Ирина случайно услышала пять слов, которые муж произнёс в телефонную трубку за закрытой дверью. Эти слова изменили всё. Но не так, как она ожидала.
Ирина остановилась в коридоре, не дойдя до двери два шага. Голос мужа за стеной звучал так, будто он разговаривал с кем-то незнакомым.
Она не подслушивала. Шла из ванной, босиком, по холодному ламинату, и просто замерла. Как замирают, когда слышат свое имя в чужом разговоре. Только имени не было. Был голос Славы, тихий, почти нежный, и пять слов, от которых пальцы на ногах поджались сами.
«С тобой я настоящий, Лен.»
Пять слов. Она потом считала. Стояла в коридоре, прижимая мокрое полотенце к бедру, и считала слова, как считают сдачу в магазине: машинально, не веря, что сумма правильная.
С тобой. Я. Настоящий. Лен.
Лен. Не Лена, не Елена. Лен. Так говорят, когда человек близко. Когда между именем и ртом нет расстояния.
Они жили вместе одиннадцать лет. Ирина помнила это не по дате свадьбы, а по трещине на кухонном подоконнике. Трещина появилась в первый год, когда Слава ставил кондиционер и уронил блок. Подоконник треснул наискосок, от края до середины. Слава сказал: заделаем. Не заделали.
Трещина росла. Или Ирина так думала. Иногда она проводила по ней пальцем, утром, пока кофе грелся в турке. Гладкие края, шершавая глубина. Как шрам, к которому привыкли.
Их дочери Полине было девять. Худая, длинноногая, с отцовскими бровями: тёмные, почти сросшиеся на переносице. Полина читала запоем, разговаривала мало, а когда говорила, выбирала слова так, будто каждое стоило денег.
— Мам, суп пересолен.
— Немножко.
— Не немножко. Я чувствую.
И молча доедала. Это была Полина.
Ирина работала в поликлинике, в регистратуре. Восемь часов за стойкой: карточки, номерки, очередь. Люди смотрели сквозь неё, как сквозь стекло. Она привыкла. Привычка быть прозрачной.
А Слава продавал окна. Ездил по объектам, замерял проёмы, составлял сметы. Возвращался поздно, пах сигаретами и строительной пылью. Ужинал молча, листая телефон. Ирина сидела напротив и тоже листала. Два человека за одним столом, каждый в своём экране.
Когда это началось? Не молчание. Молчание было всегда, с третьего года, когда Полина родилась и ночи стали короткими, а разговоры сжались до «купи молоко» и «я устала». Нет, не молчание. Когда он стал чужим.
Ирина не могла назвать дату. Будто температура поднималась по десятой доли градуса: не замечаешь, пока не ляжешь и не поймёшь, что лоб горячий.
В ту ночь она не спала. Лежала на своей стороне кровати, слушала дыхание Славы. Ровное, глубокое. Он спал так, будто ничего не произошло. Потому что для него ничего и не произошло. Он не знал, что она слышала.
С тобой я настоящий, Лен.
Потолок в спальне был белый, с жёлтым пятном в углу. Протечка с верхнего этажа, прошлогодняя. Ирина разглядывала пятно и думала: а со мной он какой? Ненастоящий? Поддельный? Как копия документа, где подпись похожа, но если приглядеться, нажим другой?
Она повернулась набок. Слава лежал на спине, рот приоткрыт, левая рука на животе. Обручальное кольцо. Она видела его край, тусклый в темноте. Золото потемнело за годы, она предлагала почистить. Он отмахнулся.
Ирина встала, прошла на кухню. Линолеум был холодным. Она налила воды из-под крана, сделала глоток. Вода отдавала хлоркой и трубами.
Можно было устроить скандал. Разбудить, швырнуть телефон, кричать. Она знала женщин, которые так делали. Подруга Наташа выгнала мужа в ноябре, в три часа ночи, вместе с чемоданом и котом. Кот вернулся через два дня. Муж не вернулся.
Но Ирина не была Наташей. Ирина была человеком, который стоит у раковины в темноте и пьёт воду маленькими глотками, потому что не знает, что делать с тем, что узнала.
Она поставила стакан на стол. Рядом лежала тетрадка Полины по математике. На обложке дочь нарисовала кота с человеческими глазами. Кот смотрел серьёзно, по-взрослому.
Ирина закрыла тетрадку и ушла обратно в кровать.
