Марина случайно нашла в кармане мужа квитанцию за съёмную квартиру. Он готовился уйти молча, без разговоров. Но она успела первой.
Квитанция лежала в кармане его зимней куртки. Не спрятана, не сложена вдвое. Просто лежала, как список продуктов или чек из аптеки.
Марина достала её, потому что искала перчатки. Дочка потеряла свои, а у Глеба в карманах вечно копилось всё подряд: салфетки, монеты, старые билеты на электричку. Она сунула руку в правый карман и вытащила бумажку.
«Договор найма жилого помещения. Срок: с 1 марта 2026 года».
Она прочитала строчку дважды. Адрес был незнакомый. Улица Ткацкая, дом 14, квартира 9. Подпись внизу: Г. А. Ларин.
Пальцы сжали бумагу так, что край смялся. Она разгладила его на бедре, аккуратно, как будто это имело значение.
Глеб вернулся в половине восьмого. Снял ботинки, поставил ровно, носками к стене. Он всегда так делал. Двенадцать лет. Ботинки носками к стене, куртка на третий крючок, ключи в миску на полке.
— Ужинать будешь?
— Попозже. Я поел.
Он прошёл в комнату, сел на диван и включил телефон. Марина стояла в дверях кухни и смотрела на его затылок. Волосы на макушке стали реже, и от этого голова казалась незащищённой, почти детской.
Она могла спросить сейчас. Прямо так: что за квартира на Ткацкой. Но вместо этого вернулась к плите, где остывал суп, который он не будет есть.
Варька сидела за столом и рисовала. Семь лет, два хвостика, фломастер зажат в кулаке так крепко, что костяшки белели.
— Мам, а папа опять грустный?
— Нет. Просто устал.
— А он всегда устал.
Марина убрала тарелку в шкаф и ничего не ответила.
Ночью она лежала и считала трещины на потолке. Их было четыре. Одна новая, от угла, похожая на тонкую ветку. Глеб спал на боку, отвернувшись, и дышал ровно, глубоко, как человек, у которого всё решено.
Марина встала, прошла на кухню босиком. Линолеум был холодный, ступни сразу заныли. Она села на табурет и достала из кармана халата квитанцию.
Срок: с первого марта. Сейчас семнадцатое февраля.
Две недели. Он дал себе две недели.
Она попыталась представить, как это будет. Придёт вечером, а его вещей нет. Или утром, пока она ведёт Варьку в школу. Может, записку оставит. Может, нет.
Знала одно: он не скажет заранее. Потому что Глеб никогда не говорил заранее. Ни когда увольнялся с работы, ни когда продал машину, ни когда взял кредит на ремонт ванной, о котором она узнала из смс банка.
Он делал. А ей оставалось жить с результатом.
Чайник стоял на плите, ещё тёплый. Она обхватила его ладонями и держала, пока тепло не ушло.
Утром всё выглядело как обычно. Глеб пил кофе стоя, прислонившись к холодильнику. Рубашка голубая, рукава закатаны до локтей. На левом запястье часы, которые она подарила на десятую годовщину. Он их носил каждый день, и ремешок потемнел от пота.
— Я сегодня задержусь, не жди с ужином.
— Хорошо.
Он поцеловал Варьку в макушку, кивнул Марине и вышел. Дверь закрылась мягко. Замок щёлкнул один раз.
Марина стояла у окна и смотрела, как он идёт к машине. Серая «Шкода», левое крыло чуть помятое после парковки в декабре. Он сел, завёл мотор. Выехал со двора, не обернувшись.
Варька подёргала её за рукав.
— Мам, портфель.
— Да. Иду.
Она завязала дочке шарф, проверила, есть ли в пенале карандаши, вышла на лестницу. И пока вела Варьку до школы, три квартала по мокрому снегу, мимо ларька с шаурмой и закрытой булочной, думала только об одном.
Две недели. Или меньше.
Вечером, когда дочка уснула, Марина открыла ноутбук. Старый, тяжёлый, с залипающей клавишей «н». Набрала в поисковике: «смена замков в квартире Москва».
Результатов было много. Она выбрала первый, где не просили паспорт на сайте. Позвонила. Мужской голос, хриплый, будто только проснулся.
— Замок входной, обычный, не сувальдный. Сколько это стоит?
— Какой у вас?
— Не знаю. Обычный. С ключом.
— Скиньте фото, скажу точнее.
