После сорока дней падчерица пришла с чемоданом и объявила, что квартира теперь её. Галина кивнула и позвонила юристу. Но самое неожиданное она узнала не от него, а от конверта, спрятанного среди гвоздей.
Чемодан стоял посреди прихожей на коричневом коврике, и колёсики оставили на линолеуме две мокрые полосы. Я смотрела на эти полосы дольше, чем на человека, который их оставил.
— Ты чего молчишь? — Алина стянула шапку, встряхнула волосами, и снег упал на тумбочку, прямо на связку ключей. — Я же сказала. Я переезжаю.
— Куда?
— Сюда. Домой, в смысле.
Я вытерла руки о фартук. Только что домыла сковороду, и пальцы пахли лимонным средством для посуды, сладко и резко, как в коридоре поликлиники по утрам. Правая рука ещё помнила тепло воды, а левая сама нашла косяк и вцепилась в него.
— Алина, вчера были сорок дней. Давай сядем, я чайник поставлю.
— Не надо чая. — Она прошла в комнату, не разуваясь. Сапоги оставляли на паласе серые следы талого снега, и я почему-то считала их: один, два, три до стола. Пирсинг в левой ноздре блеснул под люстрой. — У меня завещание. Папа оставил квартиру мне. Я юристу показывала, он сказал, всё чисто. Так что ты не бойся, я тебя не гоню. Пока.
— Какое завещание?
— Нормальное. С печатью. — Она обернулась, и лицо у неё на секунду стало таким, каким я помнила его в четырнадцать: нижняя губа поджата, подбородок вперёд. Двадцать девять лет, а упрямство то же. — Короче, мне в аренде отказали. Хозяйка продаёт квартиру, съезжать до первого числа. А у папы три комнаты. Логично же.
Логично. Я кивнула, потому что другого слова не нашла.
— Это теперь мой дом, — сказала его дочь.
Я кивнула ещё раз, медленно, как кивают, когда врач называет дозу, которую не стоит оспаривать.
— Ну вот, — Алина выдохнула, будто сдала экзамен. — Я думала, ты начнёшь кричать. Ты сегодня работаешь?
— С двух.
— Тогда я пока разберу вещи. В кабинете, ладно? Там диван.
— Разбери.
Потом я ушла на кухню, прикрыла дверь и достала телефон. На сушилке стояла его кружка, белая, с отбитой ручкой. Я вымыла её утром, хотя пить из неё было некому. Руки сами. Привычка.
Номер юриста мне дала Люда из нашей регистратуры, когда у её сына были дела с квартирой после ухода жены. Я набрала его, не глядя на экран, потому что цифры помнила наизусть. Странно. Я ведь ни разу не звонила.
— Ренат Маратович? Это Галина Власова. Мне Людмила Петровна ваш телефон дала. Простите, что в обед.
— Слушаю вас, Галина Сергеевна. Спокойно. Что случилось?
Я посмотрела на кружку.
— Падчерица пришла с чемоданом. Говорит, муж оставил ей квартиру по завещанию. Муж умер сорок один день назад. Мы в этой квартире пятнадцать лет…
— Тринадцать, если считать от покупки, — сказал он. — Вы пока не говорите. Вы слушайте. Замки не менять. Никаких бумаг не подписывать. И никуда не уходить из квартиры, даже на пару дней, даже к сестре, если сестра есть. Вы прописаны?
— Да.
— Это хорошо. Можете завтра в десять?
— У меня приём до трёх.
— Тогда в четыре. И возьмите всё, что найдёте дома из бумаг. Всё, что похоже на документ.
Я положила трубку и услышала за стеной, как в кабинете что-то упало. Потом стук, потом голос Алины: «Ой, да ладно». Кажется, она двигала его стол.
На кухне было тихо. Часы с кукушкой, которую Виктор давно отключил, показывали без десяти час. Он всегда говорил, что в этом доме время тикает для порядка, а не для нервов.
Я взяла кружку, повертела её в руках и поставила на место. Ручка, которой не было, всё равно мешала.
Офис Рената Маратовича оказался на третьем этаже бывшей фабрики, где теперь сдавали комнаты под всё подряд: маникюр, стоматологию, курсы английского. В коридоре пахло свежей краской и кофе из автомата. Я сидела на жёстком стуле с серой папкой на коленях и разглядывала плитку на полу, коричневую, с белыми прожилками. Тридцать две плитки до двери. Я пересчитала дважды.
Юрист вышел сам. Лет сорока, лысеющий, в очках в тонкой оправе, с блокнотом в руке. Он не улыбался, но и не хмурился, и от этого ровного лица мне стало чуть легче.
— Проходите, Галина Сергеевна. Чай, воду?
— Спасибо, не надо.
В кабинете стоял стол, два кресла и фикус в углу, у которого один лист был жёлтым. Я заметила, что хочу его оторвать. Пальцы дёрнулись, и пришлось убрать руки на колени.
— Рассказывайте по порядку. Не торопитесь.
Я рассказала. Про Виктора, про инфаркт на лестничной площадке, про скорую, которая приехала за двенадцать минут. Про то, что мы познакомились, когда я делала ему капельницу в поликлинике, а он жаловался, что вена у него «с характером». Про Алину, которой тогда было четырнадцать и которая при первом знакомстве молча положила на стол рисунок, нарисованный для отца, и ушла в соседнюю комнату, потому что на рисунке были только они двое.
