Галина семь лет честно платила половину за всё. Квартира, продукты, детский сад. Пока однажды не увидела в бардачке машины карту банка, о котором муж никогда не упоминал. И тогда она начала считать по-другому.
Галина нашла карту в бардачке случайно. Искала салфетки, потому что Полинка пролила сок на куртку прямо на парковке у садика. Рука нырнула за пачкой, пальцы наткнулись на что-то твёрдое, пластиковое. Не их банк. Не их цвет. Тёмно-зелёная карта с незнакомым логотипом, и на ней имя мужа.
Она сунула карту обратно, вытерла Полинке куртку рукавом и повела в группу. Всю дорогу домой пальцы на руле были влажными.
Они поженились семь лет назад. Костя тогда сразу сказал: давай по-честному. Пополам. Аренда пополам, продукты пополам, коммуналка пополам. Галина кивнула, потому что это звучало справедливо. Она работала администратором в стоматологии, он — менеджером в логистической компании. Зарплаты, как ей казалось, были примерно одинаковые.
— Я не хочу, чтобы кто-то из нас чувствовал себя должным, — сказал он тогда, в первую неделю после свадьбы. — Равные партнёры. Без обид.
— Конечно, — ответила она и улыбнулась.
Ей нравилось это слово. Партнёры. Оно звучало взросло, надёжно. Как контракт, который защищает обоих.
Первый год они вели общий блокнот. Тетрадка в клетку лежала на холодильнике, и каждый вечер кто-то из них записывал: хлеб 54, молоко 89, такси 340. В конце месяца делили. Костя доставал калькулятор, считал до копейки. Галина переводила ему разницу или он ей.
Потом тетрадка исчезла. Появилось приложение. Костя установил его на оба телефона и настроил категории: еда, транспорт, дом, Полина, прочее. Каждый вносил свои траты, в конце месяца программа выдавала итог.
— Технологии, — сказал Костя и щёлкнул пальцами.
Галина вносила всё. Даже колготки Полинке за сто двадцать рублей. Даже пакет в магазине за пять.
Полине исполнилось четыре, когда Галина впервые подумала, что что-то не сходится. Не в приложении. В жизни.
Она стояла в очереди в «Детском мире», держала в руках зимний комбинезон за восемь тысяч и считала в уме. Её зарплата после вычетов: сорок семь тысяч. Половина аренды: двадцать две. Половина коммуналки: три с половиной. Половина садика: девять. Продукты, бензин, бытовая химия, одежда Полинке, лекарства. Она стояла в очереди и не могла понять, почему в конце каждого месяца у неё на карте остаётся полторы-две тысячи, а иногда ничего.
А у Кости — новые кроссовки за двенадцать тысяч. И подписка на онлайн-кинотеатр. И абонемент в зал.
— Это из моих личных, — говорил он, когда она спрашивала.
Личные. Она пробовала это слово на вкус и не понимала, где заканчиваются «общие» и начинаются «личные». У неё личных не было. У неё был остаток, которого хватало на кофе с собой два раза в неделю, если не случалось ничего непредвиденного. А непредвиденное случалось всегда: разбитый градусник, порванные колготки, подарок на день рождения племяннику.
Она купила комбинезон. Записала в приложение половину суммы. Вторую половину Костя перевёл ей вечером, молча, как всегда. Система работала.
Мать Галины, Раиса Павловна, приезжала раз в два месяца из Тулы. Маленькая, сухая женщина с короткой стрижкой и привычкой трогать всё руками, словно проверяя, настоящее ли. Она трогала занавески, щупала край стола, проводила ладонью по дверному косяку.
— Обои вздулись, — сказала она в последний приезд. — Тут, у плинтуса. Видишь?
— Мам, это старые обои. Мы съёмную квартиру не ремонтируем.
— А свою когда?
Галина промолчала. Свою они не обсуждали. Точнее, Костя обсуждал: показывал ей сайты с новостройками, считал ипотечные калькуляторы, рисовал планировки на салфетках. Но когда доходило до первоначального взноса, он качал головой.
— Пока не потянем. Давай через год.
Через год он говорил то же самое. И через два.
Раиса Павловна сидела на кухне, пила чай из кружки с отбитой ручкой и смотрела на дочь так, как умеют смотреть только матери: без слов, но с полным набором вопросов.
— Ты счастлива? — спросила она однажды.
— Мам.
— Я просто спрашиваю.
— Да. Счастлива.