Она сфотографировала замок. Руки не дрожали. Это удивило. Она думала, что будут дрожать, но нет. Спокойные, сухие. Как будто она каждый день меняет замки от мужей, которые собираются уйти молча.
Мастер ответил через минуту: три тысячи восемьсот, приедет завтра после обеда.
— Завтра подходит.
— Окей. Кто-то будет дома?
— Я буду.
Она закрыла ноутбук и легла. Глеб пришёл в одиннадцать, тихо, как вор. Разулся в прихожей, не включая свет. Лёг рядом, не прикасаясь. Между ними было сантиметров тридцать матраса. Целая пропасть.
Она думала, что не уснёт. Но уснула, и ей приснилась мать.
Мать стояла на кухне их старой квартиры в Ногинске, в том самом фартуке в мелкий горошек, который потом порвался на даче. Резала лук крупными кольцами. Нож стучал по доске: тук-тук-тук.
— Мам, а ты когда поняла, что папа уйдёт?
— Когда он перестал ставить ботинки у двери.
Марина проснулась в пять утра. За окном серело. Глеб лежал на спине, рот приоткрыт, подбородок вверх. Она смотрела на него и пыталась вспомнить, когда он последний раз обнял её не по обязанности. Не на людях, не перед Варькой. Просто так.
Не вспомнила.
Мастер пришёл в два. Невысокий, коренастый, лет пятьдесят. Пах табаком и машинным маслом. Посмотрел на замок, присвистнул.
— Древний у вас замок. Его ломается на раз.
— Знаю.
— На что менять будем? Могу двухсторонний поставить, с вертушкой изнутри.
Варька была в школе, Глеб на работе. Квартира пахла вчерашним борщом и чем-то кисловатым из ванной, где сохло бельё.
— С вертушкой. И чтобы ключей было три.
— Три?
— Мне и дочке. Третий запасной.
Мастер посмотрел на неё, но ничего не спросил. Может, он менял замки каждый день и давно перестал интересоваться причинами. Достал инструменты, присел на корточки. Заскрежетало.
Марина ушла на кухню и стала мыть окно. Не потому что грязное. Потому что нужно было чем-то занять руки. Тряпка скользила по стеклу, оставляя мыльные разводы, и она тёрла их до прозрачности, до скрипа под пальцами.
Через сорок минут мастер позвал.
— Готово. Вот ваши ключи.
Три ключа на металлическом кольце. Новенькие, блестящие, с острыми зубцами. Она взяла их, и они оказались тяжелее, чем ожидала. Или ей так показалось.
— Старый замок забрать?
— Выбросьте.
Она заплатила, закрыла дверь. Повернула ключ. Щёлкнуло иначе. Плотнее. Новый звук для старой двери.
Варьку она забрала из школы в четыре. По дороге купили мороженое в вафельном стаканчике, хотя на улице было минус два и ветер тянул с Яузы.
— Мам, а почему мы зимой мороженое едим?
— Потому что хочется.
— А папа говорит, зимой нельзя.
— Папа не всегда прав.
Варька подняла голову и посмотрела на неё. Серые глаза, как у Глеба. Ресницы длинные, слипшиеся от ветра. Нижняя губа в белой капле мороженого.
— А ты? Ты всегда права?
— Нет, Варь. Не всегда.
Они шли молча. Под ногами чавкала каша из снега и реагента. Автобус проехал мимо, обдав лужей, и Марина дёрнула дочку к себе, прижала. Варька пискнула и засмеялась. Звук был такой, что у Марины защипало в носу.
Дома она дала Варьке новый ключ. Объяснила: у нас новый замок, папин ключ больше не подходит.
— А у папы будет новый?
— Пока нет.
— А когда?
— Потом.
Варька кивнула. В семь лет «потом» ещё не звучит как ложь.
Марина повесила свой ключ на крючок у двери, где раньше висел старый. Крючок был тот же: латунный, с завитком, Глеб прикрутил его, когда они только въехали. Руки у него были тогда другие. Или нет. Может, такие же. Просто делали другое.
Она сварила гречку, разогрела котлеты, порезала огурцы. Варька ела, болтая ногами и рассказывая про мальчика из класса, который принёс в школу ужа.
— Живого ужа, мам! А учительница кричала!
— Ужа.
— Да! И он уполз. Под парту.
— Нашли?
— Нашли. Под батареей.
Марина слушала и думала: вот это я запомню. Не квитанцию, не замок. Вот эту минуту. Варька, гречка, уж под батареей.
