Виктор не вернулся домой, а Тамара не набрала ни одного звонка. Утром она пошла к мировому судье с заявлением. К обеду стало ясно: ночью он был совсем не там, где она думала, и это ничего не отменило.
Она сняла кольцо, положила на край раковины и включила воду. Мыть было нечего: посуду Тамара перемыла ещё в десять.
Курица в духовке остыла. Она достала противень, посмотрела на тёмную корочку, убрала обратно и не выключила огонь, как будто это что-то меняло. Часы на плите показывали 23:40.
В прихожей не звякнули ключи. Она прислушалась к подъезду: лифт гудел где-то наверху, потом стих, и дверь на этаже хлопнула не у них.
— Ма, ты чего не спишь?
Даня стоял в проёме кухни в растянутой футболке, с примятой щекой. Ему было пятнадцать, и вырос он за зиму так, что дверной косяк теперь приходился ему вровень с макушкой.
— Воду пью, — сказала она и закрыла кран.
— А ты не пьёшь. Ты стоишь.
— Одно другому не мешает.
Он прошёл к холодильнику, достал пакет молока и стал пить прямо из него, как ему запрещали уже лет десять. Она не сделала замечания. Он это заметил, отнял пакет от губ и посмотрел на неё внимательнее.
— Папа звонил?
— Нет.
— А ты ему?
— Тоже нет.
Даня поставил молоко на полку, но закрыл дверцу не сразу. Постоял, держась за ручку, и она увидела, как у него дёрнулся кадык.
— Он раньше всегда писал, — сказал он. — Если задерживался.
— Раньше, — согласилась Тамара.
Больше они ничего не сказали. Сын ушёл к себе, и через стену она слышала, как он долго ворочается, как скрипит старый диван, который они собирались менять с позапрошлого лета.
На тумбочке в коридоре стояли розы. Виктор принёс их восьмого марта, неловко сунул в руки прямо в дверях, не раздеваясь, и сразу ушёл в комнату к телевизору. Теперь прошло больше недели. Лепестки подсохли по краям и стали похожи на бумагу, которую долго держали возле батареи.
Выбросить их она не решалась. Что-то в такой постепенности казалось ей честным.
Тамара села за стол и положила перед собой телефон. Экран был чёрный. Она не тронула его ни разу за вечер, хотя в семь десять пришло сообщение: «Задержусь». Одно слово, без точки, без объяснений. Она ответила: «Хорошо». И убрала телефон в карман фартука.
Потом она ещё два раза доставала его и проверяла, не загорелось ли что-нибудь. Не загорелось.
На кухне капало. Кран подтекал с осени, и каждая капля падала в железную раковину с одним и тем же звуком, будто кто-то стучал ногтем по краю стакана. Муж обещал заменить прокладку. Он много чего обещал.
— Ну, вот и всё, — сказала она вслух и сама удивилась, как спокойно это прозвучало.
Что именно «всё», она пока не знала. Но слова уже были произнесены, и они повисли над столом, как пар над кружкой.
Три часа ночи.
Она по-прежнему сидела на кухне, только свет выключила, потому что он резал глаза. В окне напротив горела одна лампа: там кто-то тоже не спал, и силуэт ходил по комнате взад и вперёд, взад и вперёд.
Звонить она не стала. Не потому что гордость. Гордость, если бы и была, давно истёрлась, как подошва у старых тапок.
Просто она знала этот вечер наперёд. Знала, что если наберёт номер, он ответит бодро и чуть виновато: «Тома, ты чего, я сейчас, тут пробки». Хотя какие пробки в три часа. Он скажет «еду», и она будет слушать, как он не едет.
Лучше не набирать.
Может, с ним что-то случилось? Мысль пришла, как приходит сквозняк: вдруг, из какой-то щели. Тамара прислушалась к себе. Страха там не было. Была усталость, плотная, как мокрое полотенце, и под ней что-то твёрдое, чему она боялась дать имя.
Она встала, подошла к окну и посмотрела на двор. Серого седана у подъезда не было. Не было его и вчера на этом месте, и позавчера. Виктор в последние месяцы ставил машину то за гаражами, то у соседнего дома, а раз вообще оставил на платной стоянке у ТЦ, и на её вопрос ответил: «Двор забит, ты что, не видишь».
Двор был не забит.
Материалы для размышления собирались у неё давно, один к одному, как пуговицы в жестяной банке из-под печенья. Она никогда их не пересчитывала. Просто бросала и закрывала крышку.
Вот он перестал приходить к ужину и начал говорить: «Поем на работе». Вот телефон стал лежать экраном вниз. Вот в апреле прошлого года он вдруг сам вынес мусор, и она стояла в коридоре с пустым ведром в руках, не понимая, что её так напугало. Вот он купил Дане куртку, которую она просила три месяца, и принёс её не в магазинном пакете, а в чёрном мешке, без чека.
Чек она так и не увидела.
И всё это не складывалось в картину. Ни помады на воротнике, ни чужих духов, ни сообщений с сердечками. Она проверяла. Раз, второй, один раз даже открыла его почту, пока он мылся, и потом долго сидела с ледяными ладонями, потому что нашла там только рекламные письма и счёт за шиномонтаж.
Ничего. Совсем ничего.
И это было хуже. Потому что с изменой можно что-то делать: кричать, бить посуду, собирать сумку. А с пустотой, которая вежливо садится напротив за стол и просит передать соль, делать нечего.
Сорок три минуты четвёртого. Тамара достала из ящика его запасную связку ключей, которая лежала там с позапрошлой осени, и повесила её на крючок в прихожей. Зачем, она объяснить не смогла бы. Просто рука потянулась сама.
Потом она легла, не раздеваясь, поверх покрывала, и смотрела в потолок, пока серое стекло окна не стало белым.
Первой проснулась привычка. В 6:47, за тринадцать минут до будильника, у неё щёлкнуло внутри, как щёлкает реле в старом холодильнике.
Тамара села на кровати. Подушка с его стороны оставалась взбитой, одеяло не тронуто.
И вдруг всё сложилось. Не в мысль даже, в действие.
Она встала, умылась холодной водой, заправила волосы в низкий хвост и пошла на кухню включать чайник. А пока он закипал, достала из комода синюю папку, где лежали свидетельство о браке, документы на квартиру и копия паспорта. Раскрыла ноутбук. Набрала в поисковике: «расторжение брака, если есть несовершеннолетний ребёнок».
Всё оказалось проще, чем она боялась.
Если в семье есть дети младше восемнадцати, ЗАГС расторгнуть брак не может, нужен суд. Мировой судья, если нет спора о детях и о имуществе, а у них спора пока не было. Заявление, копия свидетельства, госпошлина пять тысяч рублей. Реквизиты, квитанция, всё это лежало в открытом доступе, и она в пять минут распечатала бланк на старом принтере, который жужжал и подвывал, как больной пёс.