Раиса Павловна поставила кружку. Чай качнулся, но не пролился.
— Ладно, — сказала она. И больше не спрашивала.
Карта. Тёмно-зелёная карта с незнакомым логотипом.
Галина думала о ней три дня. Не то чтобы она думала постоянно, нет. Мысль приходила волнами: за рулём, в душе, когда намазывала Полинке бутерброд на завтрак. Она размазывала масло по хлебу и видела перед собой не хлеб, а ту карту. Буквы, тиснение, чужой зелёный пластик.
Может, это кредитка. Может, рабочая. Может, ничего особенного.
Но если ничего особенного, почему она лежит в бардачке, а не в кошельке? У Кости в кошельке две карты: зарплатная и дебетовая для повседневных трат. Галина видела их каждый день. Эту не видела ни разу.
На четвёртый день она не выдержала.
— Кость, я в бардачке нашла карту. Зелёную. Это что?
Он резал помидоры. Нож замер на секунду. Галина засекла эту секунду, как фотограф ловит моргание.
— А, это старая. Закрыть надо, всё руки не доходят.
— Какого банка?
— «Открытие», кажется. Или нет. Не помню уже. Я ей не пользуюсь.
Он продолжил резать. Помидоры были зимние, бледно-розовые, с белыми прожилками внутри.
Галина больше ничего не спросила. Она вымыла руки, вытерла их полотенцем и пошла укладывать Полинку. Но внутри, где-то за рёбрами, появилось ощущение. Не тревога. Не злость. Что-то среднее. Как будто ступенька под ногой оказалась чуть ниже, чем ожидалось.
Она проверила. Не сразу. Через неделю, когда Костя уехал на корпоратив.
Полинка спала. В квартире было тихо, только холодильник гудел на кухне. Галина открыла ноутбук мужа. Пароль она знала: дата рождения Полины, задом наперёд. Он не менял его три года.
Почта. Спам, рассылки, рабочие письма. Она листала медленно, вчитываясь в заголовки. Ничего. Банковские уведомления от основного банка, всё знакомое.
Потом она открыла папку «Промоакции». И там, между рекламой доставки еды и приглашением на вебинар, лежали письма. Ежемесячные выписки. Тот самый банк. Тот самый зелёный логотип.
Галина открыла последнюю выписку. Руки не дрожали. Она вообще ничего не чувствовала, только глаза сфокусировались, как объектив камеры, наводящий резкость.
Баланс на счёте: один миллион восемьсот тридцать две тысячи рублей.
Она перечитала цифру. Перечитала ещё раз. Пролистала вниз. Ежемесячные пополнения: от сорока до семидесяти тысяч. Регулярно. Каждый месяц. На протяжении… она прокрутила до первого письма. Четыре года.
Четыре года.
Галина закрыла ноутбук. Встала. Подошла к окну. Во дворе горел фонарь, и под ним мокрый асфальт блестел, как стекло. Ноябрьский ветер качал ветки. Где-то хлопнула дверь подъезда.
Она стояла и считала. Если Костя откладывал от сорока до семидесяти тысяч в месяц, значит, его зарплата была не сорок семь тысяч. И не пятьдесят. Его зарплата была минимум сто. А может, сто двадцать. Может, больше.
Всё это время.
Всё это время, пока она считала рубли до зарплаты. Пока отказывалась от зимних сапог и покупала на «Авито» прошлогодние, потому что новые не влезали в бюджет. Пока делила восемь тысяч за комбинезон пополам и записывала в приложение.
Он откладывал.
Не на их квартиру. Не на их будущее. На свой счёт, о котором она не знала.
Галина прижала ладонь к стеклу. Стекло было холодным и запотело вокруг пальцев.
На следующий день она поехала к маме. Не позвонив заранее.
Раиса Павловна открыла дверь, посмотрела на дочь и сказала:
— Проходи. Суп разогрею.
Она не спросила, что случилось. Поставила кастрюлю на плиту, достала хлеб, нарезала. Галина сидела за столом и молчала минут пять, пока мать расставляла тарелки.
— Костя зарабатывает больше, чем говорит. Сильно больше. У него счёт, на котором почти два миллиона.
Раиса Павловна не вздрогнула. Не охнула. Она поставила тарелку с супом перед дочерью и села напротив.
— Ешь.
— Мам, ты слышала, что я сказала?
— Слышала. Ешь, пока горячий.
