— Ты же всё равно одна. Возьми папу к себе.
Марина поставила чашку на блюдце. Не резко, аккуратно. Просто перестала пить чай.
За столом, кроме брата, сидели его жена Оксана и мать. Мать смотрела в скатерть и водила пальцем по краю тарелки. Воскресный обед у родителей, как всегда, в их двушке на Юго-Западной.
— Возьми, — повторил Костя. — У тебя места полно. Одна в трёшке живёшь.
— В двушке, — сказала Марина.
— Какая разница.
Разница была. Трёшку Костя помнил с тех пор, как сам в ней не жил. Марина переехала в двушку четыре года назад, когда продала бабушкину однушку и добавила своё. Костя на тех похоронах был два часа, потом уехал — у него «горело на работе».
— Давай по порядку, — сказала Марина. — Что значит «возьми папу»?
Костя откинулся на стуле. Он любил этот жест — будто всё уже решено, осталось довести до сведения.
— Маме нужен уход. Я её забираю к себе. У нас Оксана дома, присмотрит. А отец… — он поморщился. — Ты сама знаешь, какой отец. С ним рядом маме нельзя. Нервы. Давление.
— А отца, значит, мне.
— Ну а куда его? Ты одна, тебе не с кем считаться. Поживёт у тебя, пока что.
«Пока что». Марина запомнила эти два слова.
Отец сидел в своей комнате и не выходил. Слышал он всё или нет — непонятно. Последние годы он то пил, то завязывал, потом срывался снова. С ним было тяжело. Это правда. Никто за столом не врал про отца.
Врали про другое.
— А мамина квартира? — спросила Марина.
Тишина стала плотной. Оксана взяла чайник, хотя наливать было нечего.
— При чём тут квартира, — сказал Костя. — Мы про уход говорим.
— Я тоже про уход. Мама с тобой, квартира с мамой. Логично.
— Ты считаешь, да? — Костя усмехнулся. — Вот вы, бабы, всегда копейки считаете. Тут мать болеет, а ты про метры.
Марина не ответила. Допила бы чай, но чай остыл.
Мать впервые подняла глаза.
— Мариночка, — тихо сказала она. — Папе правда лучше с тобой. Я устала, доча. Я не могу больше с ним.
И это было настоящее. В этом не было расчёта. Мать действительно устала за тридцать с лишним лет. Поэтому Марина и согласилась.
— Хорошо, — сказала она. — Я заберу папу.
Костя расцвёл. Он явно ждал спора и заранее заготовил аргументы, а тут и спорить не пришлось.
— Вот видишь, — сказал он Оксане. — Я же говорил, Маринка нормальная, всё поймёт.
— Понимаю, — сказала Марина. — Когда забирать?
Отца она забрала в следующую субботу.
Он собрал вещи сам — одну сумку и пакет. Шестьдесят восемь лет, бывший наладчик на заводе, руки до сих пор сильные, а смотрит как побитый.
— Я тебе мешать не буду, — сказал он в машине. — Ты только это… если что, скажи. Я уйду.
— Куда ты уйдёшь, пап.
— Ну куда. Найду.
Они помолчали.
— Костька маму к себе, да? — спросил он.
— Да.
— А квартиру?
Марина посмотрела на него на светофоре. Отец пил, отец был тяжёлый, но дураком он не был никогда.
— Думаю, оформят на Костю, — сказала она.
— Оформят, — кивнул отец. — Он шустрый.
Дома Марина отдала ему дальнюю комнату — ту, что планировала под кабинет. Поставила кровать, тумбочку. Купила на маркетплейсе нормальное одеяло. Отец зашёл, постоял, потрогал подоконник.
— Светло, — сказал он. — Хорошо.
Первый месяц был тяжёлым. Отец сорвался дважды. Один раз Марина нашла его на кухне в три ночи, второй — пришлось забирать от магазина у дома, где он стоял с мужиками. Она не кричала. Она доводила его до комнаты, ставила воду на тумбочку и закрывала дверь.
Костя за этот месяц позвонил один раз.
— Ну как там батя? Живой?
— Живой.
— Ты держись. Я б сам, но у меня Оксана, мама, сам понимаешь. На тебе хоть детей нет.