— Ма?
Даня вышел из комнаты уже одетый, с рюкзаком на одном плече. На кухонном столе стояла кружка с отбитой ручкой, а рядом лежал лист, на котором крупно, чёрными буквами значилось: «Исковое заявление».
Он прочитал. Она увидела, как он прочитал: глаза пробежали сверху вниз, задержались на слове «брак», и лицо у него стало взрослым, нехорошо взрослым.
— Это из-за вчерашнего?
— Не только.
— Папа не вернулся.
— Не вернулся.
— А ты его искала?
— Нет.
Он опустил рюкзак на пол. Сел напротив, положил ладони на стол и тут же убрал их на колени, как делала она, когда не хотела выдать себя.
— Ты ему скажешь?
— Скажу. Когда придёт.
— А если он не придёт?
— Тогда ему скажут другие.
Даня замолчал. Чайник щёлкнул и отключился, но она не встала.
— Ты что, совсем его не любишь? — спросил он тихо.
Вопрос был не детский. И не взрослый. Он был чей-то общий, из тех, что задают и пятилетние, и семидесятилетние.
— Не знаю, — сказала Тамара честно. — Я так давно не пробовала понять, что не умею отличить любовь от привычки. Но знаю другое. Я три года жду человека, который сидит со мной за одним столом. Так нельзя.
— А мне как?
— Тебе так же, как было. Школа, секция, я. Ничего не изменится.
— Всё изменится, — сказал он и взял рюкзак.
У двери он остановился, посмотрел на крючок со связкой ключей, потом на неё.
— Позвони бабушке сама. Пока она не позвонила.
— Бабушке, — повторила Тамара и отвернулась к плите.
Нелли Аркадьевна позвонила в 8:20. Тамара как раз вышла в подъезд, застёгивая пальто, и телефон завибрировал в сумке на самом дне, среди ключей и пакетика с салфетками.
— Деточка, — сказала свекровь. Голос у неё был тягучий, ласковый, как варенье, которое слишком долго варили. — Витенька ночью звонил мне. Сказал, что не может прийти домой, что ему стыдно перед тобой. Что случилось, деточка?
— Где он?
— Ну, он не сказал. Просил не говорить тебе.
— А вы говорите.
— Я не говорю, я переживаю! Ты ведь знаешь, какой он, Витенька. Он добрый, мягкий. Он у меня всегда был такой, что слова поперёк не скажет, а потом носит в себе. Ты его не гони, деточка. Он, может, и виноват, но не сильно.
— Нелли Аркадьевна, мне на работу.
— Ты с ним поговори! Только не горячись.
Тамара подождала, пока в трубке закончится причитание, потом сказала коротко: «Хорошо, я поняла», — и нажала отбой.
Это «хорошо» она произносила уже много лет. Хорошо, Виктор. Хорошо, мама. Хорошо, потерпим. Слово было удобное, как мягкая обувь: не жмёт, не натирает, только ходить в ней некуда.
Мировой судья принимал в здании на Садовой, двенадцать остановок на автобусе, потом через сквер. Тамара шла и считала шаги не нарочно, просто так выходило. Сто сорок до остановки. Двадцать минут в салоне, где пахло мокрыми шубами и дешёвым кофе из бумажных стаканчиков. И ещё триста шагов мимо аптеки и булочной, у которой стоял мужчина с коробкой пирожков и тихо, не навязываясь, говорил кому-то в пустоту: «Горячие, свеженькие».
Она не купила. Хотя хотелось. Хотелось почему-то именно горячего, чтобы обжечь язык.
У входа в здание на ступеньке сидела голубиная стая, жирная, равнодушная. Тамара поднялась по лестнице, взялась за ручку тяжёлой двери и вдруг поняла, что ладонь у неё мокрая. Совсем мокрая. Она вытерла её о пальто, как о тряпку, и вошла.
— Гражданка, вы на приём?
Секретарь судебного участка сидела за стеклом, как кассирша на вокзале. Бейдж на груди: «Фаина Игоревна». Волосы у неё были собраны в тугую гульку, на столе стояла чашка с чем-то чайным и отпечатком губной помады на ободке.
— Мне нужно подать заявление. О расторжении брака.
— Пройдите в очередь и возьмите талон.
— Я уже здесь.
— Тогда не мешайте остальным, гражданка, талон возьмите.
Тамара взяла талон. Номер тридцать четыре. На табло горело одиннадцать.
Она села на жёсткую скамью у стены. Рядом сидела женщина лет шестидесяти в коричневом берете и держала на коленях пакет с документами, перетянутый резинкой. Лицо у неё было такое, будто она уже много раз ходила по таким коридорам и каждый раз надеялась, что сегодня последний.
— Вы по какому делу? — спросила женщина, не глядя на Тамару.
— Брак.
— Я тоже. Только у меня сын. Он жену выгнал, а она ко мне пришла жить. Вот я теперь ходатай.
— Простите?
— Ну, хожу везде. За них обоих.
Тамара не поняла и не стала переспрашивать. Достала из сумки папку и положила на колени. Напротив висел плакат: «Мирное урегулирование споров — выход для обеих сторон». Рядом листок, прикнопленный криво: «Госпошлина оплачивается заранее. Терминал на первом этаже».
— Оплатили? — спросила женщина в берете.
— Нет ещё.
— Идите сейчас. Пока очередь доползёт, успеете. И копию паспорта сделайте. У Фаины Игоревны не принимают без копии, она вредная.
Тамара кивнула и пошла вниз. Терминал стоял в углу, у стены, облепленной объявлениями об услугах нотариуса. Она вставила карту, набрала сумму: пять тысяч. Подумала: пять тысяч рублей. За них можно купить Дане зимние ботинки, которые он давно просит. Или оплатить два месяца секции. Или вот так, одним нажатием, закончить восемнадцать лет.
Чек вылез из щели, длинный, белый, чуть завернувшийся на конце. Она сложила его пополам и убрала в папку.
Когда она поднялась обратно, на табло горело девятнадцать. А телефон в сумке снова завибрировал.
— Слушай сюда, — сказала сестра без «здравствуй». Галина всегда говорила так, будто командовала полком. — Мне Нелли звонила. Что у вас творится?
— Ничего не творится.
— Не ври мне. Тебя Нелли слышала. Ты на судебный участок едешь, да? Я так и знала. Да ты вообще в своём уме?
— В своём.
— Тамара. Слушай. Мужики иногда ночуют не дома. У Серёги моего это было дважды, и ничего, живём. Ты что, из-за одной ночи?
— Это не одна ночь.
— Слушай, вот не надо мне. Это он тебе сказал, что одна?