Глеб пришёл в девять. Позвонил в дверь.
Она ждала этого звонка с шести. И всё равно вздрогнула. Не от страха. От того, что вот оно. Началось.
Открыла.
Он стоял на площадке, ключи в руке. Лицо растерянное. Брови сдвинуты, между ними складка, которая появлялась, когда он злился или не понимал. Куртка расстёгнута, шарф сбился набок.
— Ключ не подходит.
— Я поменяла замок.
Тишина. Секунды три или четыре, но она слышала, как гудит лампа на площадке. Такой электрический гул, ровный, без пауз.
— Что?
— Замок. Поменяла. Сегодня.
Он моргнул. Переступил с ноги на ногу.
— Зачем?
— Заходи. Поговорим.
Она отступила. Он вошёл, снял ботинки. Поставил носками к стене. Привычка.
На кухне горел свет. Варька уже спала, и было тихо: только холодильник урчал и кран чуть капал. Марина давно собиралась вызвать сантехника, но всё откладывала.
Она села за стол. Он сел напротив. Между ними стояла солонка, белая, фарфоровая, с маленькой щербинкой на крышке.
— Объясни.
— Ты первый.
Глеб потёр переносицу.
— Что я первый?
— Объясни, что за квартира на Ткацкой.
Его руки, лежавшие на столе, сжались. Костяшки побелели. Она видела это и отметила: как у Варьки, когда держит фломастер.
— Ты… нашла?
— Квитанция. В кармане куртки.
Он выдохнул. Долго, через нос, как перед прыжком в воду.
— Я хотел поговорить.
— Когда?
— На следующей неделе.
— То есть после первого марта. Когда уже переехал бы.
Он не ответил. И в этом молчании было всё. Он не собирался говорить. Он собирался уйти, как уходят из комнаты: встал и вышел.
— Глеб.
— Что?
— Ты двенадцать лет живёшь со мной. И собирался уйти, как из гостиницы. Оставить ключ на стойке?
Он поднял глаза. Тёмно-карие, почти чёрные при кухонном свете. Когда-то она любила в них смотреть. Сейчас в них было что-то, от чего она не отвернулась, но хотела.
— Это не про тебя, Марин.
— А про кого?
— Про меня. Мне… плохо здесь. Давно.
Она не стала кричать. Не потому что сдерживалась. Просто нечем было кричать. Внутри было пусто, как в той квартире на Ткацкой, которую она никогда не видела, но уже представляла: голые стены, матрас на полу, чайник из «Фикс Прайса».
— Плохо, значит.
— Да.
— А мне, думаешь, хорошо?
Он промолчал.
— Думаешь, мне легко. Работа, дочь, твоя мать каждое воскресенье с пирогами и претензиями. Думаешь, я тут от счастья танцую?
— Я не говорил, что тебе легко.
— Ты вообще ничего не говорил, Глеб. В этом и проблема.
Она встала, открыла холодильник, достала кувшин с водой. Налила себе. Выпила стоя, глядя в стену. На стене висел календарь с котиками, который Варька принесла из школы. Февраль. Кот в шапке-ушанке. Варька обвела дату своего дня рождения красным фломастером. Двадцать третье марта.
Марина поставила стакан в раковину.
— Ты хотя бы подумал про дочь?
— Я только про неё и думаю.
— И при этом решил уехать тихо? Без слова?
— Я думал, так будет проще.
— Кому? Тебе? Тебе будет проще?
Он опустил голову. Потёр ладонью затылок, там, где волосы стали тоньше. Жест, который она знала. Так он делал, когда врал или не хотел отвечать.
— Марин, я не знаю, как объяснить.
— Попробуй.
И он попробовал. Говорил долго, сбивчиво, и она слушала, привалившись к холодильнику. Его слова падали на пол кухни, как крошки, которые потом надо будет подмести.
Он сказал, что устал. Не от неё. От себя рядом с ней. Что чувствует себя мебелью: шкаф, который стоит у стены и не может сдвинуться. Что приходит домой и не знает, зачем. Что Варьку любит, но любовь к ребёнку не держит стены.
Марина слушала. Кран капал. Счёт шёл уже, наверное, на сотню капель.
— А женщина есть?
— Нет.
— Глеб.
— Нет, Марин. Нет женщины. Есть пустая квартира, за которую я заплатил за три месяца вперёд. Вот и всё.