— Квартиру купили в двенадцатом? — уточнил Ренат Маратович.
— В тринадцатом. Брак у нас с одиннадцатого. Деньги были от продажи моей однушки на Лесной и его накопления. Оформили на Виктора. Он сказал, так проще, у него льготы по какой-то там программе.
— Это вы сейчас так считаете или он тогда так сказал?
— Он так сказал. Я не спорила.
Юрист кивнул и что-то записал.
— Давайте так. Если Виктор умер, оставив завещание на дочь, а квартира куплена в браке, то в наследство входит не вся квартира. Только его доля. Половина.
Я подняла глаза.
— Как половина?
— Имущество, нажитое супругами в браке, общее. Неважно, на кого оформлено. Ваша половина принадлежит вам с момента покупки. Это не наследство, это ваша собственность. Завещать Виктор мог только свою половину.
— А она сказала, что вся…
— Она, скорее всего, этого не знает. Или знает, но не говорит. Бывает и так. — Он снял очки, протёр их краем рубашки. — Галина Сергеевна, вы пенсионерка?
— Мне пятьдесят четыре.
— Нетрудоспособная? Инвалидность?
— Нет. Работаю.
— Тогда обязательной доли в наследстве у вас нет. Значит, в его половине вы не наследница, если завещание действует. Но ваша половина остаётся вашей. И нотариус выдаст вам свидетельство о праве собственности пережившего супруга. Заявление пишете сами, в течение полугода после смерти. А дальше она будет сособственницей, а не хозяйкой.
Слово «значит» прозвучало как удар по столу, хотя он говорил тихо. Я заметила, что у меня влажные ладони, и вытерла их о юбку.
— А если она захочет продать?
— Свою долю может. Но обязана сначала письменно предложить вам купить её по той же цене. У вас будет месяц. И заселить посторонних в вашу общую квартиру она без вашего согласия не вправе. Порядок пользования определяется по соглашению или через суд. Замки менять без вас тоже нельзя.
Я хотела сказать «спасибо», но вместо этого спросила:
— А если она на меня обидится?
Юрист чуть наклонил голову.
— Обижаться она может сколько угодно. Вопрос в том, хотите ли вы отстаивать своё или нет.
— Я не знаю, — сказала я. — Я пока не знаю.
— Тогда принесите документы. Договор купли-продажи, свидетельство о браке, паспорт, свидетельство о смерти. И всё остальное, что найдёте.
Я открыла серую папку и стала выкладывать листы на стол. Договор, выписка, квитанции за коммуналку. Под ними лежал ещё один, сложенный вчетверо, с печатью страховой компании. Ренат Маратович взял его, пробежал глазами и положил в сторону.
— Это что?
— Не знаю. Лежало в папке.
— Оставьте. Я посмотрю потом. Приходите в четверг, оформим заявление нотариусу.
На улице было сухо и холодно, как бывает перед настоящим снегопадом. Я шла к остановке и думала, что впервые за сорок один день мне хочется есть. Не жевать, не заставлять себя. Хочется.
В среду вечером я нашла чек. Мне давно следовало разобрать его куртку, но руки не поднимались, и она висела в прихожей, в самом углу, как будто он только вышел за хлебом. В кармане лежали мятые салфетки, ключ от гаража и маленькая бумажка, вырванная из принтера. «Услуги правового и технического характера, нотариальная контора, апрель». Сумма была такой, что у меня в груди что-то коротко щёлкнуло.
Он ездил по вторникам к стоматологу. Всю весну. Говорил: зуб мудрости, мучаюсь. Я варила ему кисель, чтобы не жевать.
— Ты чего там копаешься? — из кабинета вышла Алина в его клетчатой рубашке. Рукава были подвёрнуты, ворот болтался. — Это папина?
— Он в ней ходил на дачу.
— Я знаю. Дай сюда.
— Нет.
Слово вылетело само, и мы обе замерли. Я никогда не говорила Алине «нет». Ни разу за пятнадцать лет не сказала это слово, как будто оно не принадлежало мне.
— В смысле нет? — Она наклонила голову. — Это моего отца вещь.
— И моего мужа. Пусть пока повисит.
— Ты прямо… — Алина осеклась. Потом прищурилась. — Ты юристу звонила, да? Я слышала, как ты на кухне шепталась.
— Звонила.
— Ну и что он сказал?
— Что на завещание нужно смотреть. И что документы надо оформить.
— Я тебе говорю, оформить нужно на меня, а не на тебя. — Она всплеснула руками, и я заметила, что бордовые ногти у неё сломаны на среднем пальце. Видно было, что ногти она грызёт, когда никто не видит. — Короче, я не против, живи. Но не командуй. Это папино завещание, оно железное.
Я не стала спорить. Повесила куртку обратно, а чек сунула в карман своего халата. Он лежал там, шершавый, как билет в одну сторону.
Декабрь тянулся, как мокрое бельё на балконе. Алина обживалась. Через три дня после её приезда из кабинета исчезли книги Виктора, три полки, и в коридоре выросла гора пакетов. Через пять дней она поменяла шторы на какие-то серо-бежевые, без складок. Через неделю я нашла в ванной её шампунь, гель, маску для волос и ещё какие-то флаконы, строем выстроенные на полочке, где стоял его бритвенный помазок.
— Куда ты помазок дела? — спросила я за ужином.
