— Даш, ты чего застыла? Иди к нам, не стой в дверях!
Виталик сказал это таким тоном, будто я была здесь гостья. Меж тем я вышла из собственной ванной в собственном халате с полотенцем на мокрых волосах. Вышла и обомлела. В коридоре топтался мужичок лет шестидесяти, седоватый, в трениках с вытянутыми коленками, в клетчатой рубашке, застегнутой не на те пуговицы.
От него неприятно пахло квашеной капустой и затхлостью. Я его никогда раньше не видела. Такой потрепанный жизнью, но с живыми глазами. Нагловатый и беспардонный, как выяснилось потом.
— Это дядя Паша, — сказал Виталик и протянул мужичку мои ключи.
Точнее ключи от моей машины, на которую я копила три года. И в которую я вложила столько нервов, сколько не вкладывала ни в один роман, включая наш с Виталиком брак.
— Что происходит? — спросила я сдавленно. — Что все это значит? Зачем ты отдаешь мои ключи? Мне через час ехать.
— Дяде Паше нужно рассаду перевезти на дачу, — сказал Виталик будничным тоном. — Ну, помнишь, я рассказывал тебе про него. Он мне комнату сдавал, когда я учился. А сейчас живет неподалеку. Ну как не помочь человеку?
Дядя Паша кивнул мне так, словно мы были знакомы всю жизнь. Словно нас с ним тоже что-то связывало.
— Виталь, — я отозвала мужа в сторону, — у меня через полтора часа смена начинается. Мне машина нужна.
— Ну на метро доедешь, не беда, — ответил муж.
У Виталика все было «не беда». Подумаешь, вставать на полтора часа раньше, подумаешь, тащиться в переполненном вагоне, подумаешь, жена.
— Дай ему свою машину, — предложила я, изо всех сил стараясь рассуждать здраво и спокойно. — У тебя же тоже есть машина.
И тут Виталик посмотрел на меня с упреком и недоумением.
— У меня белые сиденья! Кожа! Рассада все испачкает, там же земля, горшки…
— А у меня, значит, можно пачкать?! — возмутилась я.
— У тебя тканевые, — буркнул Виталик.
Дядя Паша переминался с ноги на ногу и поглядывал на часы, дешевые, с металлическим браслетом. Наподобие тех, что продают в переходах метро. Торопился, наверное, рассада же ждать не может.
— Виталь, он не вписан в мою страховку, — сказала я и забрала у него ключи. — Случись что — я буду платить.
— Да что случится-то? — отмахнулся муж. — Он сорок лет за рулем!
— Договариваться нужно было заранее! — сказала я. — Предупреждать! Я бы хоть такси заказала!
Дядя Паша вдруг хмыкнул и покачал головой так горестно, со значением.
— Эх, Виталька… Женился — изменился. Раньше ты такой не был.
И Виталик, с которым мы три года живем, который клялся, что я для него главный человек на свете, вдруг взбеленился. Вырвал ключи из моих рук, сунул их дяде Паше, а потом развернулся ко мне и заорал:
— Жадина! Ты просто жадина! Человеку помочь не можешь, тебе машину жалко больше, чем людей!
А довольный Дядя Паша уже быстренько топал вниз по лестнице, пока мы не передумали.
— Это не мой знакомый, — сказала я. — И не мои проблемы. Я его впервые вижу. Он заявляется ко мне домой утром в субботу и ломает мои планы. Почему я должна входить в положение и чем-то жертвовать ради другого человека?
Виталик ушел в спальню, хлопнув дверью, а я поехала на работу на метро.
Ехала и думала, что он мне когда-то говорил: «У нас в семье принято дорожить дружбой». Тогда это звучало красиво, благородно даже. Но со временем выяснилось, что дружба эта — понятие растяжимое. И распространяется оно на всех, кроме меня.
Дружба распространялась на одноклассников, с которыми он не виделся двадцать лет, на бывших коллег, которых он терпеть не мог, на соседей по даче родителей, на случайных попутчиков в поезде.
Помню, однажды он два часа вез какого-то мужика с вокзала, потому что «ну человек же попросил».
Человек попросил. Он помогал всем, кроме меня. А я не человек, я жена. Мне положено понимать, терпеть и не возникать.
Вечером дядя Паша вернул машину.
Я увидела ее со двора и сначала не поняла, что это за пятна на боку, почему фара как-то криво светит. А потом подошла ближе и увидела грязь. Засохшую землю на порогах, на крыльях, на стеклах. Причем, судя по запаху, налипла на машину не только земля, но и навоз. Будто машину прогнали через свиноферму.
Я открыла дверь. Резкий запах ударил в нос, от неожиданности я закашлялась. Это был табачный дым, такой густой и въедливый, что глаза защипало. Мое любимое водительское сиденье, на которое я чехол подбирала полдня, было прожжено.
На нем красовалась дыра размером с пятирублевую монету. Края у нее были оплавленные, коричневые. На коврике были ошметки грязи, на пассажирском сидении спереди — собачья шерсть.
Видимо, дядя Паша возил в моей машине пса. Потому что чехол на сиденье был грязным. На нем угадывались отпечатки собачьих лап.
А фара… левая фара оказалась разбита. Как я и предполагала. Меня сразу смутил ее неровный свет. Хотя я до последнего надеялась, что мне показалось. Осколки стекла торчали, как гнилые зубы.
Я позвонила Виталику.
— Спускайся немедленно! — процедила я сквозь зубы, чтобы не заорать.
Он спустился, посмотрел и побледнел. Потом почесал затылок и сказал:
— Ну и что? Это же… Ну случайно, наверное, получилось…
— Случайно курил в машине? — уже не выдержала я. — Случайно возил собаку? Случайно садился в чистую машину в грязных сапогах? И даже не вытряс за собой коврик! Не извинился! Позвони своему дяде Паше. Пусть возмещает ущерб, — резюмировала я.
— Даш, он же не специально… — промямлил Паша. — Ну откуда у него деньги? Он же пенсионер.
— Еще квартирантов пустит, — наседала я. — Это, в конце концов, не мое дело. Пусть кредит возьмет! Это вообще не наши проблемы. Звони!
Виталик позвонил. Я слышала, как дядя Паша на том конце провода что-то бубнил про «свои люди», про «ну что ты как неродной», про «мелочи это все», про «бабские истерики на ровном месте» и про «подкаблучника».
Возмещать он даже не собирался.
— Какие могут быть деньги между своими? — сказал он.
Виталик повесил трубку и долго молчал. Он осмотрел прожженное сиденье и разбитую фару. Посмотрел на грязь, которую теперь отмывать мне. А кому же еще? И сказал:
— Я завтра ее на мойку свожу.
Но я все-таки поражаюсь человеческой наглости! Ровно через неделю, в субботу, в семь утра раздался звонок в дверь. Это был дядя Паша. Он стоял на пороге сияющий, с банкой огурцов в руках в подарок.
— Виталька, выручай! — радостно сказал он. — Снова рассаду надо везти!
И Виталик впервые на моей памяти сказал:
— Нет.
Просто «нет». Без объяснений, без извинений, без «ну ты пойми». И закрыл дверь. Потом он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах какое-то горькое прозрение, будто человек вдруг понял, что всю жизнь платил долги, которых не существовало.
— Прости меня, — сказал он. — Ты была права. Он безалаберный человек. Но не в этом дела. Я не имел права отдавать твое без твоего разрешения.
— Проехали, — вздохнула я и обняла его.
Мы так и стояли в коридоре. А за дверью удалялись шаркающие шаги дяди Паши с его огурцами и рассадой.
