Гелена стояла на верхней ступеньке лестницы с ведром вымытой черники и слушала, как наверху, в её мансарде, невестка меряет шагами пол и прикидывает вслух.
— Вот тут кровать нашу поставим. А этот сундук — на выброс, он тут только пыль собирает.
Сундук был от матери. Дубовый, с коваными углами, Гелена его на себе в девяносто восьмом из деревни везла.
— Оля, ты потише, — донёсся голос сына. — Мать внизу.
— А что мать, мать за нас только рада будет.
Гелена поставила ведро на подоконник кухни, вытерла руки о фартук и села на табурет. Две недели гостят. Приехали в конце мая, отъедаются, загорают, Кирилл спит до одиннадцати, Оля лежит в шезлонге с телефоном. И вот теперь, значит, планёрка.
За чаем всё и вылилось.
Кирилл размешивал сахар долго, кругами, как в детстве, когда собирался попросить денег на что-нибудь неразумное. Оля сидела прямая, довольная, руки на столе домиком.
— Мам, мы тут подумали, — начал Кирилл. — Дача же большая. А ты одна. Тебе тяжело.
— Тяжело, — согласилась Гелена. — Ну говори, что подумали.
— Мы мансарду возьмём себе. Насовсем. Замок свой врежем, вещи перевезём, чтоб каждый раз не таскать. Будет наш угол.
— Наш, — эхом подтвердила Оля. — А то приезжаем как в гостиницу, каждый раз всё заново.
— Детям веранду отдадим, — продолжал сын, воодушевляясь. — Там светло, им хорошо будет играть. А тебе, мам, и внизу у печки хорошо. Тепло, никуда подниматься не надо. Тебе же тяжело по лестнице-то, колени.
Гелена держала чашку двумя руками и смотрела на сына. Тридцать четыре года. Этого мальчика она родила ещё до того, как они с Володей эту дачу присмотрели. Копили потом долго — Володя на разрезе горняком, она табельщицей на том же разрезе, копейка к копейке. Купили в две тысячи третьем, оформили на неё, потому что у Володи с сердцем уже тогда было неважно — «на тебя, Геля, ты меня переживёшь». Пережила. Восьмой год как одна.
— Значит, у печки, — сказала она.
— Ну а что, мам, тебе неудобно, что ли? — Оля улыбнулась. — Ты же сама всегда говоришь, что наверху не спишь, там жарко.
— Говорю.
— Ну вот. Всем удобно.
Кирилл выдохнул с облегчением — прошло легче, чем боялся.
— И, мам, там на мансарде хламу-то сколько. Сундук этот, коробки. Ты же не против, если мы разберём? Что старое — выкинем, что нужное — вниз тебе спустим.
— Сундук мамин, — сказала Гелена.
— Ну переставим куда-нибудь. Оль, мы же аккуратно.
— Конечно аккуратно, — Оля уже листала телефон. — Я тут кровать присмотрела, как раз под скос крыши встанет. И шторы поменяем, а то эти ваши совсем древние.
Гелена встала, собрала чашки. Спиной чувствовала, как за столом переглядываются — довольные, что мать не заупрямилась.
— Делим — так делим, — сказала она, не оборачиваясь. — Я подумаю, как лучше.
— Вот и молодец, мам! — Кирилл аж хлопнул ладонью по столу. — Я же говорил, Оль, мать у меня золото.
Ночь Гелена спала плохо, но не от обиды. От арифметики.
Утром пошла в комнату, где у неё в комоде лежала жестяная коробка из-под печенья. В коробке — вся дачная бухгалтерия за много лет. Володя приучил: платёжку в коробку, квитанцию в коробку. «Геля, бумажка — она молчит, а когда надо — как рявкнет». Она эту коробку и после его смерти вела так же. По привычке. По честности.
Разложила всё на столе. Достала старые счета за прошлый год, отдельно за этот. Взяла тетрадь в клеточку, которую внук измалевал ещё дошкольником — на обложке его каляки, — и стала считать.
Налог на дом и землю — за прошлый год восемь тысяч с небольшим. Электричество: летом качает воду насос, холодильник, у Кирилла с Олей кондиционер, что привезли и в мансарде поставили, — за сезон набегало прилично, тысяч на семь. Вода — скважину чистили позапрошлым летом, но насос менян в этом мае, три с половиной тысячи. Вывоз мусора — по квитанции регионального оператора, каждый месяц капает, хочешь ты того или нет. Дрова — две машины берёзовых, по нынешним ценам одна машина тысяч двенадцать, стало быть двадцать четыре. И крыша.
