В пятницу Таня пересчитала мелочь на автобус и поняла – не хватает восьми рублей. Можно было разменять сотку в ларьке у остановки, купить какую-нибудь мелочь, но это значило выйти на пятнадцать минут раньше, а она и так опаздывала.
Таня сунула руку в карман старой ветровки, висевшей в прихожей, и нащупала десятирублёвую монету – забытую с прошлой осени.
Автобус пришёл через семь минут. Она села у окна, устроила сумку на коленях и только тогда выдохнула.
Дачный сезон она открыла в начале мая, как обычно. Таня приехала одна, с двумя сумками и рюкзаком. Открыла дом, проветрила комнаты, проверила трубы.
В среду она перекопала две грядки под зелень и посадила редиску. В четверг вымыла веранду. В пятницу утром позвонила дочь.
– Мам, мы в субботу приедем, – сказала Лена. Голос был виноватый, Таня сразу это услышала. – Юра маму свою повезёт, ты же не против?
Таня не была против. Она уже пять лет не была против.
Пять лет – это десятки суббот и воскресений. Десятки раз она убирала с веранды чужие кроссовки, чтобы пройти к своему шезлонгу. Десятки раз покупала творог и сметану в два раза больше, чем нужно одной.
Десятки раз находила в раковине немытые чашки и ложки.
Зять Юра работал мастером на участке по ремонту грузовых фургонов – нормальная мужская работа, руки толковые, но устаёт так, что к вечеру субботы засыпал прямо в кресле на веранде.
Его мать, Нина Семёновна, бывший диспетчер автобазы, сидела рядом и вязала. Всё время вязала – носки, шарфы, какие-то салфетки. Спицы стучали мерно, как часы, и Таня иногда ловила себя на мысли, что этот стук её успокаивает.
Они не были плохими людьми. Юра помог с крышей, когда протекла, – сам залез, сам перекрыл кусок шифера. Нина Семёновна привозила пироги с капустой, очень вкусные, Таня честно признавала.
Но пироги привозились в субботу утром, а в воскресенье вечером Таня отмывала противень от пригоревшего жира, потому что Нина Семёновна пекла на её кухне и забывала застелить фольгой.
Таня ни разу не сказала ни слова. Лена с Юрой жили душа в душу, детей у них пока не было, но они очень о них мечтали. Квартиру снимали в городе, в спальном районе, на первом этаже – сыро, темно от деревьев, соседи сверху топают.
Дача была для них отдушиной. И для Нины Семёновны тоже – у самой у неё была однушка в хрущёвке на пятом этаже без лифта, и дачи никакой отродясь не водилось. Муж её, Юрин отец, ушёл лет пятнадцать назад к женщине с трёхкомнатной квартирой и участком в пригороде, и Нина Семёновна осталась с телевизором, спицами и больными коленями.
Всё это Таня понимала. Понимала и молчала.
Дача была её. Полностью, юридически, по документам. Купили с мужем в девяносто четвёртом, – шесть соток, удобства на улице. Муж строил дом сам, своими руками. Кирпич возил на старой машине, цемент мешал в корыте.
Когда достроил, въехали – Таня помнила тот день, как вчера: первое мая, солнце, муж смеётся и говорит: ‘Ну что, хозяйка, принимай хоромы’. Через восемь лет его не стало – сердце остановилось на работе.
Таня осталась одна. Дача стала спасением – и от одиночества, и от городской духоты, и от мыслей.
Когда Лена вышла замуж, Таня перебралась на дачу и стала жить там с апреля по октябрь, возвращаясь в городскую квартиру только на зиму. Двушка в панельной девятиэтажке, которую они с мужем получили от завода ещё в восьмидесятых, была записана на неё, дача — тоже.
Когда Юра в первый раз привёз свою мать, это выглядело как разовая акция: ‘Мам, можно мы с Юрой в субботу приедем? И маму его заодно захватим, пусть на воздухе побудет’. Таня тогда даже обрадовалась – вчетвером веселее, чай попьём, поговорим.
Нина Семёновна была женщиной неглупой, с чувством юмора, хоть и с замашками человека, который привык командовать. ‘Тань, а чего у тебя лук на грядке так редко посажен? Надо чаще’.
‘Тань, а соль ты в пластиковой банке держишь – отсыревает же, купи стеклянную’.
Таня списывала на возраст – Нине Семёновне было шестьдесят семь, на семь лет старше.
Потом разовая акция стала регулярной. Сначала раз в месяц. Потом два. Потом каждые выходные, если не было дождя.