— Ничего он мне не сказал. Он молчит. Он давно молчит.
— Молчит? Ну, а ты сама часто говоришь?
Тамара отодвинула телефон от уха и посмотрела на экран, как на странный прибор. Потом вернула.
— Что ты имеешь в виду?
— То, что ты тоже не подарок. Вечно с лицом, как у прокурора. Мужик пришёл домой, а там обвинительное заключение на ужин.
— Галя.
— Да ладно, ладно. Я не со зла. Я просто хочу, чтобы ты не пожалела. Куда ты пойдёшь? Квартира общая, ипотеку вы ещё долго тянуть будете. Дане отец нужен. Подумай.
— Я подумала.
— За ночь?
— За три года.
Сестра замолчала, и в этом молчании Тамара услышала, как у той на кухне шумит вытяжка и звякает посуда. Галина тоже готовила что-то, как всегда, к приходу мужа.
— Ладно, — сказала Галина уже тише. — Ты мне потом позвони. Просто позвони.
— Позвоню.
Она отключилась. Очередь сдвинулась, на табло вспыхнуло «двадцать два». Женщина в берете задремала, уронив подбородок на пакет.
Тамара открыла папку, пересчитала листы. Заявление, свидетельство, квитанция. Всё на месте. Она перечитала свою фамилию, ту, что носила восемнадцать лет и которую не меняла, когда выходила замуж: Орлова. Виктор Орлов не был её фамилией, он был Круглов. Она осталась Орловой, потому что мать просила: «Хоть что-то своё сохрани, дочка». Тогда Тамара обиделась на мать за эту просьбу.
На двадцать пятом номере телефон зажужжал в третий раз. Она глянула в экран, чтобы не отвечать, но номер был незнакомый, с московским кодом.
Она всё-таки приняла.
— Тамара Сергеевна? Добрый день. Вас беспокоит служба взыскания банка, — произнёс ровный мужской голос. — Вы указаны как контактное лицо по договору Виктора Васильевича Круглова. Нам не удаётся с ним связаться.
— По какому договору?
— По потребительскому кредиту. Сумма задолженности на текущий момент составляет один миллион четыреста тысяч, просрочка по платежам два месяца.
— Сколько?
— Один миллион четыреста тысяч рублей, с учётом процентов. Вы поручитель?
— Нет.
— Тогда ваша ответственность ограничивается тем, что вы указаны контактным лицом. Просим передать Виктору Васильевичу, чтобы он связался с нами сегодня.
Тамара сидела и слушала, как голос пропадает, и вместо него возникает глухой, ровный шум. Это был не звон в ушах. Просто всё вокруг стало приглушённым, как под водой.
— Тридцать четвёртый! — выкрикнула Фаина Игоревна из-за стекла. — Кто тридцать четвёртый? Гражданка, вы заснули?
Тамара подняла глаза. На табло горели красные цифры, и она не сразу поняла, что это её номер.
— Я здесь.
— Тогда проходите к окну. Документы.
Она встала. Ноги шли как будто отдельно от неё, и колени в этот момент вспомнили, что они всего лишь суставы. Положила папку на узкую стойку.
— Заявление правильно оформлено, — произнесла Фаина Игоревна, листая. — Ответчик знает?
— Нет ещё.
— Это не обязательно. Ему направят повестку. Дети есть?
— Сын. Пятнадцать лет.
— Значит, суд назначит срок для примирения. До трёх месяцев. Будет заседание, вызовут обоих. Алименты просите?
— Пока нет.
— Тогда на этом всё. Принимаю. Талон на подачу получите вот здесь.
Штамп лёг на бумагу с глухим стуком. Один. Второй. Фаина Игоревна ловко поставила на копии отметку и протянула ей через стойку лист.
— Следующий!
Всё закончилось за четыре минуты. Тамара ожидала чего-то другого: молнии, звука, хотя бы вздоха за спиной. Но в коридоре только скрипнула скамейка, да женщина в берете сказала не просыпаясь: «Ну вот и ладно».
На крыльце ветер ударил в лицо так, что слёзы выступили сами. Тамара остановилась на ступеньке. Рядом проскочил мальчишка с самокатом, и голуби взлетели разом, серо-белой простынёй.
Она достала телефон, посмотрела на неотправленное сообщение от Галины, потом убрала и села на холодный бортик клумбы.
Один миллион четыреста. Откуда?
Мысль была простая, но шла к ней мучительно медленно, как человек с тяжёлыми сумками. Откуда в семье, где они считали каждую пятёрку к зарплате, и ипотеку платили только с одной зарплаты, вторую откладывая на Данин репетитор, откуда такие числа?
И почему он не пришёл ночевать?
Теперь вопрос звучал иначе. Не «где он был», а «что он там делал».
На работу Тамара в тот день не поехала. Позвонила Светлане из бухгалтерии, сказала: «Заболела, голова», — и Светлана, у которой всегда было виноватое лицо даже по телефону, ответила торопливо: «Конечно-конечно, лежи, я всё прикрою».
Она пошла домой пешком. Через сквер, мимо булочной, где мужчина с пирожками уже торговал на пустую, и на этот раз купила один. Горячий, с капустой. Откусила на ходу, обожгла нёбо и почувствовала облегчение, неуместное, как смех на похоронах.
Дома было тихо. Тапки Виктора стояли у порога носками к стене, как она их ставила каждый вечер. Куртки на вешалке не было, но и это ничего не говорило: он уехал вчера утром в той же куртке.
Тамара разделась, повесила пальто и прошла в комнату. Постель, комод, шкаф. В шкафу ряд его рубашек, поглаженных ею же, и она вдруг подумала, что эти рубашки пахнут не им. Пахнут ею: утюгом, порошком, её руками. Его собственный запах давно куда-то делся.
Она открыла нижний ящик комода, в котором Виктор хранил бумаги. Раньше она никогда туда не лазила. Не из принципа, а потому что не было повода.
Повод появился.
В ящике лежала стопка квитанций за коммуналку, паспорт на автомобиль, гарантийный талон на стиральную машину. А под ними плотный белый конверт. Внутри договор займа между Кругловым В. В. и неким Павловым А. Н. на семьсот тысяч рублей. Дальше выписка из банка, ещё один договор, ещё одна расписка. Даты шли с прошлого сентября, и сумма росла по кругу, как снежный ком, который катят с горы.
Тамара села на край кровати. Подушка рядом, его, всё ещё взбитая. Руки положила на колени, и сжала их, и разжала, и опять сжала.
По документам выходило вот что. Виктор брал деньги в одном месте, чтобы закрыть долг в другом. А что было в начале, она не видела. Первая бумага, самая ранняя, была не договор, а просто листок из блокнота: «Вложение. 300 т. Андрей. Вернуть к декабрю».