Она посмотрела на него. Очень внимательно, как рассматривают мелкий текст на дальнем рекламном щите, когда забыл очки. Искала ложь. Не нашла.
Но это ничего не меняло.
— Ты снял квартиру. Заплатил вперёд. И ни разу за это время не сел со мной за стол и не сказал: мне плохо.
— Я не умею так.
— А как ты умеешь? Уйти ночью и оставить записку?
— Не записку.
— А что?
— Я бы позвонил.
— Позвонил.
Она повторила это слово, и оно прозвучало так, будто кто-то уронил монету в пустое ведро.
В прихожей стояли его ботинки. Носами к стене. Куртка висела на третьем крючке. Ключи лежали в миске на полке, но теперь они были бесполезны, как пуговицы от выброшенного пальто.
Марина прошла в прихожую. Встала спиной к двери.
— Вот что я тебе скажу. Ты можешь уйти. Это твоё право, я не буду цепляться. Но не тихо. Не так.
— А как?
— По-человечески. Ты скажешь Варьке. Сам. Глядя ей в глаза. Ты объяснишь, что уходишь не от неё. И ты будешь приходить каждую субботу, и не на час с пиццей, а на весь день. Если не можешь быть мужем, будь отцом.
Он стоял в дверном проёме кухни, и свет из-за его спины делал его тёмным, плоским, как силуэт в подъезде.
— И второе. Алименты. По закону. Не «переведу когда смогу», не «скину на карту». Официально.
— Марин…
— Я не торгуюсь, Глеб. Я ставлю условия. Потому что ты двенадцать лет ставил свои, а я кивала.
Он прислонился к косяку. Она видела, как у него дёрнулась жилка на шее. Мелко, быстро, как будто кто-то внутри него спорил с кем-то другим.
— Ладно.
— Что «ладно»?
— Всё. Ладно. Ты права.
Она не поверила сразу. «Ты права» от Глеба звучало как извинение из-под палки, как «спасибо» от ребёнка, которого мать ткнула локтем. Но он сказал это тихо, и в голосе была не злость, а что-то похожее на усталость. Или облегчение. Она не могла разобрать.
Он сел на стул в прихожей. Тот скрипучий, с плетёным сиденьем, который они купили на барахолке в первый год. Глеб тогда торговался пятнадцать минут. Она стояла рядом и думала: какой смешной. Сейчас он сидел на этом стуле, как на скамейке в больнице, ожидая результатов.
— Я не хотел так.
— Но так вышло.
— Да.
— И что ты предлагаешь? Прямо сейчас, вот в эту минуту?
Он потёр ладони друг о друга. Шершавый звук, как мелкая наждачка.
— Дай мне неделю. Я поговорю с Варькой. Найду, как сказать.
— А квартира?
— Она никуда не денется.
— Я не про ту квартиру.
Он посмотрел на неё. Понял.
— Я буду платить свою половину, пока не разберёмся. И алименты оформлю. Ты права. По-нормальному.
Марина кивнула. Один раз, коротко. Как ставят точку в конце длинного предложения, которое тянулось слишком долго.
Он ушёл в комнату. Она осталась на кухне. Посидела ещё минут десять, глядя на солонку. Белая, фарфоровая, со щербинкой. Они купили её в Суздале, пять лет назад, когда ездили на выходные без Варьки. Тогда ещё ездили.
Марина взяла солонку, покрутила в руках. Тёплая, гладкая, кроме вот этой щербинки на крышке. Палец находил её каждый раз.
Поставила обратно.
Встала, прошла в ванную. Почистила зубы, глядя в зеркало. Лицо обычное: тёмные круги, которые не уходят с октября, морщинка у левого глаза, которой год назад не было. Ей тридцать восемь. Не старая. Не молодая. Где-то посередине, в том возрасте, когда уже знаешь, что чудес не будет, но ещё хватает сил не ждать их.
Следующие дни были странными. Глеб ходил по квартире осторожно, как человек, который знает, что пол может провалиться. Не прятался, не изображал ничего. Просто стал видимым.
Он помыл посуду после завтрака. Она заметила. Не сказала.
Он спросил Варьку про школу, и не «как дела», а «что рисовали на ИЗО». Варька показала рисунок: дом с трубой, из которой идёт сиреневый дым.
— Почему сиреневый?
— Потому что обычный скучный.
Он улыбнулся. Первая настоящая улыбка за… Марина не помнила, за сколько.