— В коробку. Он же старый. Ему лет сорок, не меньше.
— Это отцовский.
— Вот именно, отцовский. Ты думаешь, я не понимаю? Но жить-то надо.
Мы сидели на кухне вдвоём. Она ела макароны с сыром, я смотрела в тарелку. Звякали вилки, гудел холодильник, по подоконнику мерно барабанил дождь со снегом. Эти звуки были теми же, что и при Викторе, и поэтому каждый удар вилки о фарфор отдавался внутри.
— Алин, давай договоримся, — сказала я. — Мы же взрослые. Ты хочешь жить здесь, я тоже. Давай…
— Не надо договоров. — Она отодвинула тарелку. — Знаешь, как я это вижу? Ты пятнадцать лет жила в моём доме, не спрашивая меня ни о чём. Теперь моя очередь.
Я замолчала. Потому что в её словах была какая-то правда, неуклюжая и злая. Она не про квартиру говорила.
В дверь позвонили.
На пороге стояла Тамара Павловна из соседней квартиры. Ей семьдесят один, халат в ромашку, тапочки с помпонами, в руках кастрюля, прикрытая полотенцем. Она всегда приходила с кастрюлей, когда хотела что-то узнать.
— Галя, я вам борща налила. Вы не ели, вижу. — Она протиснулась в прихожую, мельком глянула на чемодан, который так и стоял у стены, и перевела взгляд на меня. — А у вас гости?
— Это Виктора дочь. Алина. Она теперь с нами.
— С вами, — повторила Тамара Павловна и поджала губы. — Ну да. Дочь есть дочь. Только ты, Галя, помни: незваный гость хуже татарина. А званый тем более.
— Тамара Павловна…
— Молчу, молчу. — Она отдала мне кастрюлю и вдруг тихо, чтобы Алина не слышала, добавила: — Я сегодня видела у подъезда парня в куртке. Всё на ваши окна смотрел. С ним женщина с папкой. Не наши.
Я почувствовала, как холодеют пальцы на горячей кастрюле.
— Спасибо.
— Не за что. Борщ с мясом, не жидкий.
Когда я вернулась на кухню, Алина уже стояла у окна со своим телефоном и быстро набирала сообщение. Увидела меня, убрала телефон за спину.
— Кто это был?
— Соседка. Борщ принесла.
— Мясной?
— Мясной.
Она подошла к кастрюле, подняла полотенце, понюхала и неожиданно улыбнулась, коротко, без злости. Это была её первая улыбка за две недели.
— Пахнет, как у бабушки.
— У какой бабушки?
— У папиной мамы. Она в Рощино жила, там дача была. — И тут же, будто спохватившись, нахмурилась. — Ладно, не важно.
Я налила ей борща в большую глубокую тарелку, потому что в маленькой он бы остыл. Она ела молча, склонив голову, и я видела, как у неё на шее, возле уха, бьётся жилка.
Он пришёл в субботу. Парень в чёрной куртке с планшетом, с аккуратным пробором и ровными белыми зубами, как у людей, которые много улыбаются по работе. Звали его Денис, и представился он «специалистом по недвижимости».
— Мы только посмотрим, — сказала Алина, придерживая дверь. Она была накрашена и в красной кофте, и это мне не понравилось: так выглядят, когда готовятся к важному. — Оценка. Мне просто узнать, сколько стоит.
— Это моя квартира тоже, — сказала я. Голос получился хриплым, и я откашлялась. — Вы здесь без моего ведома.
— Я тебе говорю, это просто оценка! — Она обернулась ко мне, и глаза у неё стали злыми. — Ты что, думаешь, я прямо завтра продам? Мне нужно понимать, на что я могу рассчитывать.
— Тогда договоритесь со мной о времени заранее.
— Ну вот ещё. — Алина фыркнула. — Папа бы разрешил.
— Папа бы сначала спросил.
Денис переступил с ноги на ногу, сделал вид, что ничего не слышит, и принялся рассматривать люстру. Я поймала его взгляд. Он слегка смутился и кивнул, как кивают, когда понимают: пришли не туда.
— Может, мы в другой раз, — сказал он. — Я не хочу создавать неудобства.
— Нет, не в другой раз, — отрезала Алина. — Проходите.
Он прошёл. Заглянул в кабинет, в спальню, в мою комнату, где на стене висела фотография Виктора в рамке. На кухне задержался у окна, постучал по подоконнику и записал что-то в планшет. Я стояла в дверях, сложив руки на груди, и чувствовала себя гостьей. Очень вежливой, очень лишней.
После его ухода Алина молчала минут двадцать. Потом вошла на кухню, где я резала лук, и села на табурет.
— Мама сказала, что ты права не имеешь.
— Фаина Андреевна так сказала?
— Да. Она юриста нашла, у неё подруга. Ты вообще кто, чтобы мне указывать? Жена? Ну и что? Была и была. Теперь вдова. Это не собственность.
— Это зависит от того, как квартира куплена, — сказала я. — А куплена она в браке.
— Откуда ты знаешь?
— Я там была.
Мы смотрели друг на друга, и я вдруг впервые подумала, что Алина похожа на Виктора не только глазами. У неё была та же привычка: когда не знает, что сказать, она барабанит по столу средним пальцем. Сейчас палец стучал по клеёнке, тук-тук-тук, как будто кто-то считал.
— Значит, тебе половина, — сказала она глухо.