Не вернул. К декабрю.
Она встала и открыла окно. С улицы пахнуло сырым снегом и жареным луком. Чужой кухней.
Вот так, подумала Тамара. Вот так люди находят самих себя в чужих листах. Не мужа, а свою невнимательность.
Сколько раз она проходила мимо этого ящика. Сколько раз он говорил: «Деньги есть, не волнуйся». И она не волновалась. Потому что волноваться значило смотреть. А смотреть значило видеть.
Она не плакала. Просто стояла у окна и думала: вот почему он ставил машину не во дворе. Вот почему стал ужинать на работе. Вот почему вздрагивал, когда звонил телефон.
Тоже не измена. Хуже? Или лучше?
Ответа не было.
В дверь позвонили.
Тамара вздрогнула, и рука сама потянулась к крючку, но потом она вспомнила, что у Виктора есть ключи. Если бы это был он, он бы открыл сам.
Она подошла к глазку. На площадке стоял мужчина лет сорока, в мятой кожаной куртке, с лицом человека, который не спал двое суток. Ладони у него были спрятаны в карманы.
Она узнала его не сразу. Потом поняла: Виктор. Но Виктор, на котором лежал слой чужой усталости, как пыль на мебели в нежилой квартире.
Тамара открыла.
— Ты чего звонишь? — спросила она. — Ключи есть.
— Я не… — он запнулся, посмотрел мимо неё в коридор. — Не знал, можно ли.
— Заходи.
Он вошёл, переступая через порог осторожно, как через лужу. Снял куртку, повесил на крючок рядом со связкой ключей и увидел её. Оба молчали, потому что связка висела там, где ей быть не положено.
— Это твои, запасные, — сказала Тамара. — Нашла вчера в ящике.
— Понятно.
— Где ты был?
— В машине.
— Всю ночь?
— Ну да. Сначала у твоей работы стоял. Хотел зайти. Три раза выходил, — он потёр переносицу большим и указательным пальцами. — Потом уехал к гаражам. Там тихо.
— У моей работы?
— Ты в восемь вечера выходишь обычно. Я там стоял с половины седьмого. Но так и не смог.
— Что не смог?
— Сказать.
Она прошла на кухню, и он пошёл за ней, как собака, которая знает, что провинилась, но не понимает точно чем. Тамара включила чайник, поставила две кружки. Одну белую с отбитой ручкой, ту, что всегда доставалась ей. Вторую целую.
Виктор смотрел на эти кружки.
— Ты ведь поняла, — сказал он. — Нашла.
— Нашла.
— Тамара, я не изменял. Слышишь? Не изменял.
— Я знаю.
— Знаешь?
— Давно знаю. Я искала. Если бы ты изменял, я бы нашла. А так искать нечего.
Он опустился на стул, положил локти на стол и закрыл лицо ладонями. Плечи у него мелко подрагивали.
— Я хотел как лучше, — сказал он сквозь пальцы. — Андрюха Павлов, помнишь, мы у него на юбилее были? Он предложил вложиться. Говорил, схема надёжная, торговля через маркетплейс. Что через три месяца будет вдвое. Я дал триста. Потом он сказал, что нужно ещё, иначе всё пропадёт. Дал ещё.
— И взял кредит.
— И взял.
— И ещё. И ещё один. И расписки.
— Тамара.
— Сколько там сейчас?
— Миллион четыреста.
— Мне уже позвонили из банка.
Он отнял руки от лица. Глаза у него были красные, воспалённые, и она заметила незнакомую складку у рта, которой раньше не было.
— Я хотел вернуть, понимаешь? Я думал, ещё немного, и вернётся. Вот и держал. Тебе не говорил, потому что ты бы…
— Что бы я?
— Ты бы ушла.
— Я и ушла.
Виктор перестал дышать. Она не видела, но слышала: в комнате стало тихо, даже кран, подтекавший всю осень, на секунду замолчал.
— Что? — спросил он.
— Утром подала заявление. В суд. Пошлина оплачена, штамп поставили.
— Но ты… До того, как узнала? До долга?
— До.
Он встал. Ударился бедром о край стола, не заметив боли, и прошёл к окну, потом обратно, как тот силуэт, что она видела ночью в чужом освещённом проёме.
— То есть не из-за денег.
— Нет.
— Тогда из-за чего?
Этот вопрос Тамара ждала всю ночь и всё утро. И теперь, когда он прозвучал, оказалось, что подходящего ответа у неё нет. Не потому что причин не было, а потому что их было слишком много, и все они были мелкие, как крупа.
— Не знаю, как объяснить, — сказала она. — Давай я просто расскажу, что я делала вчера.
Она налила в кружки кипяток, бросила пакетики. Свой выбрала из пачки наугад, и он сразу покрасил воду в тёмный цвет.
— Вчера в семь десять мне пришло сообщение. «Задержусь». И я подумала не «где он», не «с кем», не «почему». Я подумала: надо не готовить ужин. А потом: нет, надо, у Дани тренировка. Приготовила. Три часа сидела и слушала, как капает кран. Знаешь, о чём я думала?
— О чём?
— Что мне всё равно.
Он тихо выдохнул. Это был не вздох даже, а свист воздуха сквозь зубы.
— Не злость. Не обида. Просто всё равно. Я посмотрела на себя и подумала: вот сидит женщина, у которой муж не пришёл ночевать, а она не боится. И так страшно мне стало, Витя. Не за тебя. За неё.
— За кого?
— За ту, которая сидит.
Виктор опустился на стул и стал смотреть на свои руки. Руки у него были большие, с въевшейся чёрной полоской у ногтей: он любил возиться с машиной по выходным. Раньше. Давно.
— Я бы всё рассказал, — сказал он. — Просто время нужно было.
— Три года?
— Какие три года, Тома? Это с сентября.
— Нет. Не с сентября.
Она достала из шкафа кружку с отбитой ручкой, ту самую, и показала ему.
— Помнишь, как она отбилась?
— Нет.
— В четверг, пять лет назад. Я мыла, она выскользнула, ты стоял в дверях и читал что-то в телефоне. Я сказала: «Витя, подними, пожалуйста». А ты сказал: «Сейчас». И так и не поднял. Дочитывал.
— Тамара, это пустяк.
— Знаю. Я не про кружку.
— А про что?
— Про то, что я — Я всё равно взяла её и начала пить. Каждый день. Жаль было выбрасывать, а просить новую неудобно. я всё равно взяла её и начала пить из неё. Каждый день. Жаль было выбрасывать, а просить новую неудобно. её всё равно взяла и стала пить из неё. Каждый день. Потому что выбросить было жалко, а попросить новую неловко.