Утро было обычным. Слава встал в семь, как всегда, принял душ, побрился. Стоял в кухне в белой майке и брюках, наливал кофе из банки. Растворимый, две ложки, кипяток. Он не пил нормальный кофе. Говорил: я не различаю.
Ирина жарила яйца. Масло стреляло, и она отодвигалась, не оборачиваясь.
— Полину сегодня заберёшь? У меня замеры до шести.
— Заберу.
— Хорошо.
Он допил кофе, поставил кружку в раковину. Не вымыл. Никогда не мыл. Раньше Ирину это злило, потом перестало. Привычка не замечать.
Она стояла у плиты и думала: «С тобой я настоящий.» А со мной что? Одиннадцать лет притворства? Нет. Не притворства. Хуже. Он просто не думал, какой он со мной. Не задавался вопросом.
Полина вышла к завтраку в школьном платье, с торчащим из-за ворота ярлычком. Ирина заправила ярлычок, пригладила дочери волосы. Полина дёрнула головой.
— Мам, не надо. Я не маленькая.
— Я знаю.
— Тогда зачем?
Ирина не ответила. Потому что ответ был сложным. Потому что прикасаться к Полине было единственным, в чём она сейчас не сомневалась.
На работе она просидела до обеда, не произнеся ни слова, кроме рабочих. Номерок, коридор налево, к терапевту во вторник. Люди приходили и уходили. Лица сливались. Пожилая женщина в бордовом пуховике долго не могла найти полис. Ирина ждала. Обычно она помогала, подсказывала, куда посмотреть. Сейчас просто ждала.
Ольга, сменщица, подсела к ней в обед. Она была старше на двенадцать лет, грузная, с короткой стрижкой и привычкой класть ладонь на плечо собеседнику.
— Ты какая-то не такая.
— В смысле?
— Бледная. И глаза красные. Не заболела?
— Не спала.
— Полина?
— Нет. Просто.
Ольга посмотрела внимательно, но не стала давить. Это Ирина в ней ценила. Ольга умела не лезть.
Они ели в тишине. Ирина ковыряла рис вилкой. Рис был сухой, безвкусный. Она подумала: а каково это, быть ненастоящим? Носить это каждый день, как тесную обувь? И потом снять, позвонить кому-то и выдохнуть: с тобой я настоящий?
Может, ей стоило пожалеть его. Может, нет.
Она выбросила рис в ведро и пошла обратно за стойку.
Два дня она молчала. Не про это. Вообще молчала меньше обычного. Она даже стала разговорчивее: спрашивала Полину про школу, про книжки, про подруг. Полина смотрела подозрительно, но отвечала. Рассказала про девочку Женю, которая списывает по математике и не стесняется. Про учительницу по русскому, которая гнёт указку о край стола, когда злится.
— Она прям гнёт?
— Ну да. Туда-сюда. Вот так.
Полина показала руками. Ирина засмеялась. И смех был странный: лёгкий, высокий, как будто из другого дня.
Слава в эти два дня ничего не замечал. Он приходил, ужинал, смотрел в телефон. Один раз выходил на балкон, и Ирина, проходя мимо, услышала, как он говорил кому-то: «Да, завтра смогу. В два.» Голос был деловой. Но она уже не доверяла голосам.
На третий день она решилась.
Не на скандал. На другое. Она решилась посмотреть его телефон.
Слава всегда оставлял телефон на тумбочке, когда шёл в душ. Код она знала: дата рождения Полины. 1509. Пятнадцатое сентября. Он не менял его ни разу за все годы.
Она стояла с телефоном в руках и слушала шум воды за стеной. Пальцы были мокрыми, хотя она не мыла рук. Набрала код. Экран открылся.
Сообщения. Контакт «Леночка». Сердце рядом с именем. Маленький красный значок, как точка в конце приговора.
Ирина листала. Не быстро. Медленно, сверху вниз, как читают плохие новости в газете: каждое слово отдельно, каждое слово тяжёлое.
«Скучаю. Не могу уснуть без твоего голоса.»
«Ты сегодня была красивая в том зелёном платье.»
«С тобой я не боюсь. Ни за что.»
«Лен, ты единственная, с кем я не играю роль.»
И то самое: «С тобой я настоящий.»
Вода за стеной шумела. Ирина положила телефон обратно на тумбочку. Точно туда, откуда взяла. Экраном вниз, как он и лежал.
Она села на край кровати. Руки тряслись. Она сцепила пальцы, сжала так, что ногти побелели.
Не боится. Не играет роль. Настоящий.