Крышу Гелена вспомнила и усмехнулась. Ту самую мансарду прошлым августом перекрывали. Потекло над углом, где теперь Оля кровать ставить собралась. Кровельщик, знакомый её соседки Тамары, взял с материалом сорок одну тысячу. Гелена тогда полгода откладывала с пенсии, брала подработку — мыла подъезды в двух домах. Кириллу не сказала. Не хотела грузить, у них своя ипотека в городе.
Она сложила всё в столбик. Получилось за год под сто тысяч, если по-честному, с той крышей. Без крыши — тысяч пятьдесят пять — шестьдесят в обычный год.
Гелена подчеркнула итог два раза. Потом взяла калькулятор — старый, с большими кнопками, ещё Володин — и посчитала треть. Мансарда — это ведь треть дома, если по этажам да по площади. Треть от расходов.
Сложила все бумаги в новую папку с файлами, купленную в «Светофоре» за сорок рублей. По порядку. Сверху — итоговый листок, аккуратным табельщицким почерком, цифра к цифре. Внизу листка приписала свои реквизиты — карту «Мир», на которую пенсия приходит.
Уезжать собирались в воскресенье. В субботу вечером Гелена накрыла к чаю — варенье из прошлогодней вишни, печенье, конфеты «Кузбасские», которые Кирилл с детства любил.
— О, прощальный ужин, — обрадовалась Оля, усаживаясь. — Гелена Степановна, а вы правда хозяйка. Я бы так не смогла — одной такой домина держать.
— Не смогла бы, — согласилась Гелена. — Это точно.
Она дождалась, пока нальют чай. Потом вышла в комнату и вернулась с папкой. Положила на стол, рядом с вазочкой варенья.
— Что это? — Кирилл потянулся, открыл.
— Это, сынок, наше хозяйство. Раз делим — давай по-хозяйски.
Кирилл листал файлы. Оля вытянула шею.
— Мам, а зачем ты нам квитанции показываешь?
— А затем. — Гелена села, положила руки на стол домиком, как Оля любила. — Вы мансарду берёте насовсем. Свой замок, свои вещи, живёте когда хотите. Это уже не гостить. Это ваша треть дома. Постоянная. Так?
— Ну… так, — осторожно сказал Кирилл.
— Значит, и содержание — на треть ваше. Вот здесь всё расписано. — Она перевернула на верхний листок. — Налог, свет, вода, мусор, дрова. За год выходит вот столько. Ваша доля — треть — вот она. Помесячно расписала, чтоб не разом. Первый взнос — до июня. Реквизиты внизу, карта моя.
За столом стало тихо. Оля перестала жевать.
— Погодите, — сказала она. — Какие взносы? Это же дача. Родительская.
— Дача моя, — мягко поправила Гелена. — С Володей покупали, на меня оформлена. Родительская — это когда родители пускают. А вы сказали — насовсем, свой замок. Значит, уже не пускаю. Значит, совладельцы. А совладельцы платят.
— Мам, ну это как-то… — Кирилл покраснел. — Мы же не чужие. Мы отдыхать приезжаем.
— Отдыхайте на здоровье. Гостите. Веранда, мансарда — живите. Но тогда без замка и без «насовсем». А насовсем — это вот, — она постучала пальцем по итоговой цифре. — Крышу, кстати, видите? Сорок одна тысяча. Прошлым летом. Как раз над тем углом, где ты, Оля, кровать ставить собралась. Я её мыла подъезды — перекрывала.
Оля посмотрела на мужа. Муж — на цифру.
— Ты мыла подъезды? — тихо спросил Кирилл.
— Мыла. Полгода. Тебе не говорила, у вас ипотека.
Оля первая пришла в себя.
— Гелена Степановна, но это же несправедливо. Мы вам помогаем. Кирилл вон дрова каждый раз таскает, когда приезжаем.
— Таскает, — кивнула Гелена. — От поленницы до печки. А колет их кто? А привозит? А платит?
— Ну мы же не думали, что вы будете… считать, — Оля произнесла «считать» так, будто это что-то стыдное.