Лена с Юрой приезжали на его серебристой иномарке. Нину Семёновну забирали из города, везли сорок минут по трассе, потом ещё десять минут по грунтовке.
Таня выходила к калитке, улыбалась, обнимала дочь, кивала зятю: ‘Привет, Юр, как дорога?’. Нина Семёновна выгружалась с переднего сиденья – всегда на переднем, потому что колени – и говорила бодро: ‘Танюша, ну как ты тут? Не скучала?’.
Веранда у Тани была большая, метров пятнадцать, застеклённая, с выходом в сад. Там стоял старый диван, стол, два кресла и телевизор, который показывал три канала, потому что антенна ловила плохо.
Нина Семёновна сразу занимала кресло у окна – ‘мне здесь светлее для вязания’. Юра садился на диван, доставал телефон, листал что-то. Лена шла к матери на кухню помогать.
Таня готовила обед – суп, второе, компот из сухофруктов. Нина Семёновна в процесс не вмешивалась, но советы давала: ‘Тань, ты бы в суп корень петрушки добавила, вкуснее будет’. ‘Тань, компот-то не пересласти’.
Таня кивала. Ей было несложно добавить корень петрушки.
В субботу вечером пили чай. Юра рассказывал про работу – про двигатели, про клиентов, которые не меняют масло по три года, а потом удивляются стуку. Нина Семёновна вспоминала автобазу, диспетчерскую, свою молодость. Лена молчала, иногда вставляла слово.
Таня разливала чай. В десять Юра засыпал в кресле, Нина Семёновна убирала вязание в сумку, и все расходились.
Таня стелила гостям в комнате на втором этаже – там стояла двуспальная кровать и раскладушка. В воскресенье утром она готовила завтрак, потом обед, потом они уезжали. Таня мыла посуду, подметала веранду, застирывала полотенца и садилась на крыльцо смотреть на закат.
Пять лет. Однажды, на третий год, она попробовала заикнуться Лене.
– Лен, а Нина Семёновна каждые выходные будет ездить? Я устаю немного, готовка, уборка.
Лена посмотрела виновато:
– Мам, ну а что делать? Юра же не может её одну оставить. Она целую неделю в четырёх стенах сидит, ей воздух нужен. Ты же понимаешь.
Таня понимала. И замолчала.
В прошлом году случилась история с клубникой. Таня посадила новый сорт – крупную, раннюю. Три грядки, двадцать кустов. Удобряла, поливала, рыхлила. В середине июня ягода пошла – красная, душистая, сладкая. Таня собирала в миску, хотела сварить варенье на зиму.
В субботу Нина Семёновна вышла в сад с кружкой и через полчаса вернулась с полной кружкой клубники. ‘Ой, Танюш, ягодка у тебя – объедение. Я немножко пособирала, ты не против?’.
Таня не была против. В воскресенье Нина Семёновна пособирала ещё. И в следующие выходные тоже. Таня сварила две банки варенья вместо шести. Нина Семёновна сказала: ‘Ничего, на следующий год больше посадишь’.
Таня посадила. Но в душе что-то надломилось.
Она стала замечать мелочи. Что Нина Семёновна приезжает со своим чаем, но сахар берёт Танин. Что полотенца после гостей пахнут чужим мылом. Что Юра, помогая с крышей, оставил на чердаке грязные перчатки и пустую бутылку от лимонада.
Что Лена перестала спрашивать ‘мам, можно мы приедем?’ – теперь она звонила и говорила ‘мам, мы в субботу приедем’, и это была не просьба, а уведомление.
В мае она, как обычно, открыла дачу. Перекопала грядки. Посадила редиску. Вымыла веранду. В пятницу позвонила Лена: ‘Мам, мы завтра приедем, Юра маму свою повезёт’.
– Хорошо, – сказала Таня.
В субботу она встала в семь. Сходила в душ, сварила кашу, выпила чай. В девять прибрала веранду, застелила диван пледом, поставила на стол вазу с нарциссами – первыми, жёлтыми, прямо с клумбы. В десять услышала шум мотора. Вышла на крыльцо.
Машина остановилась у калитки. Хлопнула дверца. Потом ещё одна. Таня нахмурилась – обычно хлопали три двери. Она пригляделась. Из машины вышли Лена и Юра. Больше никого.
Лена подошла к калитке, открыла – калитка не запиралась, Таня закрывала её только на ночь. Лицо у дочери было растерянное.
– Мам, Нина Семёновна не приедет. Она вчера позвонила, сказала – плохо себя чувствует, давление. Но ты не волнуйся, она через неделю приедет. Сказала, что хочет всё лето у тебя пожить.
