Осенний дождь бил по стеклу спальни третьего этажа ровно в три сорок утра. Сережа знал это время по своим наручным часам, которые давно стояли, но он все равно переводил стрелки пальцем каждое воскресенье. Он не спал. В палате на двенадцать человек не спал почти никто.
Слева, сминая в кулаке край казенного одеяла, всхлипывал пятилетний Васька. Ему опять снилась мама. Справа тяжело ворочался Колька по прозвищу «Шкаф». Кольке было пятнадцать, у него уже пробивался жесткий волос на подбородке, и он считал, что плакать ему не по статусу. Поэтому он просто душил подушку, представляя на ее месте отца, который сел за кражу, когда Кольке было три.
— Тише, мелкий, — хриплым со сна голосом бросил Колька Ваське. — А то сейчас тетю Валю позову. Она тебе мокрую тряпку к лицу приложит, как в прошлый раз.
Васька затих, только плечи продолжали мелко дрожать.
Сережа сел на кровати. Босые ноги коснулись ледяного линолеума. Он подошел к окну, прижался лбом к стеклу. Внизу, под тусклым фонарем, блестел мокрый асфальт.
«Пятый год, — подумал он, глядя на лужу. — Пятый год она не приходит. Значит, не придет никогда».
Эта мысль больше не приносила боли. Она была такой же привычной, как номер «тринадцать», пришитый хлоркой к его пижаме. Боль кончилась, осталась только сосущая пустота под ребрами.
Утро началось с запаха хлорки и подгоревшей манной каши.
— Смирнов! — голос директрисы, Анны Ивановны, резал слух, как стекло по ножу. — Ты почему пуговицу на рукаве не пришил?
Сережа опустил глаза. Пуговицу вчера оторвал Колька, проиграв ему в «камень-ножницы-бумага» право на вторую котлету.
— Потерял, Анна Ивановна.
— Вижу я, как ты потерял. От тебя, Смирнов, навозом за версту несет. Думаешь, если ты сирота, то можно быть свиньей? Кому ты такой, грязный и ленивый, нужен? Тебя даже в ПТУ на сантехника не возьмут, там тоже дисциплина нужна!
Она говорила это каждое утро. Это была ее утренняя молитва. Сережа молчал. Он знал: скажешь слово — отправят мыть лестницы во всей школе.
На большой перемене, когда воспитатели пили чай в кабинете, Колька прижал в углу Ленку. Она была новенькой, перевели к ним только в понедельник из областного приюта. Рыжая, с облупленным носом и огромным, в пол-лица, бантом.
— Ну что, Рыжая, — Колька дышал ей в макушку луком из столовского супа. — Передачки-то есть? Печенье есть?
— Есть, — пискнула Ленка, пытаясь вжаться в стенку. — Только я не отдам. Это от волонтеров, на всех нельзя.
— На всех нельзя, а Кольке можно, — он протянул широкую, как лопата, ладонь. — Живо давай, а то банта у тебя завтра не будет. Узлом завяжу.
Сережа стоял у подоконника, делая вид, что читает «Трех мушкетеров» без обложки. Книга была старая, страницы выпадали. Он читал ее уже в шестой раз. Но сейчас буквы плыли. Он физически ощущал, как Ленкин страх заполняет коридор.
— Оставь ее, — сказал Сережа, не поднимая глаз от книги.
Колька медленно повернулся. Его глаза, обычно пустые, налились тяжелой, мутной злобой.
— Что ты вякнул, тринадцатый?
— Оставь ее, — повторил Сережа, закрывая книгу. — Она новенькая.
— А ты защитник сирот и убогих? — Колька сделал шаг к нему. — Думаешь, если ты тихий, тебя трогать нельзя? Я тебя трогать буду.
Сережа не умел драться. Его били часто, и он знал, что самое главное — сгруппироваться, закрыть голову и не кричать. Кричать нельзя — позор страшнее боли. Но сейчас он почему-то не сгруппировался. Он просто смотрел Кольке прямо в переносицу.
Внезапно в конце коридора послышался стук каблуков тети Вали.