Она поставила кружку на стол, но руку не убрала, будто боялась, что та упадёт.
— Вот так и вышло. Одно «сейчас», другое «потом». Я не злилась. Я привыкала.
Виктор поднял на неё глаза. В них было что-то беспомощное, совсем не мужнино.
— Что мне делать?
— С долгом?
— Со всем.
— С долгом разберёмся. Я завтра схожу к юристу, спрошу, какая часть общая, какая твоя. По закону, если деньги тратились не на семью, то отвечаешь ты. Я по этим договорам не поручитель. Но юрист скажет точнее.
— Ты пойдёшь к юристу? Ради меня?
— Ради Дани. Квартира в ипотеке, и мне надо знать, что им нельзя будет наступить.
— Тамара.
— А с остальным, Витя, ничего не надо делать. Всё уже сделано.
Он молчал. Чай остывал в кружках, затягиваясь тонкой плёнкой, и пар над ним редел, как над остывающей конфоркой.
Потом в замке повернулся ключ.
Даня вошёл, как входят в чужой дом: осторожно, на цыпочках, прислушиваясь. Увидел на вешалке отцовскую куртку и остановился.
— Пап.
— Привет, сын.
— Ты вернулся.
— Ну, вернулся. Приехал вот. Поговорить.
Даня прошёл на кухню, поставил рюкзак у стены и встал в дверях, не снимая куртки. Он смотрел то на отца, то на мать, и по лицу у него шли быстрые тени, как по воде от пролетающих птиц.
— Вы уже знаете? — спросил он наконец.
— О чём? — спросил Виктор.
— Про заявление. Мама мне сказала утром.
— Знаю.
— И что?
— Не знаю пока.
— А я знаю, — сказал Даня и вдруг заговорил быстро, сбивчиво, глядя в пол: — Я давно знаю. Что у вас что-то. Вы как соседи, понимаете? Вы не ругаетесь, и это хуже. Я по ночам слушал, когда вы ругались, пока был маленький. Это было страшно. Но потом вы перестали, и стало ещё страшнее. Потому что уже нечему стучать в стену.
— Даня, — сказала Тамара.
— Мам, подожди. Я хочу сказать. Пап, ты нормальный. Я не говорю, что ты плохой. Но ты как будто не здесь. И мама не здесь. И я один дома, хотя нас трое.
Виктор встал. Подошёл к сыну, попытался положить ему руку на плечо, и Даня не отстранился, но и не подался навстречу.
— Прости, — сказал Виктор. Голос у него хрустнул. — Я не знал, что ты слышишь.
— Все слышат.
— Я хотел, чтобы у вас всё было хорошо.
— Хорошо — это когда ты дома, пап. А не когда у тебя там что-то происходит.
Тамара смотрела на них и думала: вот она, цена. Не пять тысяч в терминале, не штамп. А вот это, мальчик в куртке, упёршийся взглядом в линолеум.
Она подошла к плите, выключила давно забытую духовку, достала противень и поставила на стол. Курица уже окаменела.
— Давайте поедим, — сказала она. — Сегодня ужин будет без ужина, но поесть надо.
— Ма, она холодная, — сказал Даня.
— Разогреем.
Она нарезала хлеб, тонкими ломтями, почти прозрачными, привычка из голодного детства, которую так и не удалось выбить. Виктор достал из шкафа тарелки. Не те, парадные, а обычные, с синим ободком. Даня молча включил микроволновку, и она загудела, как далёкий самолёт.
Ели они почти без разговора. Курица была жёсткой, пересушенной, и каждый кусок приходилось запивать. Виктор жевал медленно, глядя в одну точку на скатерти, где расплылось тёмное пятно от прошлого чая.
— Тома, — сказал он наконец.
— Да.
— Я не буду против суда.
— Хорошо.
— Но я хочу попросить. Давай не торопиться. Три месяца ведь есть. Они же дают срок.
— Дают.
— Я за это время найду, где работать ещё. Закрою что смогу. Продам машину.
— Витя.
— Да подожди. Я не прошу, чтобы ты забрала заявление. Просто пусть оно лежит. А я попробую.
— Что попробуешь?
— Быть здесь.
Она опустила вилку. На её тарелке оставался нетронутый кусок курицы с белой плёнкой жира, и она вдруг поняла, что не голодна.
— Ты думаешь, это можно попробовать? — спросила она. — Как попробовать торт?
— Не знаю. Но хочу.
— А я?
— Что ты?
— Я не хочу ничего пробовать, Виктор. Я устала пробовать. Я столько лет пробую: пробую понять, пробую простить, пробую не замечать. У меня язык стёрся.
Даня поставил стакан на стол. Стукнул так, что вода плеснулась через край.
— Я пойду к себе, — сказал он. — Только не договаривайтесь без меня.
— Мы не договариваемся.
— Вот именно.
Он ушёл. Дверь в его комнату закрылась не хлопком, а мягко, как закрывают у больного.
Виктор и Тамара остались вдвоём.
— Он нас любит, — сказал он.
— Знаю.
— И что с этим делать?
— Ничего. Это не вопрос.
Тамара собрала тарелки, сложила в раковину. Включила воду, и струя ударила в железо. Кольцо всё ещё лежало на краю, там, где она его оставила вчера, и вода брызгала на него мелкими каплями.
Она увидела, что Виктор смотрит именно на него.
— Ты его сняла.
— Вчера.
— До того, как…
— До.
— Почему вчера?
— Не знаю. Руки сами.
Он встал, подошёл к ней и протянул ладонь, но не коснулся. Остановил где-то на уровне её плеча.
— Можно?
— Что?
— Помочь.
— Вымыть?
— Ну да.
Тамара подумала. На кухне стало так тихо, что слышно было, как в соседней квартире включили радио, какую-то старую песню, где женский голос пел про то, что всё ещё будет.
— Вытирай, — сказала она и протянула ему полотенце.
Он вытирал тарелки долго, тщательно, каждую протирая до сухого скрипа. Поставил в сушилку одну, потом вторую. Она мыла и слышала у себя за спиной частое, неровное дыхание.
— Тома, — сказал он, не поднимая головы.
— Да.
— Я хочу быть честным. Я не знаю, сколько ещё я там занял. Могут быть такие вещи, о которых я не рассказал.
— Какие?
— Не знаю. Может, ещё какие-то расписки. Андрюха один раз приходил сюда, когда вас не было. Говорил, что надо перезанять.
— Он знает, где мы живём?
— Знает.
— Дане нельзя оставаться дома одному.
— Я с ним буду.
— Ты будешь у юриста. А потом в банке. А потом у своей мамы, которая позвонит и скажет: «Витенька, не расстраивайся».
Она произнесла это ровно, без издёвки, и всё же он съёжился.
— Не говори про маму.