— Угу.
— Чё «угу». Я по-родственному спрашиваю.
— По-родственному, — повторила Марина и положила трубку.
Мама с Костей оформила квартиру быстро.
Марина узнала случайно. В мае встретила во дворе тётю Валю, мамину соседку.
— Маринок, а мама-то как? Костя приезжал, документы какие-то возили в МФЦ. Всё, говорит, переоформляем, чтоб потом мороки не было.
— Когда?
— Да в апреле ещё. Дарственная вроде. Костя сам и рассказывал, не скрывал.
Дарственная. Не завещание, которое можно оспорить, а дарственная — здесь и сейчас. Костя не просто шустрый. Костя предусмотрительный.
Марина не позвонила брату. Незачем. Она и так всё поняла: маму забрали не только из-за ухода. Маму забрали вместе с квартирой. Уход — это была обёртка.
Она поехала к матери.
Мать жила у Кости в его квартире на отшибе, в маленькой комнате. Выглядела хуже, чем месяц назад. Тоньше, тише.
— Мам, ты квартиру Косте подарила?
Мать отвела глаза.
— Он сказал, так лучше. Чтоб не делить потом. Чтоб вы не ссорились.
— Чтоб мы не ссорились, — сказала Марина.
— Доча, ты не сердись. Тебе же папа достался, а Косте я. Поровну вышло.
Поровну. Мама с квартирой и пенсией — Косте. Отец, пьющий и без денег, — Марине. И это называлось «поровну».
Марина не стала спорить с матерью. С матерью было бесполезно и незачем. Мать сама была в этой схеме разменной фигурой, только не понимала этого.
— Ладно, мам, — сказала Марина. — Ты ешь нормально? Худая совсем.
— Ем. Оксана готовит.
По тому, как она это сказала, Марина поняла: ест плохо.
Мать умерла в ноябре. Внезапно — оторвался тромб.
На похоронах Костя был распорядителем. Стоял у гроба с лицом главного скорбящего, принимал соболезнования, командовал, где ставить венки. Оксана держала его под руку.
Отец стоял в стороне. Трезвый — он специально не пил эту неделю, Марина видела, как он держался. В старом пиджаке, который сам погладил утром.
— Пустили хоть, — буркнул он. — Думал, не пустят.
— Ты муж. Куда тебя не пустят.
— Бывший почти. Тридцать лет почти бывший.
После похорон были поминки в кафе. Костя заказал, Костя платил — и не упустил случая это подчеркнуть.
— Я всё взял на себя, — говорил он за столом. — Как старший. Мать на мне была, похороны на мне. Ну хоть кто-то в семье ответственный.
Он посмотрел на Марину. Марина ела кутью.
— А ты, Марин, отца хоть привела. И на том спасибо. Хотя могла бы и не таскать, людей пугать.
Отец опустил голову.
— Костя, — сказала Марина спокойно. — Хватит.
— Чё хватит? Я правду говорю. Он всю жизнь нам кровь пил, а теперь сидит, как святой.
— Хватит, — повторила Марина. Тихо, но так, что Костя осёкся.
Кто-то из дальних родственников кашлянул. Тётя Валя поджала губы.
После поминок Костя поймал Марину у выхода.
— Ты это, — сказал он. — Не обижайся. Но батю ты уж не подкидывай назад, ладно? Уговор есть уговор. Он твой теперь.
— Мой, — сказала Марина.
— Вот и ладушки.
Он сел в машину к Оксане и уехал. Квартира матери была уже его. Мать была уже в земле. Уговор, как он считал, был исполнен. Костя получил всё, на что рассчитывал.
Марина повезла отца домой.
— Слышал? — спросила она в машине.
— Слышал, — сказал отец. — «Твой теперь».
Он смотрел в окно.
— Знаешь, — сказал он вдруг. — Я ведь не всегда такой был. Я завод тянул. Я Костьке на первую машину дал. И на свадьбу дал. Он забыл.
— Он много чего забыл, пап.
Отец завязал в феврале. По-настоящему.