А здесь, в этой квартире, с ней, значит, играет. Роль мужа. Роль отца. Роль человека, который приходит на ужин и ставит кружку в раковину.
Шум воды прекратился. Ирина встала, вышла из спальни, закрыла за собой дверь.
Она позвонила Наташе. Не сразу. Сначала пошла гулять. Был четверг, её выходной. Полина в школе. Слава уехал на замеры. Квартира пустая.
Ирина надела куртку, шарф, вышла. Октябрь. Листья на асфальте мокрые, бурые. Воздух пах дождём и выхлопами. Она шла без направления: мимо аптеки, мимо продуктового, мимо детской площадки, где качели скрипели на ветру.
Через сорок минут оказалась у набережной. Вода в реке была серая, с масляными разводами. На другом берегу стоял кран, жёлтый, строительный. Он не двигался.
Ирина позвонила Наташе.
— Нат, ты занята?
— Нет. Ты чего?
— Мне поговорить надо.
— Заходи.
— Я далеко. По телефону можно?
— Можно.
Ирина рассказала. Не всё. Не про переписку. Только про фразу. Пять слов. Она произнесла их вслух, и они прозвучали странно, как чужие.
— Ну. И что ты будешь делать?
— Не знаю.
— Ир, ты серьёзно? Ты же не из тех, кто терпит.
— Может, из тех.
— Нет. Ты не из тех. Ты из тех, кто молчит, пока не примет решение. А потом всё. Без обратного хода.
Наташа говорила уверенно. Как человек, который уже прошёл через это и вышел с другой стороны. Но Ирина знала, что Наташа два месяца после ухода мужа ела только хлеб и чай. Просто не могла ничего готовить.
— Нат, а ты не жалеешь?
— О чём?
— Что выгнала.
Пауза. Долгая. Ирина слышала, как Наташа дышит, как звякнула ложка о чашку.
— Жалею, что не раньше.
Они помолчали.
— Ир, приходи ко мне вечером. Я пирог испеку.
— Какой?
— С яблоками. Кривой, как всегда.
Ирина засмеялась. Второй раз за неделю. Это было как щель в стене, через которую пробивается свет.
К Наташе она не пошла. Полину нужно было забрать из школы, потом ужин, потом уроки. Обычный вечер. Ирина резала картошку тонкими кружками. Нож был тупой, и она давила сильнее, чем нужно. Каждый круг ложился на доску с влажным шлепком.
Полина сидела за столом и писала сочинение. Тема: «Мой любимый праздник».
— Мам, а какой у тебя любимый праздник?
— Новый год, наверное.
— Почему?
— Потому что все дома.
Полина подняла голову. Посмотрела так, как умела только она: в упор, без улыбки, будто сканировала.
— А папа?
— Что папа?
— У него какой любимый?
— Спроси у него.
— Я спрашивала. Он сказал: «Не знаю, Поль, мне все одинаковые.»
Ирина остановила нож. Все одинаковые. Конечно. Ему все одинаковые. Здесь, в этой квартире, ему всё одинаковое. Праздники, ужины, утра. Не плохие, не хорошие. Никакие.
Она продолжила резать. Картошка хрустела.
В субботу Слава ушёл утром. Сказал: замеры на объекте в области. Вернусь к вечеру. Поцеловал Полину в макушку. Ирину не поцеловал. Или поцеловал, и она не заметила. Она не помнила.
Когда дверь захлопнулась, Ирина села за кухонный стол. Полина смотрела мультфильм в комнате, звук приглушённый. Тикали часы. Холодильник гудел.
Ирина достала телефон. Открыла контакты. Набрала имя: «Оля-работа». Ольга, сменщица.
Та ответила на второй гудок.
— Оль, можно спросить?
— Спрашивай.
— Ты когда узнала про Витю… ну, тогда, давно. Что ты сделала сначала?
— Сначала?
— Самое первое.
Ольга помолчала. Потом сказала:
— Я сняла его свитер с вешалки и выбросила в мусорку. Не знаю зачем. Он мне нравился, свитер этот. Синий, с горлом. Но я его выбросила. А потом достала обратно. И снова повесила. И потом три дня ходила мимо и не могла на него смотреть.
Ирина молчала.
— Ир, у тебя что-то?
— Может быть.
— Хочешь расскажу конец истории?
— Хочу.
— Я его простила. Витю. Не потому что добрая. А потому что мне было сорок семь, и я не хотела начинать сначала. Это не совет. Это правда.
— А сейчас? Не жалеешь?