Но она не обманывалась. Улыбка — это не разговор с дочкой. Улыбка — это не «я остаюсь». Она знала: он уйдёт. Квартира на Ткацкой ждёт, оплаченная на три месяца, и деньги эти он не выбросит.
Вопрос был не в том, уйдёт ли. Вопрос был — как.
В среду вечером позвонила Зоя, его мать. Голос громкий, привычно-требовательный, с этой её манерой начинать каждый разговор, будто продолжая предыдущий.
— Маришка, я в воскресенье приеду. Пироги испеку. С капустой, как Варюша любит.
— Зоя Павловна, давайте на следующей неделе.
— Почему? Болеете?
— Нет. Просто нам надо… разобраться кое с чем.
Пауза. Короткая, но Марина слышала, как Зоя вдохнула. Она понимала больше, чем показывала, эта женщина. Шестьдесят четыре года, ноги больные, но голова работала как часовой механизм.
— Он натворил что-то?
— Мы сами разберёмся.
— Маришка.
— Сами, Зоя Павловна.
Она положила трубку и заметила, что сжимает телефон двумя руками. Ладони влажные. Вытерла о джинсы.
Глеб стоял в дверях. Слышал.
— Мать?
— Да.
— Что сказала?
— Пироги хотела привезти.
— А ты?
— Отложила.
Он кивнул и ушёл. Она слышала, как скрипнула дверь комнаты. Потом тишина.
В четверг она поехала к подруге. Лена жила на другом конце города, за Кольцевой, в новостройке, где в подъездах пахло краской и пластиком. Они дружили с института, и Лена была единственным человеком, перед которым Марина не держала лицо.
Сели на кухне. У Лены кухня огромная, двадцать квадратов, с островом и барными стульями. Они обе сели на эти стулья, и Марина подумала, что чувствует себя маленькой на слишком высоком сиденье.
— Он квартиру снял.
— Кто? Глеб?
— А кто ещё.
Лена молчала секунд пять. Потом встала, достала из шкафа бутылку красного. Без вопросов.
— Давно?
— Договор с первого марта. Квитанцию нашла случайно.
— И ты…
— Поменяла замки.
Лена поставила бокалы на стол. Посмотрела на неё долго, как рассматривают картину, в которой что-то изменилось, но не понятно что.
— Молодец.
Марина взяла бокал, но пить не стала. Держала за ножку, крутила.
— Я не знаю, молодец ли. Я просто… Не хотела, чтобы он выбирал момент. Понимаешь? Чтобы он решил, когда уходить. Как уходить. Что мне потом говорить дочери.
— Понимаю.
— Я хотя бы это себе оставила. Право не быть застигнутой.
Лена протянула руку через стол и сжала её пальцы. Рука у Лены была горячая, сухая, с кольцом на безымянном. У Лены муж нормальный. Или так кажется. Чужие браки как чужие квартиры: видишь только обои.
— Он знает, что ты знаешь?
— Да. Мы поговорили. Он обещал сам сказать Варьке.
— И ты веришь?
— Я контролирую. Больше мне ничего не остаётся.
На обратном пути в метро она смотрела на людей. Мужчина напротив, лет сорок пять, в потёртой кожаной куртке. Читал книгу, губы беззвучно шевелились. Рядом женщина с ребёнком лет трёх: мальчик прижимался щекой к её плечу и спал, и женщина сидела неподвижно, боясь потревожить.
Все они куда-то ехали. Все со своими квитанциями в карманах.
Марина вышла на своей станции, поднялась по эскалатору. Воздух пах мокрым асфальтом и выхлопным газом. Февральский вечер, короткий и бесцветный, как вода из-под крана.
У подъезда стоял кот. Рыжий, одноухий, с драным ошейником. Он смотрел на неё снизу вверх и не двигался.
— Привет.
Кот моргнул и ушёл под машину.
Она поднялась на третий этаж, достала ключ. Новый ключ, с острыми зубцами, который ещё не привык к её ладони. Вставила, повернула. Дверь открылась.
Суббота пришла быстро. Глеб сидел в комнате, и Марина слышала, как он набирает что-то в телефоне, стирает, набирает снова. Готовился.
Варька рисовала на полу, разложив листы А4 вокруг себя, как лепестки. На одном листе был дом с сиреневым дымом. На другом: три человечка, рука в руке. Мама, папа, дочка. Солнце в углу. Классика.
— Варь, пойдём в комнату, — сказал Глеб.
