Полкан не заскулил, когда хозяин повернулся к выходу. Просто лёг мордой на лапы и прикрыл глаза, будто давно знал, чем закончится эта поездка.
У стойки регистрации Геннадий расстёгивал карабин поводка. Пальцы двигались быстро. Так снимают часы перед душем: без мысли, без паузы.
– Мне некогда возиться со старой собакой, – сказал он, не поднимая глаз. – Лапы задние еле ходят. Ну, усыпите. Или в приют куда.
Очки на цепочке качнулись, когда Лидия Сергеевна повернула голову к псу. Рыжий. Крупный. Проседь на морде и надорванное левое ухо. Полкан лежал у ног хозяина, и хвост его не шевелился.
– Вы уверены?
Поводок лёг на стойку. Потёртая кожа, металлическая пряжка в мелких царапинах.
– Уверен, – Геннадий дёрнул плечом. – Женился я. Жена, ну… аллергия. Квартира новая, ремонт свежий. А он линяет. Короче, некогда мне.
Слово «некогда» он произнёс чуть быстрее остальных. Три слога, будто отрепетированных в машине по дороге сюда.
Не присел. Не потрепал пса по загривку. Даже не посмотрел вниз. Развернулся, толкнул стеклянную дверь и вышел. Запах бензина и мокрого ноября влетел в коридор на секунду, а потом дверь захлопнулась, и стало тихо.
Полкан поднял голову.
Посмотрел на дверь. На Лидию Сергеевну. Снова на дверь. Ноздри дрогнули, втягивая уходящий запах. Стекло не шевельнулось. Знакомые ботинки не вернулись.
Колени хрустнули, когда она опустилась рядом на корточки.
– Ну что, старик. Давай разберёмся.
Под ладонью шерсть была жёсткой и тёплой. Пахла так, как пахнут собаки, которые много лет спали на одном месте в коридоре, на старом пледе. Пылью. Домом.
Задние лапы были плохи. Артрит, суставы опухшие. Пёс вставал с трудом, переваливаясь, будто нёс на спине невидимый мешок. Но встал. Сам.
Лидия Сергеевна ощупала рёбра, приподняла губу, проверила зубы. Сердце билось ровно, глаза ясные. Для своих лет пёс держался крепко: ходить мог, есть мог, тыкаться мордой в колени тоже мог. И ждать у двери.
Ждать у двери он умел. Привык.
На ошейнике висела металлическая бирка, покрытая мелкими царапинами. Лидия Сергеевна наклонила её к свету. Два номера телефона. Один подписан «Гена». Второй, ниже, мельче, почти стёршийся: «Маша».
Первый номер не ответил. Пять гудков, шесть, семь. Абонент недоступен.
Полкан лежал на полу кабинета, голова между лап. Лампа дневного света мигала над ним с тихим потрескиванием, и тень от рыжего тела то появлялась на сером линолеуме, то пропадала. Будто пёс уже наполовину исчез.
Палец завис над вторым номером. Потом Лидия Сергеевна нажала вызов.
Трубку взяли на третьем гудке.
– Алло?
Голос молодой, чуть сипловатый, с паузой перед словом. Так отвечают люди, которые не ждут звонков от незнакомых, но берут трубку, потому что боятся пропустить что-то важное.
– Здравствуйте. Ветклиника «Надежда». Меня зовут Лидия Сергеевна. Вы Маша?
Пауза. Короткая, но плотная, будто что-то упало на дно.
– Да. Что случилось?
– У нас ваш пёс. Полкан. Рыжий, крупный, левое ухо надорвано. Его привёз мужчина. Геннадий. И оставил.
– Как это оставил?
– Отказался забирать. Сказал, некогда.
В трубке стало тихо. Лидия Сергеевна слышала дыхание и шум улицы. Где-то далеко сигналил автобус. Потом раздался звук, похожий на тот, какой бывает, когда человек зажимает рот ладонью.
– Он живой? – голос стал тоньше, как нитка, которую тянут.
– Живой. Артрит задних лап, но состояние стабильное. Ему нужен курс уколов и кто-то рядом. Это не приговор.
– Я приеду. Скиньте адрес. Сейчас приеду.
Связь оборвалась. Лидия Сергеевна ещё секунду держала трубку и слушала тишину. Потом посмотрела на Полкана. Он не шевелился. Только хвост дрогнул, один раз, едва заметно, как во сне, когда снится что-то хорошее, а потом не можешь вспомнить, что именно.
Из подсобки она принесла миску с водой. Поставила рядом с мордой. Полкан потянулся, лакнул раз, два, и капля повисла на усах. Потом снова положил голову.
Старое одеяло из шкафа пахнуло нафталином и чужими кошками. Лидия Сергеевна расстелила его в углу кабинета, и пёс перебрался туда сам, медленно, волоча задние лапы. Обнюхал ткань. Лёг. Нос спрятал в складку.