Марина не знала, что щёлкнуло. Может, смерть матери. Может, то «он твой теперь» у кафе. Может, просто пришёл срок. Но однажды утром отец вышел на кухню и сказал:
— Всё. Хватит. Сколько можно.
Она не поверила. Слышала это раньше. Но прошла неделя, месяц, два. Отец ходил к врачу, которого Марина нашла. Сдавал анализы. Начал гулять по утрам. Купил себе телефон попроще и разобрался, как звонить и смотреть погоду.
— Маринка, — сказал он как-то. — А у меня ведь гараж есть.
— Какой гараж?
— В районе Кутузовского. Кооперативный, ещё с завода. И машина там стоит. «Волга». Я её двадцать лет назад загнал и забыл. Костька про неё и не знает, он маленький был.
Марина отложила вилку.
— Подожди. У тебя гараж в собственности? И машина?
— Гараж в собственности, пай выплачен, бумаги где-то были. Машина на ходу была, когда ставил. «Волга» двадцать первая, раритет уже, считай.
Они поехали смотреть в выходные. Гараж стоял в кооперативе в районе Кутузовского проспекта, крепкий, кирпичный. Внутри под чехлом — «Волга», пыльная, но целая. Отец снял чехол, как снимают простыню с чего-то живого.
— Вот она, — сказал он. — Красавица.
К гаражу подошёл сосед — пожилой мужик в спецовке, председатель кооператива.
— Семёныч! — обрадовался он. — Живой! А мы думали, всё, помер ты. Пай-то у тебя выплачен, я помню, мы с тобой в девяносто восьмом оформляли. Бумаги на тебе.
— Свидетель, значит, есть, — усмехнулся отец.
— Какой свидетель, ты чего, — не понял председатель. — Гараж твой, чего тут свидетельствовать.
Марина смотрела на отца и думала, что он, кажется, всю жизнь был умнее, чем все вокруг считали.
Машину оценили дороже, чем Марина ожидала. «Волга» двадцать первая в родной краске, на ходу, с документами — коллекционеры за такими охотятся. Один перекупщик предложил миллион двести. Отец поторговался и продал за миллион четыреста.
Гараж в кооперативе у центра ушёл ещё за два с лишним миллиона.
Отец сложил всё и сел напротив Марины за кухонный стол.
— Значит так, — сказал он. — Я тут подумал. Денег этих мне не надо. Я на пенсию живу, ты меня кормишь.
— Пап, не надо мне ничего.
— Помолчи. Я говорю. — Он положил руку на стол. — Эти деньги твои. Все. Я к нотариусу схожу, оформлю как положено, чтоб потом Костька не дёргался. Дарственная. Я знаю, как это делается, насмотрелся.
— Зачем?
Отец посмотрел на неё.
— Затем, что ты одна не отвернулась. Когда меня делили, как стол, как шкаф, — кому мать, кому батю, — ты меня взяла. И не попрекнула ни разу. Я считал, дочка. Я всё считал, я ж не дурак пьяный, я наладчик. Ты за два года ни рубля с меня не взяла и ни словом не упрекнула. А Костька меня «сбросил», как он говорит.
Он встал, налил себе воды.
— Так что деньги твои. И точка.
Дарственную оформили у нотариуса через две недели. Чисто, законно, без щелей. Нотариус, сухая женщина в очках, дважды переспросила отца, понимает ли он, что делает.
— Понимаю, — сказал отец. — Дочери дарю. Добровольно. В здравом уме.
— А второму ребёнку?
— Второй ребёнок мать к себе забрал с квартирой, — сказал отец. — Ему хватит.
Нотариус хмыкнула и поставила печать.
Костя узнал летом. Как именно — Марина так и не поняла. Может, тот же перекупщик где-то всплыл, может, кто из кооператива проболтался.
Звонок был в субботу вечером.
— Это что такое?! — заорал Костя в трубку. — Какой гараж?! Какая машина?! Ты в курсе вообще?!
— В курсе, — сказала Марина. — Подожди, поставлю на громкую, у меня руки в тесте.
Она положила телефон на стол. Отец сидел рядом, пил чай. Услышал всё.
— Вы что там устроили?! — гремел Костя. — Батя гараж продал, машину продал, и всё тебе?! Это что вообще?! Это нечестно!