— А ну разошлись! — закричала она, еще не видя драки, но чуя ее нутром. — Смирнов, опять ворон считаешь? Марш на репетицию! К нам спонсоры едут, губернатор, петь будете! «С чего начинается Родина»! Чтобы у меня как соловьи!
Колька злобно пхнул Сережу в плечо, так, что тот едва не врезался в батарею, и пошел прочь, сплюнув на пол. Ленка сползла по стене на корточки. Ее рыжий бант съехал набок.
— Ты дурак, — сказала она, когда шаги Кольки стихли. — Он же тебя после тихого часа в туалете утопит. У нас в старом детдоме так одного делали.
— Не утопит, — Сережа протянул ей руку. — Вставай. У него после столовского супа всегда изжога, он в туалет не пойдет, будет во дворе курить за гаражами.
Ленка посмотрела на его ладонь, потом на него самого и вдруг улыбнулась. Улыбка у нее была щербатая, но очень светлая. Она вложила свою маленькую, ледяную руку в его.
Вечером была репетиция. Актовый зал пропах пылью бархатных штор и мастикой. На сцене, на шатких стульчиках, сидели тридцать «деток» в белых рубашках.
— Поем душой! — махала руками музыкальный руководитель, полная женщина в люрексе. — С чего-о-о начинается Ро-оди-на…
Дети открывали рты, но пела только она одна. Сережа стоял в третьем ряду. Он смотрел в зал. Там, в первом ряду, сидели «смотрины». Три пары. Две молодые, с айфонами, напряженные. И одна пожилая, лет пятидесяти, в вязаной кофте. Она смотрела не на сцену, а на детей в зале. Ее взгляд остановился на Сереже. Он почувствовал это кожей.
«Выбирают, — с привычной глухой тоской подумал он. — Как щенка на рынке. Маленького надо. Чтобы памперсы менять. Или послушного. А я… я же как старый башмак. Стоптанный».
Он перевел взгляд на Ленку. Она сидела в первом ряду, потому что ее стул сломался. Она не пела. Она смотрела на огромную хрустальную люстру под потолком и беззвучно шевелила губами. Сережа прислушался.
— …и в старом шкафу опус-тев-шем, — шептала она слова песни, — найду я отпар-ные крос-сов-ки…
Она путала слова. Вместо «снимков» у нее были «кроссовки». Сережа впервые за день тихо, в кулак, засмеялся.
После репетиции, когда спонсоры ушли, а детей погнали на ужин, Ленка догнала его в коридоре.
— Дай закурить, — сказала она, глядя исподлобья.
— Ты же мелкая, — опешил Сережа.
— Я не для себя. Для Кольки. Он сказал, если не принесешь ему сигарету, которую у физрука из куртки вытащишь, он тебе ночью лицо зубной пастой изведет. И мне заодно.
Сережа посмотрел на ее серьезное, усыпанное веснушками лицо. На то, как она переминается с ноги на ногу, пытаясь казаться старше и наглее.
— Не надо, — сказал он. — Я сам с ним поговорю.
— Он тебя убьет.
— Пусть попробует.
Ночью, когда дежурная воспиталка уснула в своей каморке под бубнеж старого телевизора, Сережа вышел в коридор. Он знал, где Колька прячет свое богатство — за сливным бачком в туалете для старших.
Он уже почти достал помятую пачку «Примы», как вдруг в туалет ввалился сам Колька.
— Ты что тут забыл, тринадцатый? — Колька щелкнул выключателем. Свет резанул по глазам. — На курево потянуло? Быстро на место положил.
— Она не давала, — спокойно сказал Сережа, не убирая руку от бачка. — Сказала, что ты после супа в туалет не пойдешь. Ошиблась.
Колька шагнул вперед. Он был на две головы выше и вдвое шире.
— Ты берега попутал? — прошипел он, хватая Сережу за грудки. — Я тебя сейчас в унитаз макну.
Он рванул Сережу на себя. Ткань старой рубашки затрещала. В этот момент дверь туалета снова открылась. На пороге стояла Ленка. В руках она держала эмалированное ведро с грязной водой — она дежурила по коридору.