За окном потемнело. Ноябрьские фонари зажглись раньше пяти, и мокрый свет ложился на стекло жёлтыми пятнами.
Через два часа стеклянная дверь открылась снова. Куртка мокрая, каштановые волосы прилипли ко лбу, кроссовки потемнели от луж. Маша остановилась на пороге кабинета и не сразу шагнула внутрь.
В углу на одеяле лежал Полкан. Голову не поднял.
Она сделала шаг. Потом другой, медленнее, будто боялась спугнуть. Присела на колени. Одеяло потемнело от мокрой куртки, а по кабинету потянуло дождём и холодным асфальтом.
И тогда пёс открыл глаза.
Смотрел на неё долго, будто не доверял. Ноздри раздулись. Хвост ударил по одеялу, раз, другой, быстрее. Полкан заскулил тихо и тонко, совсем по-щенячьи, и потянулся к ней мордой. Задние лапы не пускали, скользили по ткани, и он рвался передними, цепляя когтями пол, стуча ими по линолеуму.
Маша подхватила его под грудь и притянула к себе. Горячий язык прошёлся по щеке, по подбородку, по солёным мокрым полоскам, которые она не вытирала.
Лидия Сергеевна стояла у двери. Молчала. Сняла очки, протёрла краем халата, хотя стёкла были чистыми. Надела обратно.
– Ему тринадцать, – сказала Маша, не оборачиваясь. Голос глухой, будто кто-то положил на горло что-то тёплое и тяжёлое. – Папа подобрал его на стройке, когда мне было одиннадцать. Ухо тогда бродячие порвали. Папа нёс его домой в куртке, как ребёнка.
Рыжая морда ткнулась ей в ладонь так, что пальцы разъехались.
– А теперь вдруг стало некогда, – Маша произнесла это тихо, без злости. Так говорят о вещах, которые уже не удивляют, а жгут где-то под рёбрами.
Руки у неё мелко дрожали. Она стиснула кулаки, растёрла пальцы, будто пыталась согреться, хотя в кабинете было тепло.
– Артрит лечится, – Лидия Сергеевна заговорила ровно, по-врачебному. – Уколы курсом, корм специальный и тепло. Чтобы не оставался один надолго. Он не безнадёжный. Просто старый.
Маша кивнула. Встала. Вытерла лицо рукавом мокрой куртки и посмотрела на ветеринара прямо, не отводя глаз.
– Я заберу его.
– Условия есть?
Губы дёрнулись. Это не была улыбка.
– Однушка. Шестнадцать метров. Кот. Работа с восьми до шести. И ни одной причины оставить его здесь.
С крючка у двери Лидия Сергеевна сняла поводок. Тот самый, потёртый, с пряжкой в царапинах. Маша взяла его, и пальцы сжались на старой коже так, будто держали чью-то руку, а не ремешок.
Карабин щёлкнул на ошейнике. Полкан стоял, покачиваясь, задние лапы подрагивали, но хвост ходил из стороны в сторону. Левое надорванное ухо подёргивалось.
– Пойдём, Полкаш. Пойдём.
Он шагнул. Медленно, неровно, заваливаясь вправо. Дошёл до порога и остановился. Обернулся на кабинет, на одеяло, на мигающую лампу.
Потом посмотрел на Машу. И пошёл за ней.
У выхода она притормозила. На улице моросило, пахло мокрым асфальтом и палой листвой. Полкан дышал тяжело, пар шёл из пасти, и мелкий дождь оседал на рыжей шерсти серебристой пылью.
До машины было метров сто. Для больных лап это целый километр.
Маша присела, подхватила пса под грудь и задние ноги. Тяжёлый. Горячий. Весь дрожит. Она выпрямилась, прижала его к себе, и Полкан уткнулся мордой ей в шею. Мокрой, горячей мордой, которая пахла псиной и прежним домом, откуда его утром увезли навсегда.
Куртка промокла насквозь. Руки горели от веса. Колени подгибались на скользком асфальте. Но она ни разу не остановилась.
Лидия Сергеевна смотрела из окна. Лампа за спиной мигнула, погасла и загорелась снова.
На стойке лежала карточка. «Полкан, метис, 13 лет. Владелец: Геннадий». Слово «Геннадий» было перечёркнуто. Ниже, мелким чётким почерком: «Маша».
Через неделю на телефон Лидии Сергеевны пришла фотография. Полкан лежал на клетчатом пледе, а рядом сидел полосатый серый кот и вылизывал рыжее надорванное ухо. Морда у пса была спокойной. Глаза закрыты, хвост свободно вытянут поверх ткани. Так лежат собаки, которым больше не нужно ждать у двери.
Подпись была короткой: «Некогда ему. А мы нашли время».
Поводок Маша купила новый, синий, с мягкой ручкой.
А старый остался висеть без дела, от него пахло прежним домом и человеком, которому стало некогда.