Таня стояла на крыльце босиком. Доски были тёплые от солнца.
– В каком смысле – всё лето? – спросила она.
– Ну, мам… – Лена замялась. – У неё в квартире душно. Она хочет у тебя пожить. Места много, ты же одна.
Таня молчала. Юра стоял за спиной Лены и смотрел в землю. Ему было неловко, Таня видела. Но он молчал.
– Но я не приглашала, – тихо сказала Таня.
– Мам, ну ты чего? – Лена всплеснула руками. – Она же не чужой человек, она бабушка твоего будущего внука. Ты же не против?
Таня перевела взгляд с дочери на зятя.
– Юра, ты тоже считаешь, что это нормально?
Юра поднял глаза. Он был хороший парень, Таня знала. Работал много, Лену любил, матери помогал. Но в глазах у него стояла та же виноватая беспомощность, что и у дочери.
– Татьяна Петровна, – сказал он, и Таня отметила про себя: первый раз за пять лет назвал по имени-отчеству, обычно ‘тёть Тань’. – Я понимаю, это неудобно. Но ей реально тяжело одной. А у вас тут воздух, природа.
– У меня тут дача, – сказала Таня. – Моя дача. Я её строила с мужем. Я на ней живу. И я не готова делить её с Ниной Семёновной на всё лето.
Повисла пауза. Лена открыла рот, закрыла. Юра потёр переносицу.
– Мам, ты чего? Ты же всегда была не против.
– Я терпела, – сказала Таня. – Пять лет терпела. Суббота, воскресенье – ладно. Но всё лето? Нет.
Лена нахмурилась. В её голосе появились нотки обиды:
– Мам, ну мы же семья. Ты же всегда говорила – дача для всех, приезжайте когда хотите.
– Говорила. А сейчас говорю – не хочу. Я устала. Я хочу пожить одна.
Юра тронул Лену за локоть.
– Лен, давай не будем.
– Нет, подожди, – Лена высвободила руку. – Мам, а ты понимаешь, что Нина Семёновна уже настроилась? Она вещи собирает. Она предвкушает. Как я ей теперь скажу?
– Так и скажешь, – ответила Таня. – Что я не готова.
Лена всхлипнула. Юра обнял её за плечи. Таня смотрела на них с крыльца и чувствовала, как в груди растёт холодный комок – не обида, не злость, а какая-то горькая уверенность, что сейчас всё изменится. Навсегда.
– Ладно, мам. Ты подумай, пожалуйста.
Через неделю, в пятницу вечером, она сидела на веранде с книжкой. Солнце садилось, свет лился сквозь стекло жёлтым, густым, почти осязаемым. Таня перевернула страницу и услышала шум мотора. Другой мотор, не Юрин. Звук был выше, тоньше – так работает малолитражка.
Она отложила книгу и выглянула в окно.
У калитки стояло такси. Из такси выходила Нина Семёновна.
Она вытащила с заднего сиденья сумку – большую, клетчатую, ту самую, с которой всегда приезжала. Потом наклонилась и вынула ещё одну сумку. Потом – рюкзак. Таня насчитала три сумки и рюкзак. Нина Семёновна выгрузила последнее – дорожный баул, с которым ездят не на выходные, а на месяц. Или на всё лето.
Таня подошла к двери, но открывать не стала.
Нина Семёновна расплатилась с таксистом, поправила платок на голове и решительно направилась к калитке. Калитка была закрыта. Дёрнула – не поддалась. Заглянула через забор, увидела Таню на веранде и замахала рукой:
– Танюша! Открывай! Я приехала!
Таня не двинулась с места.
Нина Семёновна подёргала калитку ещё раз. Обошла забор слева, где была щель между досками.
– Тань! Ты чего? Открой! Там у меня сумки тяжёлые, такси уже уехало!
Таня вышла на крыльцо. Встала, скрестив руки на груди. Нина Семёновна, увидев её, заулыбалась:
– Ну наконец-то! Ты что, не слышала?
– Зачем вы приехали? – спросила Таня.
Улыбка Нины Семёновны стала напряжённой.
– Как это зачем? Лена же тебе передала, что я на всё лето приеду. Ты не против?
– Против, – сказала Таня.
Нина Семёновна замерла. Рука с платком застыла на полпути к голове.
– То есть как – против?
– Так. Я не готова. Я Лене сказала неделю назад – я не хочу, чтобы вы жили у меня всё лето.
Нина Семёновна пожевала губу. Глаза её сощурились.
– Таня, ты чего? Пять лет же ездили. Я думала, мы уже как родные.