— Иногда жалею, что простила. Иногда рада. Чаще не думаю.
Ирина положила трубку. Посмотрела на свои руки. На безымянном пальце кольцо. Тоже потемневшее. Она покрутила его. Легко снималось. Она не снимала.
На следующей неделе Ирина начала замечать вещи, которые раньше пропускала.
Слава стал бриться чаще. Раньше по выходным ходил с щетиной, теперь каждое утро, чисто, до гладкости. Она заметила это, когда он проходил мимо, и от него пахнуло лосьоном. Раньше он не пользовался лосьоном.
Он стал покупать себе одежду. Не дорогую, но новую. Тёмно-синяя рубашка. Серый пуловер. Ирина нашла чек в кармане его куртки, когда относила в химчистку. Две тысячи четыреста. Он никогда не тратил на одежду больше тысячи.
И телефон. Раньше он оставлял его где попало: на столе, на подлокотнике, на полке в ванной. Теперь телефон был всегда при нём. В кармане. На беззвучном.
Ирина наблюдала и чувствовала себя детективом в собственном доме. Следила за уликами, строила версии. Но не подступала. Как будто приблизиться к правде означало разрушить что-то, что она пока не готова была разрушать.
В среду вечером Слава опять вышел на балкон с телефоном. Ирина стояла в кухне, мыла кастрюлю. Через балконную дверь, через стекло, она видела его спину. Он стоял, облокотившись на перила, и говорил. Не слышно. Только движение губ.
Он засмеялся. Тихо, коротко. Откинул голову.
Ирина смотрела на этот смех через стекло. И поняла: она не видела его таким давно. Может, годы. Расслабленные плечи, свободный жест рукой. Будто с него сняли что-то тяжёлое.
Она отвернулась к раковине. Вода текла на руки, горячая. Она не убирала руки.
В четверг она поехала к маме. Мама жила на другом конце города, в хрущёвке с низкими потолками и батареями, которые грели так, что форточка была открыта круглый год. Зинаида Павловна, шестьдесят восемь лет, невысокая, с седыми волосами, собранными в пучок, и руками, которые всегда что-то делали: резали, мешали, вытирали.
— Мам, у тебя чай есть?
— У меня всё есть. Садись.
Зинаида Павловна поставила чайник. Достала варенье из шкафчика. Вишнёвое, прошлогоднее. Банка была початая, ложка торчала прямо из банки.
— Полину привезла?
— Нет, она с подругой.
— С Женей?
— С Женей.
— Списывает ещё?
— Списывает.
Зинаида Павловна хмыкнула. Разлила чай. Ирина грела ладони о кружку и молчала. Кружка была старая, с облезлым рисунком: корабль с парусом, синий на белом.
— Мам.
— Что?
— Тебе папа когда-нибудь говорил, что с тобой он настоящий?
Зинаида Павловна остановилась с ложкой варенья на полпути ко рту.
— Настоящий?
— Ну. Что с тобой он может быть собой.
— Нет. Отец твой таких слов не знал. Он мог сказать «подай соль» и «завтра на рыбалку». Это был весь его словарь.
— А ты как понимала, что он тебя любит?
— А я не понимала.
Ирина посмотрела на мать. Зинаида Павловна ела варенье спокойно, будто они разговаривали о погоде.
— Не понимала?
— Нет. Я просто жила. Любит, не любит. Какая разница. Жили, растили вас, варили суп. Когда он помер, я три месяца варила на двоих. По привычке. Лишнюю тарелку потом выливала.
Ирина сжала кружку. Корабль с парусом уплывал под пальцами.
— Мам, а если бы он кому-то другой женщине такое сказал?
— Какое?
— Что с ней он настоящий.
Зинаида Павловна поставила ложку на блюдце. Аккуратно, без звука.
— Ира, ты мне что-то хочешь рассказать?
— Не знаю.
— Ну и не рассказывай. Но если Славка дурит, я тебе вот что скажу: мужики говорят красивые слова тем, перед кем стараются. А перед кем не стараются, с теми живут.
Она отпила чай. Ирина смотрела на мать и думала, что это одновременно самая мудрая и самая страшная вещь, которую она слышала за последние дни.
В пятницу Ирина не выдержала.
Слава пришёл в семь, как обычно. Пах стройкой и сигаретами. Ирина стояла у плиты, помешивала рагу. Полина была у Жени, вернётся к девяти.
— Слава.
Он снимал ботинки в прихожей. Поднял голову.
— Что?
— Нам нужно поговорить.