Галина взяла ложку. Суп был гороховый, густой, с копчёностями. Запах детства. Она съела три ложки, прежде чем мать заговорила.
— Давно подозревала?
— Нет. То есть… не знаю. Может, подозревала. Не формулировала.
— А теперь?
Галина положила ложку. В тарелке плавала долька моркови, и она смотрела на неё, потому что смотреть на мать было невозможно.
— Я не знаю, что теперь.
— Ты боишься спросить его?
— Нет. Я боюсь услышать ответ.
Раиса Павловна молча пододвинула к ней хлеб.
— Когда отец твой, — начала она, и Галина напряглась, потому что мать никогда не говорила об отце первой. — Когда он ушёл, он забрал книжку сберегательную. Я даже не знала, что она существует. Пятнадцать лет прожила и не знала.
— Мам…
— Я не сравниваю. Я говорю: когда один человек прячет от другого деньги, он прячет не деньги. Он прячет выход.
Галина подняла глаза. Мать смотрела на неё ровно, без жалости. С тем выражением, которое Галина в детстве принимала за холодность, а теперь понимала: это просто правда без упаковки.
Домой она вернулась к вечеру. Полинку забрал из сада Костя. Они ужинали: макароны с сосисками, Полинкин любимый набор. Дочка болтала про рисунок, который нарисовала для воспитательницы. Солнце, дом, три человечка.
— Это ты, это папа, а это я в середине, — объясняла она серьёзно.
— Красивый, — сказала Галина.
— А почему ты грустная?
— Я не грустная. Я устала.
Костя посмотрел на неё через стол. Короткий взгляд, без вопроса, но с проверкой. Она выдержала. Улыбнулась. Взяла тарелку и пошла мыть.
У раковины стоял его стакан. Она вымыла и его тоже. Поставила в сушилку.
Вечером, когда Полинка уснула, Галина села на кухне с телефоном. Открыла приложение, в которое они вносили траты. Листала месяц за месяцем. Костины записи: продукты 4200, бензин 3800, кафе 650. Её записи: продукты 5100, аптека 890, колготки Полине 320, средство для мытья полов 245.
Она закрыла приложение. Открыла калькулятор и начала считать.
За семь лет она отдала на «общие» расходы… пальцы стучали по экрану, цифры складывались. Аренда, коммуналка, еда, садик, одежда, лекарства, бытовая химия, подарки, ремонт машины, страховка. Она считала сорок минут, потому что помнила всё. Не цифры, а ощущения: как выбирала между зубной пастой за сто сорок и за двести десять. Как покупала себе одну пару джинсов в год. Как отказалась от курсов английского, потому что три тысячи в месяц не вписывались.
Она вписала итоговую сумму в заметки и уставилась на экран.
А потом посчитала, сколько за эти семь лет накопил Костя, если каждый месяц откладывал по пятьдесят-шестьдесят тысяч. Цифра получилась такая, что Галина встала, налила воды и выпила залпом.
Она могла бы не работать год. Или два. Она могла бы оплатить Полинке любую школу. Она могла бы… но она не могла. Потому что деньги были не её. Они были «его личные».
Неделю она молчала. Ходила на работу, забирала Полинку, готовила ужин, записывала траты в приложение. Всё как обычно.
Но внутри уже сместилось. Как мебель после землетрясения: вроде стоит на месте, а углы не совпадают.
Она стала замечать вещи, которые раньше не замечала. Или замечала, но не придавала значения.
Костины часы. Новые. Он сказал, «недорогие, на распродаже». Она погуглила модель. Двадцать три тысячи.
Костин рюкзак для ноутбука. Тоже «со скидкой». Тоже не вписывался в то, что она знала о его зарплате.
Он обедал в ресторанах. Не каждый день, но регулярно. Выкладывал фото в рабочий чат, она видела краем глаза: стейк, бокал вина, крем-брюле. В приложении эти обеды не фигурировали. Они относились к «личным».
— Как прошёл день? — спрашивал он каждый вечер.
— Нормально. А у тебя?
— Нормально.
Они сидели на диване, каждый в своём телефоне. Полинка смотрела мультфильм на планшете. Нормально. Всё нормально.
Но Галина теперь слышала это слово иначе. «Нормально» значило: я живу в рамках, которые ты установил, а ты живёшь в рамках, которые выбрал сам.
Подруга Лена работала бухгалтером в строительной фирме. Невысокая, круглолицая, с привычкой постукивать ручкой по столу, когда думает. Галина позвонила ей в обеденный перерыв.
