы могу. И мне так обидно стало. Что он только розы. Он хороший мальчик. Он мне картошку чистит. Он мне Колину фуражку повесил, а то она у меня в шкафу лежала.
Вера достала из кармана конверт. Положила на стол.
— Вот, — сказала она. — Это ваш. То, что в нём было, мы Кириллу отдали.
Нина Петровна взяла конверт. Поднесла к очкам. Прочитала, шевеля губами.
— «Вере. 15». Это он писал?
— Он.
— Криво пишет. Коля тоже криво писал. Левша был, переученный.
Старуха положила конверт на стол, разгладила его ладонью, долго, будто это была скатерть.
— Ты на него сердишься, — сказала она. Не спросила.
Вера не ответила.
— Сердись, — сказала Нина Петровна. — Есть за что, наверное. Только знаешь что? Я восемьдесят один год живу. Я уже не всё помню. Но вот это я помню. Не так страшно, когда мужик врёт. Страшно, когда ему уже неинтересно врать. Когда он приходит и молчит. И ты молчишь. Мы с Колей в последний год молчали. Я думала, ещё успеем поговорить.
Она встала, включила газ под чайником. Спичка чиркнула не с первого раза.
— Попьём чаю, — сказала она. — Ты бородинский будешь?
— Буду.
Они пили чай из тонких чашек с золотым ободком, и Нина Петровна рассказывала про Ленинград, про мать, про Колю. Через полчаса она забыла, кто такая Вера, и спросила, не из собеса ли она. Вера сказала, что из собеса. Старуха кивнула и рассказала про Ленинград ещё раз, почти слово в слово.
Перед уходом Вера помыла чашки. Вода из крана шла ржавая, потом чистела. Она стёрла со стола крошки и увидела, что Нина Петровна держит конверт у себя на коленях, обеими руками, как держат письмо.
— Можно я себе оставлю? — спросила старуха. — Красивый. С золотом.
— Оставьте.
Глеб был дома. Сидел на кухне с ноутбуком и что-то печатал, медленно, двумя пальцами. Когда Вера вошла, он закрыл крышку, но не до конца.
— Где была? — спросил он.
— На Гастелло.
Он поднял голову.
— Зачем?
— Отвезла ей конверт.
— Пустой?
— Пустой. Она попросила оставить. Говорит, красивый.
Глеб помолчал. Потом открыл ноутбук и развернул его к ней. На экране было резюме. «Глеб Аркадьевич, 44 года. Опыт работы: начальник смены склада, 6 лет. Помощник пожилому человеку, 4 месяца». И дальше, в графе «о себе»: «Ответственный. Не курю. Умею ухаживать за пожилыми людьми».
— Это я в патронажную службу, — сказал он. — Там официально. По договору. С проверкой, с документами. Кирилл, может, и прав. Нельзя так, по объявлению, в чужую жизнь. Надо, чтоб по-честному.
— Возьмут?
— Не знаю. Звонил, сказали приходить в среду.
Вера села напротив. Налила себе чаю, обхватила кружку. Белую, с отбитой ручкой.
— Глеб.
— М?
— Она про тебя спрашивала. Почему ты не пришёл.
Он отвернулся к окну. На подоконнике стояли розы, совсем сухие, лепестки облетели на подоконник и лежали там коричневыми лодочками. Он их не выбросил. Она тоже.
— Племянник сказал, другого найдёт, — сказал Глеб. — Нашёл, наверное. Уже.
— Наверное.
— А ты бы что сделала? На моём месте?
Вера подумала. Долго. Глеб ждал, и она видела, как он ждёт: сидит ровно, держит кружку, но не пьёт, и вена на виске бьётся.
— Сказала бы тебе, — ответила она. — В октябре. Что меня сократили. И мы бы вместе сидели над таблицами. И я бы опять ходила в старых сапогах. И это было бы честно.
Он кивнул. Опустил глаза.
А потом она протянула руку через стол и положила её на его ладонь. Ладонь была тёплая, шершавая, с мозолью у основания пальцев. Он не пошевелился. Только перевернул руку и сжал её пальцы, сильно, почти больно.
В мае они не поехали на море.
В мае Глеб устроился в патронажную службу, по договору, с испытательным сроком и маленькой зарплатой, которую отдавал Вере целиком, в руки, наличными, в обычном белом конверте из почтового ларька. Каждый раз она хотела сказать, что можно на карту. И не говорила.
В июне Зоя спросила, простила ли она его. Они сидели на балконе, Зоя курила, Вера ела черешню и сплёвывала косточки в ладонь.
— Не знаю, — сказала Вера. — Я не думаю такими словами. Простила, не простила. Он дома. Он приходит в семь и рассказывает, где был. Про всех. Про деда с Кировской, который кормит ворон с балкона. Про бабушку, которая его зовёт сыночком. Он раньше вообще ничего не рассказывал. Я пятнадцать лет не знала, что у него на складе было. А теперь знаю всё.
— Это хорошо или плохо?
— Это шумно, — сказала Вера, и Зоя засмеялась.
В июле на номер Глеба позвонил Кирилл. Вера была рядом, на кухне, и слышала через динамик его ровный программистский голос.
— Тётя умерла. Во вторник. Похороны в пятницу. Я подумал, вам надо знать.
— Спасибо.
— И ещё. Она там конверт какой-то держала. С надписью. Под подушкой. Я не выбросил. Если хотите, заберите.
Глеб положил телефон и долго сидел молча.
На похороны они поехали вдвоём. Народу было мало: Кирилл, две соседки, женщина из собеса. Лётчика на фотографии в рамке поставили рядом с гробом, и он смеялся с той свадебной карточки, молодой, с вихром над лбом. Кирилл подошёл после кладбища, протянул Глебу кремовый конверт. Конверт помялся, золото на краю стёрлось.
— Она меня по вам спрашивала, — сказал Кирилл. — До последнего. Где мальчик, который картошку чистит. Я ей говорил, уехал. Она верила.
— Простите меня, — сказал Глеб.
— За что? Вы вернули. Я злился, да. А потом думаю: я ей за год три раза звонил. А вы ей фуражку дядину повесили.
Он развернулся и пошёл к машине. Чёрное пальто на июльской жаре.
Дома Вера положила конверт на кухонный стол, туда, где в марте горела свеча.
Она открыла клапан. Внутри было пусто, только на дне лежал засушенный цветок, маленький, лиловый. Лаванда. Из тех мешочков, что лежали у Нины Петровны в шкафу между простынями. Старуха, видимо, положила её туда сама, чтобы конверт пах.
Конверт пах.
Вера достала ручку и под кривой надписью «Вере. 15» вывела своим ровным бухгалтерским почерком: «Глебу. 16».
Потом подумала и убрала конверт в ящик. Не в перловку. В верхний, где у неё лежали квитанции, гарантийные талоны и Алисины рисунки из детского сада.
Глеб стоял в дверях и смотрел.
— Это мне? — спросил он.
— Тебе. Через год.
— А что там будет?
Вера закрыла ящик.
— Не знаю. Посмотрим, что положим.