— Не знаю. Юрист сказал, что так.
— Ты у юриста была.
— Была.
— А мне не сказала.
— Ты бы услышала?
Лук щипал глаза. Я отвернулась к раковине, включила воду, но слёзы пошли не от лука. Алина встала, шумно отодвинув табурет. В дверях она остановилась:
— Я папу любила, — сказала она. — А ты… ты просто была рядом.
Она хлопнула дверью кабинета. Из кабинета послышалась музыка, какая-то тяжёлая, рваная, с ударными. Я вымыла нож и положила его на сушилку рядом с кружкой.
В ту ночь я не спала. Лежала на своей половине кровати, глядя в потолок, где от фонаря на улице шла косая жёлтая полоса, и вспоминала. Не нарочно: мысли сами, как вода, нашли дорогу.
Я вспомнила, как Алина в четырнадцать лет пришла к нам на новоселье, в самую первую нашу квартиру, ту, что на Лесной. Стояла у стены в джинсах с рваными коленками и не снимала куртку. Виктор суетился с шампанским, а она смотрела на меня так, как смотрят на врача, который собирается сделать больно.
— Ты теперь будешь моей мамой? — спросила она тогда.
— Нет, — сказала я. — У тебя уже есть мама.
— Тогда зачем ты здесь?
Я тогда не нашла ответа. Налила ей сок, поставила на стол пирог, и она ела молча, а потом ушла в ванную и долго не выходила. Виктор стучал, она не открывала. Я сказала: не надо. Он послушался. Мы стояли в коридоре и слышали, как шумит вода, и я поняла, что она плачет, а он не поймёт. Мужчины не всегда понимают, что вода в ванной бывает громкой не по делу.
Потом были годы. Она приезжала на выходные и на праздники, потом реже, потом совсем перестала. Фаина, её мать, звонила Виктору по четвергам и скандалила про алименты, пока Алине не исполнилось восемнадцать. После этого звонки прекратились, как отрезало. Виктор какое-то время ходил хмурый, потом привык. Только на день рождения дочери всегда покупал торт, огромный, с цветами, и ставил в холодильник. А она не приезжала. Мы с ним ели этот торт вдвоём, и он говорил: «Ничего, Галь. Она придёт».
Она не пришла. Пока он был жив.
Я повернулась на бок, и в темноте глаза сами нашли тумбочку, на которой стояла его фотография. Он на ней смеялся, щурился на солнце, на лацкане куртки был прицеплен какой-то колючий репейник. Мы тогда ездили в Рощино, на дачу к его матери, перед тем как её не стало. Единственный раз, когда я была в том доме.
В три часа ночи за стеной скрипнула дверь. Лёгкие шаги прошли на кухню. Зашумела вода. Я прислушалась: она включила кран, не налив воду в стакан, а просто так. Я знала этот звук, потому что сама так делала в первые ночи после его смерти.
Я не встала. Хотя могла. Хотела.
Может, встань я тогда, всё сложилось бы иначе.
На следующий день я подала заявление нотариусу. Контора была в старом доме на углу, с высоким потолком и лепниной над окнами, и приёмная пахла кожей и бумагой. Секретарь, женщина лет сорока с идеально ровным каре, взяла мои документы и сказала, что меня примет Светлана Игоревна, но не сегодня, а через два дня, потому что сегодня у неё выездной приём.
— Тогда оставьте заявление, пожалуйста, — попросил Ренат Маратович, который пошёл со мной. — Оно датировано сегодняшним числом. Это важно.
Секретарь кивнула и поставила печать.
На обратном пути мы шли по набережной, и ветер с реки бросал в лицо ледяную мелкую крупу. Я шла, подняв воротник, и вдруг заметила, что юрист идёт рядом без шапки.
— Вам не холодно?
— Привычка. — Он посмотрел в сторону воды. — Знаете, Галина Сергеевна, в моей практике почти каждое такое дело заканчивается одним. Наследники ссорятся не из-за квартиры. Из-за того, что никто не сказал вовремя нужные слова.
— Какие?
— Вот это вы мне скажите.
Я промолчала. У меня в кармане лежал тот самый чек, и я подумала: надо ему показать. Но пальцы сами сжали бумажку, и я оставила её при себе.
— Скажите, а можно узнать, не составлял ли Виктор других завещаний? — спросила я.
— Нотариус не сообщает такие сведения, пока нет наследственного дела. А вы почему спрашиваете?
— Просто… он ездил куда-то весной. Говорил, к зубному.
— Ага, — сказал юрист. И больше ничего.
Мы дошли до перекрёстка, он повернул к метро, а я постояла на светофоре и вдруг поняла: мне не страшно. Тревожно, да. Больно, да. Но не страшно. Так бывает, когда уже решила что-то важное и просто ещё не сказала себе вслух.
В декабре, за неделю до Нового года, мне позвонили из банка.
Я как раз вышла из процедурного кабинета, сняла перчатки и пошла в ординаторскую выпить чаю. Номер был незнакомый, голос в трубке вежливый, гладкий, почти нарисованный.
— Галина Сергеевна Власова? Это банк. Мы по поводу кредитного договора вашего супруга Виктора Николаевича. Нам известно о его смерти, примите соболезнования. Мы хотели бы уточнить, кто из наследников будет вести дело.
— Какого кредитного договора?