— А я всю жизнь считала, деточка. Я табельщица. Я тридцать лет на разрезе чужие часы считала, кто пришёл, кто ушёл, кому сколько начислить. У меня без бумажки ничего. Володя, покойник, смеялся: «Геля у меня и на том свете табель заведёт».
Кирилл закрыл папку. Открыл. Снова закрыл.
— Мам, ты обиделась, да? Из-за сундука?
— Не из-за сундука, Кирюш. — Гелена налила себе чаю, спокойно. — Сундук что. Сундук мамин, я его сама куда надо переставлю. Я из-за слов. «Тебе и внизу у печки хорошо». Это вы за меня решили, где мне хорошо. При мне. Не спросив. Как будто меня уже вроде и нет, а дом ещё тёплый.
Стало совсем тихо. Оля опустила глаза в чашку.
— А ведь я не против, — продолжала Гелена. — Правда не против. Мне наверху и вправду жарко спать. Мне у печки хорошо. Но не потому, что вы так распорядились. А потому, что я так хочу. Разница есть, дети. Большая.
— Мы не хотели тебя обидеть, — глухо сказал Кирилл.
— Знаю. Вы вообще про меня не думали, когда делили. Вам просто удобно было. — Она отпила чай. — Это, может, и хуже обиды. Но давай так. Хотите насовсем — платите долю. Всё по-честному, я вам не в тягость буду, и вы мне. Хотите гостить — гостите, я и одна справлялась, справлюсь. Просто за свой счёт, как справлялась. Замок только не врезайте. В моём доме на моей мансарде замок будет мой.
Уехали они в воскресенье, как и собирались. Только тихие какие-то. Оля даже посуду за собой вымыла — впервые за две недели.
На пороге Кирилл замялся.
— Мам. Ты эту папку… убери пока. Мы подумаем.
— Уберу, — сказала Гелена. — Она никуда не денется. Коробка молчит, а когда надо — рявкает.
Он обнял её на прощание. Крепко, как в детстве. Оля махнула из машины — сдержанно.
Про «насовсем» и «свой замок» больше не заговаривали. Через неделю Кирилл позвонил — как бы между делом, спросил, не течёт ли где ещё, не надо ли чего подлатать. Гелена сказала, что течёт совесть, но это не по кровельной части. Сын посмеялся, но напряжённо.
В июне приехали снова. На выходные. Погостить.
Про мансарду ни слова. Оля привезла Гелене духи и коробку хорошего чая — и всё лебезила, всё «Гелена Степановна, а давайте я вам приберусь, а давайте я вам окошки».
А Кирилл на второй день, ни с того ни с сего, взял колун и пошёл к дровам. Тем самым, двум машинам берёзовых. Колол долго, неумело, отбил себе палец, ругался вполголоса. Гелена вышла на крыльцо, смотрела.
— Ты чего это, сынок?
— Долю отрабатываю, — буркнул Кирилл, не поднимая головы. — Ты ж мне табель ведёшь.
— Веду, — сказала Гелена. — Уже записала: пришёл, приступил.
Он усмехнулся. Тюкнул колуном, полено развалилось надвое.
— Мам. Прости за «у печки». Дурак я был.
— Был, — согласилась Гелена. — А теперь дрова колешь. Значит, поумнел.
Она не стала его жалеть, не подошла обнять. Постояла ещё, поглядела, как он приноравливается к колуну, — и пошла в дом.
Достала из комода свёрток. В свёртке — занавеска, которую она ещё зимой присмотрела на рынке да купила, а повесить всё повода не было. Ситцевая, в мелкий цветочек, жёлтый по белому. Такую она хотела давно, ещё при Володе, да тот всё смеялся — на что тебе, Геля, наверху цветочки, там же спать. А ей нравилось.
Поднялась по лестнице — колени, правда, ныли, но она не спешила. В мансарде было светло и пусто, только сундук в углу да старая штора, серая от солнца. Гелена сняла старую. Свернула. Повесила новую — цветочек к цветочку, расправила складки ладонью.
Снизу стучал колун. Пахло берёзой.
Гелена отступила на шаг, поглядела на занавеску. Потом подошла к сундуку, откинула тяжёлую крышку и стала перебирать материнское — не выкидывать, нет. Просто своими руками навести порядок так, как ей самой хочется.