— Лен, можно вопрос?
— Давай.
— Если муж скрывает доход… это вообще нормально? С юридической точки зрения?
Лена перестала стучать ручкой.
— Подожди. Что значит «скрывает»?
Галина рассказала. Коротко, без эмоций, как отчёт: карта, выписки, суммы, четыре года накоплений.
— Галь, — сказала Лена после паузы. — Вы в браке?
— Ну да.
— Официально?
— Да, Лен, официально.
— Тогда это совместно нажитое. По закону. Не важно, на чьё имя счёт. Если деньги заработаны в браке, они общие.
Галина молчала. За окном стоматологии проехала машина скорой помощи, сирена нарастала и стихла.
— Но это если до суда дойдёт, — добавила Лена тише. — А ты хочешь до суда?
— Я не хочу до суда. Я хочу понять. Зачем.
— Зачем что?
— Зачем он это делает. Зачем делит со мной пополам, когда зарабатывает вдвое больше. Втрое, может. Зачем смотрит, как я считаю рубли, и молчит.
Лена вздохнула.
— Некоторые мужики так контролируют. Не через запреты. Через систему. Ты думаешь, что всё справедливо, а он просто выстроил правила под себя.
— Но мы же договорились…
— Вы договорились, когда ты не знала его зарплату. Это не договор, Галь. Это условия, которые он выставил, а ты приняла, потому что думала, что вы равные.
Галина закрыла глаза. В кабинете пахло антисептиком и лавандовым освежителем. Она провела ладонью по лицу.
— Спасибо, Лен.
— Галь, только не молчи. Хуже нет, чем молчать и копить.
Но она молчала. Ещё неделю.
Не потому что боялась. Она формулировала. Внутри шла работа, которую трудно описать словами: как будто разбираешь шкаф, в котором вещи сложены так давно, что забыла, что лежит на нижней полке.
Она вспомнила, как три года назад попросила Костю добавить ей на карту пять тысяч. У Полинки начался отит, нужен был платный лор, а бесплатная запись была через три недели.
Пять тысяч — это не маленькая сумма.— сказал он тогда.есплатного.
— Кость, у неё температура тридцать восемь и два.
— Парацетамол дай. Подождём.
Она дала парацетамол. Дождались бесплатного. Полинка выздоровела, всё обошлось. Но Галина помнила: пять тысяч — это много. Для человека, который каждый месяц откладывает шестьдесят.
Вспомнила, как хотела поехать на море с подругами. Четыре дня, Анапа, недорого. Костя поднял бровь.
— А Полина?
— С тобой побудет.
— Четыре дня? Я работаю, Галь.
— Ладно.
Она не поехала.
А он ездил. В командировки, которые иногда выпадали на выходные. Возвращался загорелым или уставшим, но всегда с фразой: «Тяжёлая поездка, но продуктивная.» Галина кивала и разбирала его чемодан.
Она решилась в субботу. Утро, Полинка у соседки, час-полтора в запасе. Костя сидел на кухне, пил кофе и листал телефон. На нём была домашняя футболка, серая, растянутая на горле.
Галина села напротив. Положила руки на стол. Руки были спокойные, она специально проверила.
— Кость, нам надо поговорить.
Он поднял глаза. Не напрягся. Не насторожился. Спокойный, уверенный взгляд человека, который не ожидает подвоха.
— Давай.
— Я видела выписки по твоему второму счёту.
Пауза. Она длилась четыре секунды, может пять. Галина считала. Кофе в его чашке перестал дымиться.
— Какие выписки? — голос ровный, но что-то в нём изменилось. Как будто подтянулась невидимая струна.
— Ежемесячные. Из банка, карту которого я нашла в бардачке. Ты сказал, что не пользуешься ей. Но пополнения идут каждый месяц.
Он поставил чашку. Медленно, аккуратно, ровно в центр блюдца.
— Ты лазила в мой ноутбук?
— Да.
— Это моё личное пространство.
— А мои деньги — это наше общее пространство? Или только мои?
Он откинулся на стуле. Потёр переносицу. Галина знала этот жест: так он делал, когда разговор шёл не по его плану.
— Галь, это сложнее, чем ты думаешь.
— Объясни.
— Я откладываю. На будущее. На всякий случай.
— На какой случай?
— Разный. Потеря работы, непредвиденные расходы, чёрный день.
— За четыре года ты отложил почти два миллиона. Чёрный день на два миллиона?