— По договору на сумму шестьсот сорок тысяч рублей, оформленному в двадцать втором году. Остаток основного долга составляет…
Я слышала цифры и не слышала их. Кружка в руках была горячей, пар тянулся к лицу, пахло ромашкой, которую принесла санитарка Нина. Звенела посуда, кто-то смеялся в коридоре, а у меня в голове медленно проворачивалось: двадцать второй год, ремонт ванной. Он тогда сказал, что рассчитался наличными, что сэкономил на плитке. Я поверила.
— Вы меня слушаете?
— Слушаю.
— Тогда ожидаем решения наследников. Банк вправе предъявить требование в пределах стоимости наследственного имущества. Это стандартная процедура.
— Я перезвоню.
На сгибе правой руки у меня снова ожил шрам, тонкий, белый, от осколка ампулы, полученный лет двадцать назад. Он всегда оживал, когда я нервничала, и я потёрла его большим пальцем, как будто можно стереть.
Нина заглянула в ординаторскую.
— Галь, ты чего такая серая?
— Нормально. Банк звонил.
— А, эти. — Она махнула рукой и достала из шкафчика пакет с печеньем. — Ешь. Сладкое от нервов помогает.
Я откусила печенье и ничего не почувствовала. Ни вкуса, ни сахара, только крошки на языке.
Вечером я пришла домой, и Алина, как ни странно, сидела на кухне и ждала меня. Руки на столе, телефон экраном вниз, лицо напряжённое.
— Мне звонили из банка, — сказала она, не поздоровавшись. — Сказали, что на папе кредит. Ты знала?
— Мне тоже сегодня звонили.
— Я спрашиваю: ты знала?
— Нет.
— Ты врёшь. — Голос у неё сорвался на высокой ноте. — Он же вёл все деньги вместе с тобой. Ты не могла не знать. Ты специально молчала, чтобы я приняла наследство, а потом…
— Что потом?
— Не знаю! — Она вскочила, стул отлетел и ударился о батарею. — Чтобы потом ты осталась без долгов, а я с ними! Вы же с мамой, с папой… вы всегда были…
— Кто «вы»?
— Ты и папа! Вы вдвоём, а я где?
Фраза повисла между нами и ещё долго звенела в воздухе. Алина стояла, тяжело дыша, и я видела, как у неё дрожит нижняя губа. Она прикусила её, но дрожь не прошла.
Я подошла и подняла стул. Поставила на место. Мы обе смотрели на него, как на единственное, что в этой кухне можно поправить.
— Хорошо, — сказала я. — Давай я сначала расскажу тебе всё, что знаю. А потом ты скажешь, что думаешь.
— Ничего ты не знаешь.
— Знаю, что вчера нашла чек от нотариуса. Весенний. И что твой отец ездил на какие-то «приёмы» по вторникам. Больше ничего.
Алина замерла.
— Какой чек?
Я достала из кармана халата смятую бумажку и положила на стол. Она взяла её двумя пальцами, как берут что-то нечистое, прочитала. Лицо у неё изменилось: сначала стало пустым, потом растерянным, потом в нём промелькнуло что-то детское, незащищённое.
— Он ездил к нотариусу, — сказала она тихо. — В апреле.
— Похоже на то.
— Но у него уже было завещание. Старое. На меня.
— Может, он что-то менял.
— Не мог он… — Она запнулась. — Он бы мне сказал.
— Он тебе много чего не говорил, — сказала я. — И мне тоже.
Мы просидели так до полуночи. Не пили чай, не ели. Алина крутила в пальцах чек, разглаживала его на коленях, снова мяла. Потом положила на стол и вышла, ничего не сказав. Я слышала, как закрылась дверь кабинета и щёлкнул замок. Впервые за всё время.
На следующий день Ренат Маратович позвонил мне сам.
— Галина Сергеевна, я посмотрел тот лист, который вы мне оставили. Это договор страхования жизни, заключённый одновременно с кредитом. Банк, скорее всего, об этом знает, но не торопится сообщать. Страховая обязана выплатить остаток долга в случае смерти застрахованного, если смерть не по исключённым причинам.
— Инфаркт?
— Инфаркт, как правило, страховой случай. Нужно подать заявление в страховую с документами. Свидетельство о смерти, справка из больницы. Мы это сделаем. И банку, пока идёт рассмотрение, лучше ответить письменно.
Я села на табурет в кладовке при процедурной и, кажется, впервые за много недель выдохнула полной грудью. Пахло хлоркой и старым линолеумом.
— Он же защитил нас, — сказала я.
— Видимо.
Я вернулась домой с горячим пирогом, который купила в булочной по дороге, и постучала в дверь кабинета.
— Алин, открой. Есть новости.
— Какие?
— Хорошие.
Замок щёлкнул. Алина стояла в дверях в мятой футболке, с красными глазами и спутанными волосами. Я протянула ей пирог.
— Банку мы объясним. Там страховка. Отцовская. Долг спишут.
— Правда?
— Юрист сказал.
Она взяла пирог, посмотрела на него, будто не понимала, что это, потом шагнула ко мне и неловко ткнулась лбом в плечо. Постояла так секунд пять. От волос пахло чем-то сладким, кокосовым, и ещё слезами. Я не обняла её. Просто положила руку на спину, осторожно, как на горячую батарею, и подождала.
— Прости, — буркнула она. — Я идиотка.
— Нет.