— Отпусти его, — тихо сказала она.
Колька оглянулся на нее и заржал.
— О, защитница пришла. Иди отсюда, Рыжая, пока я тебя этим ведром не умыл.
Ленка не двинулась с места. Она размахнулась и с неожиданной силой выплеснула грязную, мыльную воду прямо в лицо Кольке.
Тот взревел, отпуская Сережу и закрывая лицо руками. Вода, смешанная со старой тряпочной грязью, потекла по его дорогой толстовке.
— Убью! — взвыл он, кидаясь на Ленку.
Сережа не думал. Он схватил то самое ведро, из которого пахло хлоркой и тряпками, и с размаху опустил его на Колькину голову. Не сильно, плашмя. Ведро загудело, как пустой колокол. Колька осел на кафель, ошалело тряся головой.
В коридоре завыла сирена.
Их не били. В этот раз Анна Ивановна была слишком зла и слишком напугана визитом губернатора. Она просто заперла их в «темной» — кладовке под лестницей, где хранили старые знамена и сломанные лыжи.
Там пахло мышами, пылью и нафталином. Сережа сидел на перевернутом ящике. Ленка — на стопке пыльных матрасов.
— Тебя в психушку сдадут, — сказал Сережа, разглядывая свои кеды. — За ведро.
— Пусть сдают, — Ленка болтала ногами. — Зато он теперь неделю на людей бросаться не будет. У него там на лбу шишка с яйцо.
— У меня рубашку порвал, — зачем-то пожаловался Сережа. — Единственную, парадную.
— Я зашью, — серьезно кивнула Ленка. — У меня нитки есть. Белые. Только узелок некрасивый будет.
Они помолчали. В щели под дверью пробивалась полоска света.
— Знаешь, — вдруг сказала Ленка, — а у меня мама не умерла. Она в магазине «Пятерочка» работает. В ночную. Просто директор детдома сказал, что если она будет меня забирать на выходные, то ей меня не отдадут насовсем, а будут платить меньше пособий. Вот она и не приезжает. Боится.
Сережа сглотнул ком в горле. Его мама не работала в «Пятерочке». Его мама просто села в автобус до Самары.
— Врешь, — сказал он, но голос предательски дрогнул.
— А ты проверь, — Ленка пожала плечами. — Город у нас маленький. Улица Строителей, дом три.
Сережа смотрел на эту рыжую, врунью, грязнулю, которая плеснула в местного царя грязной водой, и чувствовал, как лед в его груди, который он наращивал семь лет, дает первую, тонкую, как паутина, трещину.
— С чего начинается Родина… — тихо пропел он строчку из песни.
— С картинки в твоем букваре, — подхватила Ленка. — И с верных товарищей, которые в туалете за спиной стоят.
Она протянула руку и нащупала в темноте его ладонь. Ее рука была теплой.
В замке заскрежетал ключ.
— Вылазь, артисты, — буркнула тетя Валя. — Директриса домой ушла, психует. Идите спать. И чтобы у меня тихо!
Они шли по коридору. Мимо храпящих палат, мимо плаката «Твои родители ждут тебя», висящего у входа.
— Я тебе рубашку зашью, — повторила Ленка, зевая. — Только ты мне за это завтра за завтраком горбушку отдашь.
— Договорились, — кивнул Сережа.
Он дошел до своей палаты, но спать не лег. Он подошел к своей тумбочке, выдвинул ящик. Достал старую, потрескавшуюся фотографию. Женщина с кудрявой челкой смотрела на него с глянца.
Сережа посмотрел на снимок, потом на темный коридор, где только что скрылась Ленка.
— Кажется, мама, — прошептал он в темноте, — Родина начинается не с картинки. Она начинается с того, когда тебе есть кого ударить ведром ради другого.
Он аккуратно положил фотографию обратно в ящик. Впервые за пять лет он не стал прятать ее под стельку ботинка. Впервые он почувствовал, что завтрашний день может принести не только новую манную кашу, но и что-то еще. Что-то, что не измеряется граммами сахара в компоте.