— Нечестно, — повторила Марина.
— Да! Нечестно! Имущество отца — оно общее! Я сын! Я наследник такой же!
— Костя, — сказала Марина. — Отец живой. Какое наследство. Он подарил. При жизни. Кому хочет.
— Это вы его обработали! Старика! Он не в себе!
Отец поставил чашку.
— Я в себе, — сказал он громко, чтоб трубка взяла. — Слышишь, Костька? Я в себе. Я трезвый полгода. И я всё помню. Я помню, как ты на поминках сказал — «он твой теперь». При людях. При тёте Вале.
В трубке стало тихо.
— Бать, — сменил тон Костя. — Бать, ну ты чего. Я ж не в том смысле.
— В том, — сказал отец. — Ровно в том.
— Маринка меня против тебя настроила!
— Никто меня не настраивал, — сказал отец. — Меня делили. Как мебель. Мать — себе, меня — сестре. Ты сам делил. Я слышал, я в комнате сидел. Думал, я глухой?
Через десять минут перезвонила Оксана. Голос медовый.
— Мариночка, ну зачем так. Мы же семья. Давайте по-человечески.
— Давайте, — сказала Марина.
— Костя расстроен. Он же не со зла. У нас ипотека, ребёнок второй на подходе. Нам бы помощь не помешала. Папины деньги — они же семейные, по справедливости надо бы разделить.
— Оксана, — сказала Марина. — А мамина квартира — она семейная была?
Пауза.
— Это другое.
— Чем другое?
— Маму Костя содержал! Уход! Лекарства! Это всё деньги!
— Содержал год, — сказала Марина. — Я отца содержу третий. И мамину квартиру вы переписали дарственной в апреле, ещё когда мама была жива. Я знаю про апрель, Оксана. Тётя Валя видела, как вы в МФЦ ездили.
В трубке зашуршало. Послышался приглушённый голос Кости: «Дай сюда телефон». Потом Оксанин шёпот, злой: «Я же говорила, не надо было дарственную при ней оформлять, теперь она знает». Потом — тишина. Они забыли, что связь не оборвалась.
— Оксана, — сказала Марина. — Громкая связь у вас тоже работает в обе стороны.
Щелчок. Сбросили.
Отец засмеялся — впервые за долгое время по-настоящему.
— Слыхала? — сказал он. — «Не надо было при ней оформлять». Они квартиру материну ещё при живой матери поделили, а мои деньги им — «семейные».
— Слыхала, пап.
Костя приехал через неделю. Не один — с Оксаной. С порога пошёл в наступление.
— Так, — сказал он, входя в прихожую без приглашения. — Я приехал поговорить как мужик. Батя, собирайся, поедешь со мной. Хватит тут жить. Я тебя забираю.
Марина стояла в дверях кухни. Отец сидел за столом.
— Зачем это? — спросила Марина.
— Затем, что он мой отец тоже! И я имею право! Раз пошла такая тема с деньгами — пусть у меня живёт. По очереди хотя бы.
— По очереди, — сказала Марина. — Полгода назад он был «мой теперь». А теперь по очереди.
— Обстоятельства изменились!
— Деньги появились, — сказала Марина. — Вот и все обстоятельства.
Оксана влезла:
— Марина, не надо цинизма. Мы о папе беспокоимся. Ему с сыном лучше.
Отец встал.
— Костя, — сказал он. — Сядь. И ты, Оксана, сядь. Раз приехали — слушайте.
Он говорил спокойно. Марина никогда не слышала, чтоб он так говорил.
— Когда мать решила меня сплавить — я не обиделся. Она устала, я понимаю, я ей жизнь попортил, есть за что. Но ты, — он повернулся к сыну, — ты не устал. Ты посчитал. Мать с квартирой — выгодно. Батя без денег — невыгодно. Ты так и поделил. Я в комнате сидел, всё слышал. «Возьми папу к себе, ты же всё равно одна».
— Бать…
— Молчи. Я два года у Маринки живу. Знаешь, сколько раз ты звонил? Шесть. Я считал. Шесть раз за два года. И каждый раз — «живой? ну держись». А она меня от магазина забирала ночью. Она мне врача нашла. Она ни разу не сказала «надоел».