– Родные спрашивают, – сказала Таня. – А не ставят перед фактом.
– Так я же спрашиваю! Вот, стою перед тобой, спрашиваю – можно?
– Нельзя.
Повисла тишина. Ветер прошелестел в яблонях. Где-то вдалеке залаяла собака. Нина Семёновна переступила с ноги на ногу.
– Тань, ну ты подумай. Мне же некуда ехать. Такси уже ушло. У меня вещи тут. Дай хоть переночевать.
– Переночевать? – Таня покачала головой. – Я вас знаю, Нина Семёновна. Вы переночуете, потом ещё ночь, потом неделя, потом месяц. Нет.
– А куда мне сейчас? – голос Нины Семёновны дрогнул.
– Вы знаете телефон сына. Пусть Юра забирает.
– Юра с Леной уехали на выходные! Они в пансионате под городом, я не дозвонюсь.
Таня помолчала. Но даже если так – это была не её проблема.
– Вызовите такси и возвращайтесь в город, – сказала она. – Телефон у вас есть.
– Тань, ну постыдилась бы… – Нина Семёновна не договорила.
Таня развернулась и ушла в дом. Закрыла дверь. Встала у окна.
Нина Семёновна постояла у калитки ещё минуту. Потом отошла, села на свою сумку и достала телефон. Набрала номер. Приложила к уху. Слушала долго, потом опустила руку. Видимо, не дозвонилась. Набрала ещё. Снова без ответа.
Таня смотрела на неё сквозь занавеску. В груди было холодно и спокойно. Не радость, не злорадство – просто холодное спокойствие.
Она пошла в спальню, переоделась в джинсы и футболку. Собрала небольшую сумку – паспорт, кошелёк, зарядка, книга. Вышла через заднюю дверь, чтобы Нина Семёновна не увидела, обошла дом с обратной стороны, открыла ворота для машины и вышла на дорогу, ведущую к остановке. До автобуса было двадцать минут. Она успела.
В городе она открыла квартиру, прошла на кухню, села на табурет и долго сидела, глядя в стену. Потом включила телефон. Семь пропущенных: три от Лены, два от Юры, два с незнакомого номера – наверное, Нины Семёновны.
Лена прислала сообщение: ‘Мам, что случилось? Нина Семёновна говорит, ты её бросила на улице. Позвони срочно’.
Таня не позвонила. Написала: ‘Я в городе. Дача закрыта. Нина Семёновна приехала без приглашения, я её не пустила. Уехала в город’.
Телефон зазвонил через минуту. Лена кричала в трубку:
– Мама, ты с ума сошла?! Ты понимаешь, что ты наделала?! Она же там одна, на дороге, с сумками! Ты хоть представляешь?!
– Представляю, – сказала Таня. – Она вызвала такси?
– Какое такси?! У неё денег нет на такси! Юра ей перевёл, но пока машина приехала, она час сидела у забора! Ты её унизила!
– А меня не унизили? – тихо спросила Таня. – Когда пять лет пользовались моим гостеприимством и решили, что могут распоряжаться моим домом без спросу? Меня не унизили?
Лена замолчала.
– Мам, это другое.
– Нет, Лен. Это то же самое. Просто вы привыкли, что я молчу.
Она отключила телефон и легла спать. Уснула быстро, без снов, впервые за долгое время.
Таня знала, что Нина Семёновна вернулась в свою однушку. Знала, что Лена обижена. Знала, что Юра, скорее всего, зол – не столько за мать, сколько за Лену, за скандал. Но ничего не могла с собой поделать. Точнее, могла – но не хотела.
В понедельник Таня вернулась на дачу. Открыла калитку своим ключом, прошла к дому. Всё было на месте – веранда, цветы, яблони. Только у забора лежал пакет. Она подняла. Носки. Связанные вручную, из серой шерсти, с узором ‘косичка’. И записка – неровным почерком, на листке из блокнота.
‘Таня. Я поняла. Носки тёплые, к осени пригодятся. Н. С.’
Таня перевернула записку. На обороте было приписано мелко: ‘Можно я в августе приеду? На неделю. Если позовёшь’.
Таня убрала носки в комод, записку – в книгу. Села на крыльцо. Солнце грело плечи. В яблонях гудели шмели. И впервые за долгое время она была дома.
В августе она позвонила сама. Сказала: ‘Нина Семёновна, приезжайте в субботу. Я пирог испеку’.
Нина Семёновна приехала. На такси. С одной сумкой.
Мы часто путаем терпение с добротой, а родство – с правом на чужую жизнь. Где, по-вашему, проходит граница между гостеприимством и самопожертвованием?