Он молчал.
— Кость, ты зарабатываешь вдвое больше, чем я думала. Может, втрое. Мы семь лет делим всё поровну. Я отдаю больше половины своей зарплаты на общие расходы. У меня в конце месяца остаётся ноль. У тебя — шестьдесят тысяч на отдельный счёт.
— Ты тоже могла бы откладывать.
— С чего? Покажи мне, с чего. Вот моя зарплата. Вот наши расходы. Вот моя половина. Посчитай.
Он не посчитал. Он встал, прошёлся по кухне и остановился у окна. Спиной к ней.
— Я не хотел, чтобы ты чувствовала, что я тебя содержу, — сказал он тихо.
Галина сжала челюсть так, что заболели зубы.
— А то, что я не могу купить себе сапоги, это нормально? То, что я отказала Полинке в платном враче, потому что «пять тысяч — это много», это тоже чтобы я не чувствовала?
— Я не знал, что тебе настолько тяжело.
— Потому что не спрашивал.
Он повернулся. Лицо было растерянное. Не виноватое. Именно растерянное. Как у человека, которого поймали на том, что он считал нормой.
Разговор длился два часа. Полинку забрали позже, соседка не возражала.
Галина говорила ровно. Без крика, без слёз. Она проговорила всё: и сапоги, и море, и платного врача, и колготки за сто двадцать рублей, которые она записывала в приложение, пока он обедал стейками в ресторане.
Костя слушал. Иногда пытался возразить, но его аргументы звучали всё тоньше, пока не стали прозрачными.
— Я думал, система работает.
— Для тебя работает. Для меня она работает только потому, что я не знала правил.
— Каких правил?
— Что твоя зарплата вдвое больше моей. Что «пополам» при неравных доходах, это не справедливость. Это выгодная для тебя сделка.
Он потёр лоб.
— И что ты хочешь?
— Я хочу, чтобы ты посчитал. Сколько я переплатила за семь лет, отдавая половину при зарплате вдвое меньше твоей. И чтобы ты посмотрел на эту цифру.
— Зачем?
— Чтобы ты увидел то, что я вижу.
Он открыл рот. Закрыл. Взял телефон. Калькулятор. Те же пальцы, которые семь лет делили их расходы до копейки.
Он считал минут десять. Галина пила остывший чай и ждала.
— Получается… — он замялся. — Получается разница большая.
— Насколько большая?
— Если пропорционально доходам, ты переплачивала… примерно двенадцать-пятнадцать тысяч в месяц. За семь лет это…
Он не договорил. Положил телефон экраном вниз.
— Больше миллиона, — закончила за него Галина. — Я посчитала раньше.
Тишина. На кухне тикали часы, которые они купили на «Авито» за триста рублей, потому что «зачем переплачивать».
Неделя спустя после того разговора. разговора прошПрошла неделя Неделя прошла с того разговора. разговора. Костя стал молчаливым. Не огрызался, не оправдывался, но и не извинялся. Казалось, он просто переваривал всё.
Галина не торопила. Она ждала. Научилась этому за семь лет: ждать, пока он решит.Костя ходил притихший. Не огрызался, не оправдывался, но и не извинялся. Как будто переваривал.
Галина не давила. Она ждала. Научилась этому за семь лет: ждать, пока он решит, что готов. Только раньше она ждала, не зная правил. Теперь знала.
В среду вечером он пришёл с работы раньше обычного. В руках был пакет из магазина.
— Это тебе, — сказал он и протянул пакет.
Внутри лежали сапоги. Зимние, кожаные, тёмно-коричневые, с мягкой подкладкой. Галина посмотрела на ценник. Четырнадцать тысяч.
— Спасибо, — сказала она. Голос прозвучал ровнее, чем она ожидала.
— Галь, я думал. Много думал. Ты права. Система была нечестной.
— И?
— Я хочу пересмотреть. Реально пересмотреть. Не пополам. Пропорционально.
— Пропорционально?
— Мой доход выше. Значит, моя доля расходов должна быть выше. Шестьдесят на сорок. Или семьдесят на тридцать. Как скажешь.
Она поставила пакет с сапогами на пол. Медленно, как будто они были хрупкие.
— Кость, дело не в процентах.
— А в чём?
— В том, что ты четыре года копил и не сказал мне. Ты строил себе подушку безопасности, а я жила без подушки вообще. Если бы что-то случилось, у тебя был выход. А у меня?