— Идиотка. Я просто… — Она выпрямилась, быстро вытерла нос тыльной стороной ладони. — Я после смерти папы ни разу не плакала. Вообще. А тут…
— Бывает.
Мы пили чай втроём: я, она и пирог. Говорили о ерунде, о том, какая погода, и что снег всё не ложится, и что у Тамары Павловны опять течёт кран. Алина смеялась, и я смеялась. Мне казалось, что всё может закончиться вот так. Тихо, по-домашнему, с запахом корицы и тёплым светом над столом.
Это была ложная тишина. Я знала. Но очень хотела, чтобы она подольше продлилась.
Приглашение пришло в начале января, когда ёлка в подъезде уже осыпалась. Светлана Игоревна, нотариус, просила обеих наследниц явиться в контору в понедельник, к одиннадцати, «для получения информации по наследственному делу». Без подробностей.
Мы ехали молча. Алина смотрела в окно, где мелькали серые дворы, развешанное бельё на балконах, чьи-то красные санки у подъезда. На ней было пальто, которого я раньше не видела, тёмно-зелёное, и она сжимала в руках сумку так, будто там лежало что-то хрупкое.
В конторе нас ждал и Ренат Маратович, который кивнул мне с порога. Алина привела своего юриста, молодого, в блестящих ботинках, и тот тоже кивнул, но как-то неуверенно.
Светлана Игоревна оказалась женщиной лет шестидесяти, с короткой седой стрижкой и тяжёлыми золотыми серьгами. Она надела очки, достала из папки два документа и разложила на столе.
— Итак, уважаемые. У нас два завещания Виктора Николаевича Власова. Первое, от две тысячи девятнадцатого года, удостоверено нотариусом Корниловой. Второе, от апреля прошлого года, удостоверено мной.
Алина дёрнулась. Я почувствовала это плечом, потому что мы сидели рядом.
— Второе отменяет первое?
— Если в нём прямо не сказано иное, то да. Завещание от апреля содержит такую оговорку.
— Какую? — Голос у Алины был сухой, как бумага.
— «Все предыдущие распоряжения отменяю». — Светлана Игоревна подняла глаза. — Позвольте зачитать суть. Квартиру, принадлежавшую Виктору Николаевичу в части доли, он завещает супруге, Власовой Галине Сергеевне. Дачу в посёлке Рощино с земельным участком, гараж и денежный вклад завещает дочери, Власовой Алине Викторовне. Автомобиль также дочери.
В кабинете стало слышно, как тикают часы. Я смотрела на мраморную пепельницу на краю стола, чистую, никогда не использованную, и не чувствовала ничего. Ни радости, ни облегчения, ни победы. Мне вдруг стало холодно в ногах.
— Он мне квартиру оставил, — сказала я, не понимая, что говорю вслух.
— Он вам оставил то, что мог оставить, — спокойно ответила нотариус. — Вторая половина принадлежит вам и так.
Алина встала. Стул скрипнул по паркету.
— То есть дача. Какая дача? Там же изба. Там крыша течёт.
— Участок двенадцать соток, дом бревенчатый, — вставил её юрист, листая бумаги. — Неплохой. Кадастровая стоимость…
— Мне не нужна дача! — выкрикнула Алина. — Мне нужна…
Она не договорила. Посмотрела на меня. В глазах у неё стояла такая злость, что я невольно отодвинулась, но под злостью была другая вещь, живая, сырая, которую она сама не умела назвать.
— Ты знала?
— Нет.
— Вы же вместе… вы всё вместе…
— Алина.
— Не называй меня по имени! — Она схватила сумку. — Он выбрал тебя. Понятно. Он всегда тебя выбирал. Даже когда ему было сорок восемь, и я звонила, он говорил: «Дочь, я сейчас с Галей занят». Всегда! А мне нужна была не квартира. Мне нужно было, чтобы он хоть раз сказал, что я его, что я дома.
Она выскочила из кабинета, и дверь за ней не хлопнула, а тихо закрылась, потому что пружина была хорошая. Это было хуже хлопка.
— Алина! — крикнул её юрист, но она уже не слышала.
Светлана Игоревна сняла очки и протёрла переносицу.
— Бывает, — сказала она. — Подпишите, пожалуйста, вот здесь, Галина Сергеевна.
Я подписала. Рука писала ровно, а внутри всё дрожало мелкой частой дрожью, как чайник перед закипанием.
На улице шёл снег. Настоящий, густой, наконец-то. Крупные хлопья падали на капоты машин, на плечи прохожих, на перила. Алина стояла у обочины без шапки, одной рукой придерживая сумку, а другой, кажется, вытирая лицо. Я подошла.
— Уйди, — сказала она, не оборачиваясь.
— Холодно.
— Мне всё равно.
— Алина, пойдём домой.
— Не домой. — Она обернулась, и снежинки лежали у неё на ресницах. — Это теперь не мой дом. Ты слышала? Не мой.
— Это твой дом, пока ты хочешь.
— Не надо мне одолжений.
— Это не одолжение, — сказала я.
Она посмотрела на меня долго, внимательно, как смотрят на человека, которого видят впервые. Потом вздохнула, повернулась и пошла по тротуару, и снег быстро засыпал её следы. Я стояла и смотрела, пока тёмно-зелёное пальто не слилось с серой улицей.
Ноги сами понесли меня к остановке. Я села в автобус, достала телефон, зашла в галерею и открыла фотографию Виктора. Он улыбался. Колючий репейник на лацкане. Живой.