Он сел обратно.
— Так что деньги — её. Заслужила. А ты — поезжай домой. К материной квартире.
Костя побагровел.
— Это незаконно! Я оспорю дарственную!
— Оспаривай, — сказала Марина. — Нотариус всё оформила. Отец дееспособен, справки есть, мы их специально взяли. Свидетели есть. Председатель кооператива подтвердит, что гараж и машина — отцовские, добрачные, с завода ещё. Тебе там нечего делить, Костя. Это не наследство. Это дарение при жизни.
— Ты всё продумала, — прошипел он.
— Я ничего не продумывала, — сказала Марина. — Я просто отца забрала, когда ты его выкинул. Остальное он сам.
Костя ушёл, хлопнув дверью. Оксана задержалась на секунду.
— Ты пожалеешь, — сказала она тихо. — Семью разрушила из-за денег.
— Это вы маму с квартирой при живой маме поделили, — сказала Марина. — А семью разрушила я. Хорошо. Идите.
Дверь закрылась. Марина накинула цепочку — не от страха, по привычке.
Отец сидел на кухне.
— Поссорились вы из-за меня, — сказал он.
— Не из-за тебя, пап. Из-за того, какие они.
Он покивал.
— Маринка. А я ведь тебе обузой буду ещё долго. Я ж не молодею. И характер у меня собачий, сама знаешь. Может, зря ты со мной связалась? Денег этих не стоило оно, может. Брата потеряла.
Марина поставила чайник.
— Брата я не теряла, — сказала она. — Брата у меня и не было. Был человек, который меня тобой нагрузил и думал, что я бесплатно всё стерплю. Его я и потеряла. Не жалко.
— А я?
— А ты тяжёлый, — сказала Марина честно. — С тобой трудно. Но ты не врёшь. Это уже много.
Костя дарственную не оспорил. Юрист, видимо, объяснил ему то же, что и Марина: дарение при жизни от дееспособного человека не оспаривается обидой. Звонить он перестал. Семейных дат, на которых их пути могли пересечься, больше не было.
В декабре, на годовщину смерти матери, Марина с отцом поехали на кладбище. Костя был там же, с Оксаной и старшим сыном. Стояли у соседней оградки — той же, маминой. Разойтись было некуда.
Костя посмотрел на отца. Отец — на Костю.
— Здравствуй, — сказал отец.
Костя не ответил. Отвернулся, поправил венок на материной могиле — новый, дорогой, с лентой. Марина положила свои цветы — простые, гвоздики, мама их любила.
— Пойдём, пап, — сказала она.
У ворот их догнала тётя Валя — оказалась тут же, у родственной могилы.
— Маринок, — зашептала она. — А Костя-то квартиру мамину продаёт. Объявление видела, я на том же сайте дачу смотрела. Срочно продаёт, дёшево. Видать, ипотека душит.
— Бывает, — сказала Марина.
— Вот тебе и старший сын, — вздохнула тётя Валя. — Мать у него год пожила, и квартиру продал. А отец, гляди-ка, при дочери. И трезвый.
Отец услышал. Хмыкнул, но ничего не сказал.
В машине он долго молчал, потом проговорил:
— Маринка. Спасибо тебе.
— За что, пап.
— Что не отвернулась. Я ж знаю, со мной не сахар. Сегодня вон опять колено ноет, ночью тебя разбужу, до ванной не дойду. И денег тебе с меня — одни траты, лекарства да врачи. Невыгодный я. Костька правильно посчитал, по-своему.
— Костька считал деньги, — сказала Марина. — А ты деньги мне отдал. Разница есть.
Она вырулила на проспект.
— Ты не невыгодный, пап. Ты просто трудный. Это разные вещи. Невыгодных бросают. Трудных — нет.
— Колено-то завтра врачу покажем, — сказала она после паузы. — Я записала на десять.
— Опять деньги, — буркнул отец.
— Бывает, — сказала Марина.
И они поехали домой — туда, где у отца была светлая дальняя комната, нормальное одеяло с маркетплейса и дочь, которая ни разу не сказала «надоел».