Он замер с ботинком в руке. Две секунды. Потом поставил ботинок на полку и выпрямился.
— О чём?
— Ты знаешь.
Он не знал. Или знал. Лицо не менялось: то же выражение, что и всегда. Спокойное, немного усталое. Но Ирина увидела, как он переложил телефон из кармана куртки в карман брюк. Быстро, одним движением.
— Ир, я не понимаю.
— Лен.
Одно слово. Короткое, как удар. Она произнесла его и увидела, как он побледнел. Не сильно. Чуть-чуть. Как будто кто-то убавил яркость.
— Что?
— Леночка. Контакт с сердечком. С тобой я настоящий, Лен. Я слышала.
Он стоял в прихожей, в носках, одна штанина задралась. Тряпичный, нелепый. Не похожий на человека, у которого есть тайная жизнь.
— Ирина…
— Не надо объяснять. Я не спрашиваю, кто она. Я спрашиваю: с тобой я настоящий. Это правда? С ней ты настоящий?
Он молчал. Ирина помешивала рагу. Лопатка стучала о дно кастрюли. Равномерно, глухо.
— Ира, я не хотел…
— Я не про то, что ты хотел. Я про то, что ты сказал. Ты сказал ей: с тобой я настоящий. А со мной ты какой?
Он шагнул в кухню. Остановился у стола. Взялся за спинку стула. Костяшки пальцев белые.
— Я не знаю, как объяснить.
— Попробуй.
— Мне с ней… легко. Нет обязательств. Нет расписания. Нет «заберёшь Полину» и «купи картошку». Там я просто я.
Ирина выключила плиту. Повернулась. Посмотрела на него.
— А здесь ты просто что? Функция?
— Нет.
— Тогда что?
— Здесь я… устал.
Она прислонилась к столешнице. Край холодный, острый. Вдавился в поясницу.
— Ты устал. А я нет? Я не устала, Слава? Восемь часов за стойкой, потом магазин, потом ужин, потом уроки с Полиной, потом стирка. Я не устала?
— Ты устала.
— И что? Я нашла себе кого-то, кому могу сказать: «с тобой я настоящая»?
Он опустил голову.
— Нет.
— Нет. Потому что я здесь настоящая. Я устаю по-настоящему. И готовлю по-настоящему. И засыпаю по-настоящему. А ты, выходит, нет.
Тишина. Холодильник гудел. Рагу остывало. Ирина чувствовала запах лука, и этот запах казался ей сейчас невыносимым.
— Ира, я не собирался уходить.
— Я знаю. Уходить трудно. Легче звонить с балкона и чувствовать себя настоящим.
Он поднял голову. Глаза мокрые. Она не помнила, когда последний раз видела его таким.
— Что ты хочешь? Скажи мне, что ты хочешь.
— Я хочу, чтобы ты ответил на один вопрос.
— Какой?
— Если бы я сейчас ушла, ты бы позвонил ей и сказал: «Лен, она ушла. Я свободен»? Ты бы обрадовался?
Он стоял и молчал. Смотрел на неё. Долго. Потом сел на стул, тяжело, как садятся после бега.
— Нет.
— Нет?
— Нет. Я бы… я не знаю, что бы я сделал. Но не обрадовался бы.
Ирина кивнула. Это было мало. Но это было что-то.
Они не разговаривали до воскресенья. Полина чувствовала: что-то изменилось. Смотрела на обоих исподлобья, грызла ручку. За ужином спросила:
— Вы поссорились?
— Нет, — сказала Ирина.
— Нет, — сказал Слава.
Полина посмотрела на одного, на другого. Отодвинула тарелку.
— Суп нормальный. Но я не голодная.
Ушла к себе. Ирина слышала, как щёлкнула дверь детской. Тихо, без хлопка. Полина умела закрывать двери так, что звук был почти неслышным, но все понимали: закрыто.
Слава собрал посуду. Вымыл. Первый раз за долгое время. Ирина сидела за столом и смотрела, как он стоит у раковины, и вода течёт на его руки, и губка ходит по тарелке кругами. Он мыл тщательно, как человек, который не знает, что делать, и хватается за первое попавшееся действие.
— Слава.
— Да.
— Ты ей написал?
— Кому.
— Не надо.
Он закрыл воду. Повернулся. Полотенце в руках.
— Я написал, что нам нужно прекратить.
— Она что ответила?
— Спросила почему.
— И что ты сказал?
— Сказал: потому что я не настоящий. Нигде.