— Зачем ты так? — сказала я ему вполголоса. — Почему не сказал?
Женщина рядом покосилась на меня и отвернулась.
Она не вернулась ни в тот день, ни на следующий.
Чемодан остался в прихожей. Он стоял у стены, закрытый, и на его боку блестела бирка авиакомпании, оставшаяся с какой-то давней поездки. Я не трогала его. Только каждое утро, выходя на работу, задерживала на нём взгляд, будто он мог что-то сказать.
На третий день пришла Тамара Павловна, на этот раз без кастрюли. Села на кухне, оглядела пустой стол.
— Ушла?
— Ушла.
— К матери, наверное. Фаина её всегда пилила. Пилила, что отец всё тебе оставит.
— Он и оставил.
— Нет, Галя. — Соседка покачала головой. — Он не тебе оставил. Он ей оставил возможность вернуться. Просто она этого пока не видит.
— Как это?
— Дачу, Галя. Ты была в Рощино?
— Один раз.
— А она там родилась почти. Бабка Витина ей там сказки читала. Дача ей память, а квартира тебе кров. Понимаешь? Мужчины так думают. Им кажется, что любовь надо по комнатам раскладывать.
Я не ответила. Смотрела на её руки, сухие, в пигментных пятнах, и думала, что Тамара Павловна сегодня сказала больше умного, чем все юристы вместе.
На четвёртый день я разбирала кладовку.
Это был его угол, его территория, в которую я заходила редко. Там стояли банки с гайками, пила, коробка с лампочками, пустая рама от картины, которую он так и не повесил. Я искала ящик с инструментами, потому что хотела прибить полку в кабинете, снятую Алиной и брошенную на полу. Нашла. Тяжёлый, ржавый, с отломанной крышкой. Сверху лежали гвозди, пригоршня шурупов, мотки изоленты.
Я засунула руку глубже и наткнулась на что-то плоское, шуршащее.
Конверт. Белый, плотный, запечатанный. На лицевой стороне был его почерк, крупный, наклонный: «Алинке».
У меня в груди что-то дёрнулось. Я присела прямо на пол кладовки, прижимая конверт к коленям. Он был пыльный, чуть примятый с одного угла. Давно лежал. Сколько? Месяц? Полгода?
Зачем он спрятал письмо в ящик с гвоздями? Чтобы я не нашла? Или чтобы нашла, но только тогда, когда придёт время?
Я долго сидела так. Потом встала, вымыла руки, надела пальто и поехала искать падчерицу.
Она жила у матери. Адрес я знала от Виктора, ни разу не бывала. Дом был пятиэтажка на окраине, с облупившимся козырьком над подъездом и детскими качелями во дворе, которые скрипели на ветру. Я поднялась на третий этаж и позвонила.
Открыла Фаина. Грузная, в цветастом халате, с гребёнкой в волосах. Увидела меня и сузила глаза.
— Ну и что тебе надо?
— Мне нужно поговорить с Алиной.
— А ей с тобой не нужно.
— Фаина Андреевна, пожалуйста. Я не за квартирой. У меня письмо. От Виктора.
Фаина молчала секунд пять. Потом шагнула в сторону, и я увидела за ней в глубине коридора Алину, босую, в большой серой кофте, с чашкой в руках.
— Мам, — сказала Алина. — Не надо. Пусть.
Мы сели на кухне. Маленькой, жёлтой, с клеёнкой в цветочек. Фаина демонстративно ушла в комнату, оставив дверь приоткрытой. Алина смотрела на конверт, лежавший на столе между нами, и не прикасалась.
— Где ты его нашла?
— В кладовке. В ящике с гвоздями.
— Господи, — тихо сказала Алина и вдруг невесело усмехнулась. — Типичный папа. Спрятал так, чтобы никто не нашёл.
— Ты прочтёшь?
— Не знаю. А ты читала?
— Нет. Он запечатан. Это твоё.
Она взяла конверт обеими руками, осторожно, как берут птицу. Повертела. Потом поддела ногтем клапан, и бумага с сухим треском отошла. Внутри лежал лист в клетку, вырванный из блокнота, исписанный с двух сторон.
Алина читала молча. Глаза её двигались по строчкам, и я видела, как у неё шевелятся губы, будто она проговаривала про себя. Дошла до конца первой страницы, перевернула. Потом вдруг прикрыла рот ладонью.
— Что там?
— Прочти сама.
Она подвинула листок ко мне. Почерк у Виктора был неровный, будто писал в спешке, стоя.
«Алинка. Если ты это читаешь, значит, я не успел сказать сам, а я собирался. Не умею я по телефону, ты знаешь. Квартиру отдаю Гале, и ты на меня, наверное, обидишься. Но послушай. У тебя есть мать, работа, голова, а у неё ничего нет, кроме меня и этих стен. Я не делю вас на лучшую и худшую. Просто ей больше некуда идти, а тебе есть куда.
Дача твоя. Помнишь, ты там гусей считала, а бабка Нюра тебе говорила, что гуси с тобой разговаривают? Участок на тебя я оформил, чтобы никто не отобрал. Там яблони, осенью будет яблок на всю улицу. Приезжай. Просто приезжай, не надо повода.