— Хорошо.
— Она не знает.
— Она знает, Витя. Она утром мне звонила. Сказала, что ты ночью ей звонил и стыдился меня.
— Я не говорил, что стыжусь.
— Говорил. Только матери. Не мне.
Он поставил последнюю тарелку и сложил полотенце вчетверо, как делают в гостиницах.
— Прости, Тамара.
— Не надо. Это не слово для сегодняшнего дня.
— А какое?
— Не знаю. Пока не придумала.
В ту ночь он не лёг к ней. Остался на диване в большой комнате, постелил себе сам, достал из шкафа запасную простыню. Тамара слышала, как он ходит, как долго не гасит свет, как включает и выключает телевизор.
Она лежала с открытыми глазами. Рядом на тумбочке стояла фотография, где они вдвоём, молодые, на набережной в Анапе, и она прищурилась от солнца, а он смеялся и держал её за плечи. Тогда ему было двадцать семь, а ей двадцать четыре, и он казался ей самым надёжным человеком на свете. Он умел чинить всё: кран, замок, велосипед. И ей казалось, что он починит и жизнь.
Теперь она смотрела на снимок и думала: может, это и была ошибка. Не в нём. В том, что она ждала, будто он починит. Хотя сама никогда не просила, а только ждала, с тем самым лицом, которое Галина назвала «обвинительным заключением».
Может, и правда. Может, она тоже не была подарком.
Но ведь она не изменяла. Не врала. Не прятала деньги в нижнем ящике. Просто молчала. Это тоже грех? Она не знала. Перебирала это в голове, как перебирают монеты в кармане, не находя среди них нужной.
Около двух ночи в коридоре скрипнула половица. Дверь спальни чуть приоткрылась, и в щели показалась тень.
— Не спишь? — шёпотом спросил Виктор.
— Нет.
— Можно мне кое-что сказать?
— Говори.
— Я не про деньги. Я про ту ночь. Когда ты говоришь, что я не пришёл, а ты не искала.
— Ну?
— Я ведь ждал. Что ты позвонишь. Сидел у гаражей с телефоном в руке и ждал. Думал: если позвонит, поеду. Скажу всё. Прямо там, по телефону.
Тамара села на кровати. Подушка скользнула за спину.
— А я не позвонила.
— Не позвонила.
— И ты обиделся?
— Нет. Я понял.
— Что понял?
— Что ты уже ушла. Ещё до того, как я не пришёл.
Они помолчали. Лунный свет лежал на полу косым прямоугольником, и в нём ясно были видны ворсинки ковра и забытая Данина носка.
— Витя.
— Что?
— Зайди.
Он вошёл. Постоял посреди комнаты, не зная, куда сесть, потом осторожно присел на самый край кровати, у ног. Они не касались друг друга.
— Я не передумала, — сказала она.
— Я понимаю.
— И я не прощаю. Пока.
— Понимаю.
— Но я устала быть единственной, кто всё несёт. Если ты хочешь что-то сделать, делай. Только не потому, что я сказала. А потому что хочешь.
— Я хочу.
— Тогда завтра утром иди к юристу. Не со мной. Сам. Возьми все бумаги из ящика, расскажи как есть. Потом сходи в банк, договорись о реструктуризации. Позвони этому Павлову и запиши разговор, если он согласится на запись. Всё, что можно, сделай сам.
— А ты?
— А я пойду на работу. Я три недели не брала отпуск.
— Ты не злишься?
— Злюсь. Но не так, как ты думаешь.
— А как?
— Тихо. Из-за этого всё и затянулось.
Виктор кивнул. Свет от окна упал ему на лицо, и она увидела, что щёки у него мокрые. Он не вытирал их, и это было почему-то хуже любых слов.
— Спокойной ночи, Тома.
— Спокойной.
Он вышел и притворил дверь на ширину ладони. Не закрыл. Она не стала просить, чтобы закрыл.
Утро началось не с будильника. Тамара проснулась от запаха: на кухне что-то пекли, неумело, с подгоревшим сахаром. Она лежала и не могла понять, откуда это, пока не услышала сыновний голос:
— Пап, ты их сжёг.
— Они просто румяные.
— Они чёрные.
— Румяные по-мужски.
Засмеялись оба, коротко и нервно, как смеются люди, которые давно не смеялись вместе. Тамара накинула халат и вышла в коридор.
На кухне стояла сковорода с оладьями, вернее с тем, что от них осталось. Виктор в фартуке, в её цветастом фартуке с вишнями, держал лопатку, как оружие. На столе рядом лежала синяя папка и его паспорт.
— Я записался на одиннадцать, — сказал он, не оборачиваясь. — К юристу, на Ленинградскую. Два часа ждать пришлось по телефону, но записался.
— Хорошо.
— Оладьи хочешь?
— Попробую.
Она села. Даня, как ни в чём не бывало, намазывал на горелый кусок джем. Сделал вид, что не смотрит, но она видела, как у него чуть дрожит угол рта: он сдерживался изо всех сил, чтобы не показать надежду.
Надежду Тамара тоже видела. Только не в нём. В себе. Маленькую, как огонёк спички, которая вот-вот догорит до пальцев.
Она откусила. Оладья оказалась горькой. Пережаренной по краю, сырой в середине. Но она дожевала до конца.
— Ну как? — спросил Виктор, наконец повернувшись.
— Съедобно.
— Ты врёшь.
— Вру.
Он коротко рассмеялся, и в этом смехе мелькнуло то, что она когда-то знала: молодое, чуть нахальное, лёгкое. Тот самый смех, который она слышала из соседней комнаты, и каждый раз думала, что он принадлежит кому-то другому. Только теперь поняла: нет. Просто давно не звучал.
Телефон на подоконнике завибрировал. Нелли Аркадьевна, конечно. Виктор посмотрел на экран и, не колеблясь, перевернул аппарат экраном вниз.
— Перезвоню, — сказал он. — Потом.
— Опять «потом», — сказала Тамара.
— Нет. Сегодня позвоню. После юриста. Скажу ей всё сам.
— Что скажешь?
— Что виноват. Что Тамара ни при чём.
— Витя.
— Что?
— Не надо за меня оправдываться. Скажи про себя.
Он кивнул.
После завтрака они вышли втроём. Даня к школе, Тамара к остановке, Виктор к своей машине, которая стояла на этот раз прямо у подъезда, под окнами, на самом виду. Серый седан с потёртым боком и треснувшей фарой. Он открыл дверцу, постоял, потом обернулся.
— Тома.
— Да?
— Если суд всё-таки… Если через три месяца.
— Тогда приду на заседание.
— И я.
— И ты.
— А до этого я могу жить дома?
— Диван твой.
— Спасибо.
— Не за что.