Он опустил глаза.
— Я не думал об этом так.
— Знаю. В этом и проблема.
Она взяла сапоги, отнесла в коридор, поставила у зеркала. Вернулась на кухню.
— Мне не нужны подарки. Мне нужна честность. Полная. С цифрами. С планами. Если мы копим, то вместе. Если тратим, то прозрачно. И я хочу видеть все счета. Все.
— Хорошо.
— И ещё. Те деньги на счёте. Почти два миллиона. Мы решаем вместе, что с ними делать. Потому что они заработаны за время нашего брака, и половина этой суммы, юридически, моя.
Он кивнул. Не сразу. Сначала посмотрел на неё долгим взглядом, как будто видел впервые.
— Ты изменилась, — сказал он.
— Нет. Я просто перестала не замечать.
Месяц спустя они сидели за тем же кухонным столом. Перед ними лежали распечатки: его зарплатные ведомости, её зарплатные ведомости, список общих расходов, план накоплений.
Полинка рисовала в комнате. Из-за стены доносилось бормотание: она озвучивала своих нарисованных человечков.
Костина зарплата оказалась сто тридцать тысяч. Не сто. Не сто двадцать. Сто тридцать. С премиями выходило больше.
Галина смотрела на эту цифру и пыталась понять, что чувствует. Не злость. Уже не злость. Что-то другое. Как будто карта, по которой она шла семь лет, оказалась перевёрнутой. И она наконец увидела, где на самом деле север.
— Мы можем закрыть разницу за полтора года, — сказал Костя. — Если я буду вносить семьдесят процентов расходов и переведу тебе часть с накоплений.
— Я не хочу твои деньги обратно.
— Это не мои деньги. Ты сама сказала.
Она посмотрела на него. Он не шутил. Не торговался. Он выглядел как человек, который наконец увидел чертёж дома, в котором жил, и обнаружил, что одна стена стоит криво.
— Ладно, — сказала она. — Давай считать.
И они считали. Вместе. Без приложения. На бумаге, карандашом, как когда-то в тетрадке в клетку. Только теперь обе колонки были открыты.
В декабре они внесли первоначальный взнос за квартиру. Двушка в новостройке, окна на парк. Полинке показали планировку, и она сразу ткнула пальцем в маленькую комнату.
— Это моя!
— Твоя, — сказала Галина.
Ключ от квартиры ей выдали в мае. Она стояла в пустой комнате, пахнущей штукатуркой и новыми окнами. Солнце лежало на полу прямоугольником. Пыль кружилась в луче.
Костя стоял в дверном проёме.
— Нравится?
— Да.
— Галь.
— Что?
— Прости. Не за деньги. За то, что не видел.
Она повернулась к нему. Лицо спокойное, без улыбки, но и без камня. Просто лицо женщины, которая знает, где стоит.
— Я слышу, — сказала она.
Она не сказала «прощаю». Не сказала «забыли». Она сказала «слышу», и это было ровно столько, сколько она могла дать прямо сейчас.
На подоконнике лежал строительный карандаш. Она взяла его, подошла к стене и нарисовала маленькую чёрточку. На уровне Полинкиного роста.
— Это зачем? — спросил Костя.
— Будем отмечать, как растёт.
Он кивнул. Подошёл ближе. Они стояли рядом, не касаясь друг друга, и смотрели на пустую стену, на которой пока была только одна отметка.
Всё остальное ещё предстояло нарисовать.
Вечером, уже дома, в старой съёмной квартире, Галина открыла приложение для учёта расходов. Посмотрела на экран. Категории, столбцы, цифры. Семь лет записей.
Она нажала «Удалить аккаунт». Приложение спросило: вы уверены?
Галина была уверена.
Она положила телефон на стол и пошла к Полинке. Дочка сидела на полу и раскладывала пластилиновых человечков в ряд.
— Мам, а в новой квартире у меня будет полка для пластилина?
— Будет.
— Большая?
— Какую захочешь.
Полинка улыбнулась. У неё не хватало верхнего зуба, и улыбка от этого была неровной, настоящей.
Галина села рядом на пол. Линолеум был холодный, колени чуть ныли, но она не встала. Она сидела и лепила вместе с дочкой маленький кривой домик с красной крышей.
За окном темнело. На кухне щёлкнул чайник, это Костя поставил воду. Привычный звук. Но теперь он значил другое. Или она слышала другое. Или просто впервые слушала.