Ирина встала из-за стола. Вышла из кухни. Не потому что не могла продолжать. Потому что услышала то, что хотела. И ещё потому что глаза защипало, а она не хотела, чтобы он видел.
Ноябрь. Прошло три недели. Ничего не изменилось. Или изменилось всё, но медленно, как трещина на подоконнике: незаметно, если не трогать пальцем.
Слава стал приходить раньше. Не каждый день. Но три раза на неделе он был дома к шести. Ужинал с ними. Не в телефоне. Просто сидел и ел. Иногда спрашивал Полину про школу. Полина отвечала скупо, но отвечала.
Он перестал выходить на балкон с телефоном. Или выходил, когда Ирина не видела. Она не проверяла. Не потому что доверяла. Потому что устала быть детективом.
Однажды вечером, когда Полина уснула, Ирина сидела на кухне и читала. Слава вошёл, налил воды, сел напротив.
— Ир.
— Что.
— Мне плохо.
— Мне тоже.
— Я знаю.
Он крутил стакан в руках. Вода качалась, отбрасывая тень на стол.
— Я не знаю, как это починить.
— Я тоже.
— Но я хочу попробовать. Если ты разрешишь.
Ирина отложила книгу. Посмотрела на его руки. Тёмные от работы, с заусенцами на большом пальце. Кольцо. Потемневшее.
— Я не знаю, Слава. Я честно не знаю.
— Ладно.
— Это не «нет».
— Я понял.
Они сидели на кухне. Часы тикали. За окном ветер тряс рябину, и красные ягоды стучали по стеклу, как мелкий дождь.
Прошёл месяц. Ирина записалась к психологу. Не семейному. К своему. Женщина лет пятидесяти, в кабинете с фикусом и мягким креслом. Ирина приходила раз в неделю, садилась и рассказывала. Не про Славу. Про себя. Про то, как она привыкла быть прозрачной. Как перестала замечать, что ей нужно. Как одиннадцать лет варила суп и не спрашивала: а я хочу этот суп?
Психолог слушала. Иногда спрашивала:
— А что вы чувствуете сейчас, когда это говорите?
— Злость.
— На кого?
— На себя. За то, что не заметила раньше.
Ирина выходила после сеансов опустошённая и одновременно лёгкая. Как после долгой уборки: шкафы пустые, но дышать легче.
Слава про психолога знал. Она сказала. Он кивнул. Ничего не спросил. Через две недели сам записался. К другому.
Ирина узнала случайно: увидела на кухонном столе визитку. «Артём Игоревич. Психолог-консультант.» Слава пришёл, увидел, что она держит визитку, и впервые за долгое время покраснел.
— Это…
— Я вижу.
— Не подумай.
— Я не думаю. Я рада.
Она положила визитку обратно. Он убрал её в карман.
Декабрь. Полина готовилась к школьному спектаклю. Играла дерево. Ей дали текст: одна строчка. «Я стою здесь давно. И буду стоять.»
— Мам, как это играть? Это же дерево. Деревья не разговаривают.
— Ну, представь, что ты дерево, которое устало стоять. Но стоит.
— Зачем?
— Потому что корни.
Полина задумалась. Покрутила карандаш.
— Корни, это как привычка?
— Может быть. А может, как что-то большее.
Полина ушла учить строчку. Ирина стояла у окна и смотрела, как за стеклом падает первый снег. Мелкий, почти невидимый. Ложился на подоконник тонким слоем.
Трещина на подоконнике была на месте. Ирина провела по ней пальцем. Гладкие края, шершавая глубина.
Слава вернулся в шесть. Снял ботинки. Прошёл на кухню.
— Снег идёт.
— Я знаю. Видела.
Он встал рядом. Не вплотную. На расстоянии вытянутой руки. Смотрел в окно.
— Ир.
— Что.
— Я не настоящий. Нигде. Ни с ней, ни здесь. Я просто… потерялся. Давно.
Ирина не ответила. Снег ложился на рябину, на крышу гаража напротив, на бурые листья у бордюра.
— Я ищу, — сказал он тихо.
— Ищи, — ответила она.
Он стоял рядом. Она стояла рядом. Между ними была вытянутая рука. Или трещина. Или одиннадцать лет.
Снег падал. Полина в комнате повторяла вслух: «Я стою здесь давно. И буду стоять.»
Ирина провела пальцем по подоконнику. Не по трещине. Рядом. По гладкому.
Чайник закипел. Она сняла его и достала две кружки. Потом подумала. И достала третью.