Он уехал. Серая машина вывернула со двора, мигнув поворотником, и пропала за углом, где вчера по ночам мигал фонарь.
Юрист Сергей Маркович, к которому Тамара зашла в перерыв, оказался сухим и лысоватым человеком с цепким взглядом. Он выслушал её молча, потом попросил показать договоры, сфотографированные на телефон, и долго листал, шевеля губами.
— Смотрите, — сказал он. — Долги, взятые одним из супругов без согласия другого и не на нужды семьи, остаются его личной ответственностью. Если банк потребует с вас, нужно будет доказывать, что деньги ушли не в семью. Это можно. Но придётся потрудиться.
— А ипотека?
— Ипотека общая. Тут никуда не деться. Квартиру делить в любом случае придётся, если дойдёт.
— Дойдёт?
— Вы мне скажите.
Тамара посмотрела на его стол. На нём стоял стакан с карандашами и фотография в рамке, лицом к посетителю: девочка в зелёном платье на фоне моря. Зачем юристу, который весь день видит чужие несчастья, такая фотография? Чтобы помнить, что есть ещё что-то другое.
— Не знаю, — сказала она. — Я утром подала заявление. Вчера. А потом узнала про долг. А потом он вернулся и стал жарить оладьи.
— Оладьи?
— Горелые.
Сергей Маркович впервые за встречу улыбнулся. Улыбка у него была кривоватая, но не злая.
— Я не психолог, — сказал он. — Но по моему опыту, суд даст вам три месяца. Это немного. Но достаточно, чтобы понять.
— Что понять?
— Хотите ли вы, чтобы это была другая жизнь, или та же с новым лицом.
Она задумалась. Слово «лицо» зацепилось где-то внутри и осталось.
— А если не пойму?
— Тогда заседание придёт и скажет за вас.
Она вышла на улицу. Мартовское солнце било по лужам так, что они горели, как фольга. Рядом проехала машина, окатив тротуар грязной водой, и она отступила на шаг, не ругаясь.
В сумке опять зазвонил телефон. На этот раз сестра.
— Ну что? — сказала Галина сразу. — Ты как?
— Нормально.
— Нелли звонила снова. Говорит, Виктор у неё был, плакал. Вот я и спрашиваю: может, ты зря?
— Не зря.
— Значит, всё?
— Не всё. Но не так, как ты думаешь.
— А как?
— Сама не знаю, Галя. Хочу узнать.
Сестра помолчала. Потом сказала то, чего Тамара не ожидала:
— Знаешь, я ведь тебе завидую. Ты всегда умела хлопнуть дверью. А я двадцать лет держусь за ручку.
— Я пока не хлопнула.
— Ты закрыла. Это тоже что-то.
— Приезжай в субботу.
— Приеду. С пирогом.
— Только не с курицей.
— Что?
— Неважно. Приезжай.
Тамара убрала телефон и пошла по бульвару. Деревья стояли голые, но на ветках уже набухли почки, мелкие, липкие, как капли смолы. Мимо шли люди, кто-то ругался по телефону, кто-то тащил за руку упирающегося ребёнка. Обычный день. Серединка недели.
На перекрёстке она остановилась у цветочного ларька. Продавщица в вязаной шапке перебирала ведро с тюльпанами и подняла на неё глаза.
— Девушка, берёте? Три за сто.
— Нет, спасибо.
— Да вы посмотрите, какие. Жёлтые. Как солнце.
— Спасибо.
Она зашла за угол и вдруг поняла, что улыбается. Не широко, только углом рта, но вправду улыбается. И тут же эта улыбка испугала её: слишком легко. Слишком похоже на облегчение, которое бывает, когда сняли тугую обувь. А ходить босиком по этим камням она ещё не умела.
Два месяца они жили странно. Не мирно и не враждебно, а как жильцы в коммунальной квартире, которым вдруг пришлось обедать за общим столом.
Виктор вставал в шесть, готовил Дане завтрак, потом уходил на новую работу. Устроился водителем-экспедитором на склад, рядом с домом, ради ранних смен, чтобы успевать вечером на встречи с юристом и в банк. Машину продал, как и обещал, но не за ту цену, на которую рассчитывал. Деньги ушли на первый взнос по реструктуризации.
Павлов Андрей Николаевич нашёлся. Не сразу, не по телефону. Виктор поехал к нему сам, вернулся ночью, с разбитой губой, и сказал только: «Он не отдаст. Но пусть теперь знает, что я знаю». Тамара не стала расспрашивать. Приложила к его губе кусок льда из морозилки, завёрнутый в полотенце, и они сидели на кухне, пока лёд не растаял совсем.
Она ходила на работу, считала чужие отчёты и ловила себя на том, что внимательнее смотрит на цифры в собственной зарплатной карточке. Открыла вторую, свою, отдельную, о которой Виктор не знал. Не из мести. Просто потому, что хотела иметь что-то своё, как просила когда-то мать.
Кран на кухне починили в апреле. Виктор сходил в магазин, купил прокладку за тридцать рублей, пришёл, закрыл воду и через десять минут всё было сделано. Тамара стояла рядом с табуреткой и смотрела.
— Вот и всё, — сказал он.
— Три года не мог.
— Не хотел. Тебе так легче было меня не любить.
— Что?
— Пока кран капал, у тебя был повод злиться. А теперь повода нет. Придётся придумывать другой.
Она хотела обидеться и не смогла. Потому что это было правдой, неприятной, как заноза, которую вытаскивают иглой.
Розы наконец засохли окончательно. Она вынула их из банки, завернула в газету и вынесла к мусорным бакам. Потом вымыла банку, поставила на подоконник пустой. Банка стояла пустой неделю, потом Даня принёс с улицы ветку вербы с пушистыми серыми комочками и сунул в неё без всякого повода.
— Просто красиво, — сказал он.
Заседание назначили на конец мая. Тамара готовилась к нему, как к экзамену: перечитала закон, собрала бумаги, договорилась с Галиной, что та посидит с Даней. Всё делала аккуратно, механически, и только накануне вечером, разбирая шкаф, вдруг обнаружила в коробке со старыми открытками то самое кольцо.
Оно было не её. Её кольцо лежало в ящике комода, куда она убрала его в день, когда нашла документы. А это принадлежало Виктору: тонкое, потёртое, с крошечной царапиной внутри. Он носил его до осени, потом снял. Она тогда решила, что потерял. Оказывается, просто убрал в коробку, между открыткой от её матери и билетом на концерт, на который они не пошли.
Тамара села на пол прямо у шкафа и держала кольцо на ладони. Оно было лёгкое. Тёплое от рук.
Из соседней комнаты долетел голос Виктора, он читал Дане вслух что-то из учебника по истории, запинаясь на именах. Даня поправлял, смеялся. Диван в большой комнате скрипнул, и она вдруг подумала, что надо бы его всё-таки поменять.