А ещё хочу сказать, чего не сказал за двадцать девять лет. Ты моя дочь. Не вторая семья, не первая, не приложение. Дочь. Я плохой отец был, ты права, но я тебя всю жизнь ждал. Каждый твой день рождения покупал торт. Мы с Галей его ели, а я думал: вот в следующем году приедет.
Прости, что не приехал первым. Я трус. Целую.
Папа».
Я дочитала и положила листок на клеёнку. Рядом тихо звякнула ложка в Алининой чашке. Она не плакала. Просто сидела, сгорбившись, и смотрела куда-то мимо меня, в окно, где качались голые ветки.
— Торт, — сказала она наконец. — Я думала, он про меня забыл.
— Он покупал каждый год. Огромный. С розами.
— И вы ели?
— Ели. Вдвоём. Он потом говорил: ничего, в следующий раз придёт.
Алина вытерла глаза тыльной стороной ладони, как ребёнок. Потом тихо засмеялась, потому что слёзы пошли и смех пошёл вместе с ними, и оба они были какие-то неловкие, мокрые.
— Дурак он, — сказала она. — Папа. Дурак.
— Дурак, — согласилась я.
— А ты ещё большая. — Она подняла на меня красные глаза. — Ты же знала, что он любит меня, и молчала. Могла бы сказать.
— Ты бы услышала?
— Нет, — призналась Алина. — Не услышала бы.
Из комнаты донёсся вздох Фаины, тяжёлый, скрипучий. Потом скрипнула кровать. Мы обе сделали вид, что ничего не слышим.
— Алин. Страховая одобрила заявление. Банк закрыл долг на прошлой неделе. Так что бумаги чистые.
— Ага. — Она сложила письмо, провела по сгибу ногтем, спрятала в конверт. — А квартира?
— Что квартира?
— Ну, она теперь твоя. Вся.
— Моя, — сказала я. — Пока что. Но у меня три комнаты, а живу я в одной. Две остальные пустые.
Алина посмотрела на меня, как смотрела когда-то в четырнадцать. С недоверием. С робкой надеждой.
— Ты что, предлагаешь?..
— Я ничего не предлагаю. Я говорю. Кабинет за тобой. Диван твой. Ключи у тебя тоже остаются.
— Зачем?
— Потому что он хотел. — Я встала и подтянула воротник пальто. — И потому что я не хочу, чтобы в этом доме снова был только один человек.
Она не ответила. Но когда я уже стояла в дверях, сказала:
— Галь.
Я обернулась. Она никогда не называла меня так. Ни разу за пятнадцать лет.
— Спасибо, что приехала.
Я кивнула. На этот раз не как человек, смирившийся с дозой. Просто кивнула. И ушла.
Алина вернулась в среду, через девять дней после нотариуса. Снега в тот день было по колено, во дворе кричали дети, и лифт опять не работал. Я услышала на лестнице шаги и тяжёлое дыхание, потом звонок. Открыла.
Она стояла на пороге с большой спортивной сумкой через плечо и пакетом, из которого торчали яблочные ветки.
— Это из Рощино, — сказала она. — Ездила на дачу. Там правда яблони. Я с тобой потом разберусь, что с домом делать, но я пока не продаю. Подумаю.
— Хорошо.
— Можно?
— Заходи.
Она занесла сумку, поставила в прихожую рядом с тем чемоданом, который так и стоял у стены. Потом сняла сапоги, аккуратно, на коврик, и я заметила, что на линолеуме по-прежнему две полосы, уже высохшие, но видимые. Не оттёрлись.
— Я могу вымыть, — сказала Алина.
— Не надо.
— Почему?
— Пусть будут.
Она кивнула. Мы прошли на кухню. Я поставила чайник, достала из шкафа две чашки. Свою, зелёную, в горошек. И вторую, белую, с отбитой ручкой, которую вытащила с сушилки и протёрла полотенцем.
— Это папина.
— Да.
— Ты мне её даёшь?
— Если хочешь.
Алина взяла кружку двумя руками, обхватив её ладонями целиком, потому что держаться было не за что. Тепло от кипятка расходилось по керамике, и она прикрыла глаза.
— Неудобная.
— Он так и пил. Всё время обжигался.
— Идиот.
— Идиот, — согласилась я.
Мы сидели и пили чай, и за окном в сумерках зажигались окна соседних домов, жёлтые, тёплые, одинаковые. Алина вдруг сказала:
— Я всё равно сниму квартиру. Не сразу. Мне нужно… ну, пожить сначала. Привыкнуть.
— Привыкай.
— А ты не обидишься?
— Нет.
— Точно?
— Алина, — сказала я. — Мне пятьдесят четыре года. Я первый раз за много лет не знаю, что будет завтра. И мне, знаешь, неплохо.
Она фыркнула, но не обидно. Допила чай, поставила кружку на стол и посмотрела на ключи, лежавшие на тумбочке в прихожей, на ту самую связку, на которую в день её приезда упал снег.
— Один из них мой?
— Был твой. Он и сейчас твой.
— Ладно. — Она помолчала. — Тогда я его не отдам.
Я кивнула и принялась мыть посуду. Вода стекала по ладоням, тёплая, лимонная, пахнущая чем-то очень домашним. За спиной слышалось, как Алина ходит по кухне, открывает шкафы, ищет сахар. Нашла. Звякнула ложка.
За окном падал снег. Мягко, без спешки, будто решил не торопиться.
Колёсики у чемодана были все в засохшей грязи. Я так и не стала их оттирать.