Варька подняла голову.
— Зачем?
— Поговорить надо.
Она встала, собрала фломастеры, сунула в коробку. Посмотрела на Марину.
— Мам?
Марина кивнула.
— Иди, малыш.
Дверь в комнату закрылась, и Марина осталась одна. Фломастеры в коробке. Рисунки на полу. Тот, с тремя человечками, лежал ближе всего.
Она не стала его поднимать.
Присела на диван. Тишина. Потом голос Глеба, приглушённый стеной. Слов не разобрать. И Варькин голос, тонкий, как нитка.
Марина закрыла глаза. Считала удары сердца. Не от волнения. Просто чтобы не считать минуты.
Дверь открылась через пятнадцать минут. Варька вышла первая. Глаза красные, но не зарёванные. Нижняя губа прикушена.
Подошла к Марине. Залезла на диван, уткнулась в бок. Тёплая, лёгкая, пахнет детским шампунем и фломастерами.
— Мам.
— Да.
— Папа будет жить в другом месте?
— Да.
— А к нам приходить будет?
— Каждую субботу.
Варька помолчала. Пальцы ковыряли шов диванной подушки.
— А меня он любит?
— Очень.
— А тебя?
Марина прижала дочку крепче. Запах шампуня, тёплая макушка под подбородком.
— Это другая история, Варь. Между взрослыми.
Варька кивнула, как будто поняла. Может, и поняла. Дети понимают не слова. Они понимают интонацию и то, как мама держит руки.
Глеб стоял в дверях. Глаза у него тоже были красные.
— Я пойду?
— Иди.
Он взял куртку с крючка. Ботинки. Шарф. Посмотрел на полку, где лежали бесполезные ключи.
— Ключ?
Марина помолчала.
— Я дам тебе новый. Один. На экстренный случай.
Он кивнул. И она увидела, как его плечи чуть опустились. Не от облегчения. От чего-то другого. Может, от того, что она не захлопнула дверь совсем.
Он вышел. Дверь закрылась. Новый замок щёлкнул. Мягко, плотно.
Варька сидела на диване, обхватив подушку.
— Мам, а давай блины.
— Сейчас?
— Ага.
Марина пошла на кухню. Достала муку, яйца, молоко. Миска, венчик, сковорода. Руки делали всё сами, потому что блины она пекла лет с шестнадцати и могла бы замешать тесто с закрытыми глазами.
Первый блин, как водится, вышел комком. Она бросила его в раковину. Второй получился. Тонкий, золотистый, с пузырьками.
Варька пришла и села за стол. Подпёрла щёку кулаком.
— Мам.
— М?
— А можно с вареньем?
Марина открыла шкаф. Банка клубничного, которое Зоя Павловна варила летом. Красное, густое, с целыми ягодами.
— Можно.
Она положила блин на тарелку, полила вареньем. Варька откусила и зажмурилась.
— Вкуснотища.
Вечером, когда дочка уснула, Марина вымыла посуду. Вытерла стол. Убрала солонку на полку, потом передумала и поставила обратно.
Прошла в прихожую. Посмотрела на крючки. Первый пустой, на нём висела Глебова куртка ещё утром. Второй: её шарф. Третий: Варькин рюкзак.
На полке, в миске, лежали его старые ключи. Бесполезные. Она взяла их, покрутила в руке. Тёплый металл, знакомая тяжесть.
Открыла ящик тумбочки и положила туда. Не выбросила. Ещё не время.
А может, время. Просто рука не поднялась.
Она закрыла ящик, выключила свет в прихожей и пошла спать. По дороге остановилась у комнаты Варьки, приоткрыла дверь. Ночник горел оранжевым, тёплым. Дочка лежала на боку, обняв плюшевого кота, рот приоткрыт.
Марина постояла минуту. Или две. Потом прикрыла дверь и ушла к себе.
Кровать была широкая. Правая сторона пустая. Она легла на свою левую, как всегда, и натянула одеяло до подбородка.
Трещины на потолке были на месте. Четыре штуки. Та новая, от угла, стала длиннее на полсантиметра. Или ей показалось.
Снизу, через перекрытие, глухо играла музыка. У соседей. Что-то медленное, невнятное.
Она закрыла глаза.
Завтра будет воскресенье. Зоя Павловна, если узнает, приедет без звонка. С пирогами и вопросами. Варька захочет мороженое. Глеб позвонит или не позвонит.
А замок новый. И ключи у неё.