Мысль была бытовая и вместе с тем огромная. Потому что менять диван значило строить планы. А планы значили будущее, которого она ещё не решила для себя.
Тамара положила кольцо на ладонь, сжала, разжала. Потом убрала обратно между открыткой и билетом. Не оставила на виду и не спрятала глубоко.
Сверху закрыла коробку крышкой.
В день заседания шёл дождь. Тёплый, весенний, из тех, от которых воздух становится плотным, как мокрая ткань. Тамара пришла на Садовую пораньше, выбрала скамейку в коридоре и ждала.
Фаина Игоревна сидела за стеклом на прежнем месте. Помада на её чашке была другая, чуть ярче. Она заметила Тамару и кивнула, неожиданно по-человечески.
— Вы по тридцать четвёртому? — спросила она через стекло.
— Да.
— Ответчик уже здесь.
Тамара повернула голову. На соседней скамье, у окна, сидел Виктор. В новом пиджаке, купленном, судя по заломам, накануне. Волосы подстрижены. Рядом лежала папка, толще, чем у неё.
Он встал, когда увидел её. Постоял. Потом сделал шаг и остановился на расстоянии вытянутой руки.
— Привет.
— Привет.
— Ты как?
— Нормально. А ты?
— Нервничаю. Сорочка вот, — он показал на воротник, — как будто чужая.
— Ты в ней красивый.
— Правда?
— Да.
Он опустил глаза, и она увидела, как у него нервно двигаются пальцы, перебирая край папки. Те же большие руки с въевшейся чернотой. Только теперь он, видимо, тёр их специальной пастой, и чернота стала светлее.
— Я хотел кое-что сказать до заседания, — начал Виктор.
— Не надо.
— Надо. Я полтора месяца репетирую.
— Ну, говори.
Он выпрямился. Пиджак натянулся на плечах, и стало видно, как он похудел.
— Я не прошу, чтобы ты отказалась, — сказал он. — Я просто хочу, чтобы ты знала. Я сейчас не тот, который был в марте. Я не герой, не думай. Долг закрыт на треть, работаю как проклятый, Нелли звонит каждый день и плачет, и я с этим справляюсь. Но самое главное. Я теперь замечаю. Когда ты входишь на кухню, я замечаю. Раньше нет.
— Витя.
— Дай договорить.
— Говори.
— Вот и всё. Больше нет.
Он замолчал так резко, будто нажали на паузу.
Тамара смотрела на его лицо. Усталое, осунувшееся, с новой морщиной между бровей. Оно уже не было лицом человека, который ставит машину за гаражами. Но и не вернулось к тому, на набережной в Анапе. Это было третье лицо. Незнакомое.
И ей стало интересно. Вот в чём дело. Не жалко, не страшно, не тоскливо. Интересно.
— Заседание через десять минут, — сказала она. — Пойдём.
— Пойдём.
Они не касались друг друга, пока шли по коридору, но шли ровно, нога в ногу, будто кто-то задавал им темп. У двери зала Тамара остановилась и достала из кармана платок. Протёрла Виктору щёку, на которой темнела полоска от дождя, как делала когда-то Дане, когда он был маленьким.
Виктор замер. Не моргнул даже.
— Идём, — повторила она.
Судья оказалась молодой женщиной с короткой стрижкой и усталыми глазами. Она выслушала обоих коротко, без пафоса, и задала один-единственный вопрос:
— Стороны настаивают на расторжении брака или просят отложить рассмотрение для примирения?
Тамара встала. Положила ладони на барьер и почувствовала под пальцами холодное, гладкое дерево, много лет протираемое чужими руками.
Виктор не смотрел на неё. Смотрел в стол.
— Ваша честь, — сказала она. — Я прошу…
В зале стало тихо. Было слышно, как за окном по карнизу бьёт дождь. Где-то на втором этаже хлопнула дверь, и по коридору прошёл кто-то быстрыми шагами. И ещё стало слышно, как капает кран в туалете напротив зала. Капля. Пауза. Капля.
Она вдохнула.
Вечером, когда Даня уже спал, она сидела на кухне, и перед ней лежало то самое заявление, с отметкой, со штампом, только теперь поверх него синела другая печать: «Отложено».
На плите остывал чайник. В окне горела та же лампа в доме напротив, и по комнате ходил тот же силуэт, взад-вперёд, взад-вперёд. Тамара подумала, что завтра, возможно, спросит у соседки, кто там живёт. Просто из любопытства.
Виктор вышел в коридор, остановился у порога. Он был в домашней футболке и тапках, и в одной руке держал пустую кружку.
— Можно?
— Чего?
— Налить чаю.
— Бери. Вот эту, с отбитой ручкой, можешь не брать, она моя.
— Я знаю.
Он налил себе в целую. Сел напротив, на тот же стул, что и в марте. Помешивал ложкой, хотя сахара не клал, и ложка тихо звякала о стенки.
— Три месяца, — сказал он.
— Три.
— И что потом?
— Не знаю.
— Честно?
— Честно.
Он кивнул и сделал глоток. Помолчали. За стеной у Дани щёлкнул выключатель, и сквозь тонкую перегородку донёсся голос сына, сонный, бормочущий что-то про контрольную.
— Пап! — позвал он вдруг. — Ты ещё не спишь?
— Нет.
— Выключи там свет в коридоре. Он мне в щёлку бьёт.
Виктор встал, дошёл до выключателя, щёлкнул. Коридор погрузился в темноту. Остался только жёлтый квадрат кухонной лампы, в котором сидела она, одна, и чай перед ней в кружке с отбитой ручкой остывал, не тронутый.
Он вернулся. Остановился в дверях, как тогда, в первый день.
— Тама, — сказал он. — Если ты решишь. В любую сторону. Я не обижусь.
— Врёшь.
— Обижусь. Но переживу.
— Вот это правда.
Она взяла кружку, подняла к губам, но пить не стала. Подержала у лица, вдохнула запах, и тут же поставила на стол. Рядом с ложкой, рядом с кольцом.
Кольцо, её собственное, лежало на столе. Она достала его из комода днём, ещё до заседания, и положила в карман пальто, не думая, зачем. А теперь оно оказалось здесь, рядом с чашкой, тонкий ободок на клеёнке.
Виктор увидел. Не спросил.
Тамара встала, включила воду и протянула руку к крану. Прокладка держала, и струя шла ровно, без стука. Она наполнила стакан до краёв, подержала его двумя руками и поставила на подоконник.
Вода дрожала у самого края. Не пролилась.
Кольцо осталось лежать на столе. Не нарочно. Просто руки уже не торопились его надевать. Но и убирать не стали.
