Бывают в жизни такие ситуации, что вроде бы и рассказывать особо нечего, а тронет до самого сердца. В нашей деревне случилась именно такая — простая и одновременно удивительная история.
Помню, стояло тогда жаркое лето. Знаете, как это бывает в июле. Вот в такое самое лето и появилась у нас Найда.
Она просто шла по главной улице, грязная, худая — рёбра торчат. А в глазах была такая мудрость и боль, что сердце щемило. Сразу видно — не дворняга-бродяжка, а хозяйская собака, потерявшая свой дом.
Вера Павловна, соседка моя, первой заметила её. Стояла у калитки, а собака подошла и тихонько так у ног легла. Словно выбрала.
— Ты чего это разлеглась тут? — спросила её Вера Павловна, а сама уже чашку с водой несёт. — На, пей.
Найда (так мы её потом назвали) воду лакала жадно, но аккуратно. Видно было — не уличная, домашняя. Кто-то потом уже сказал, что это собака старика Семёныча, который месяц назад помер.
Вера Павловна покормила её, погладила и сказала: — Иди, милая. Я бы взяла тебя, да куда мне с собакой? Одна живу, болею часто.
А собака будто поняла — поднялась, посмотрела долгим взглядом и ушла. Но ненадолго. На следующее утро она опять была у Веры Павловны. Сидела у калитки, ждала. Терпеливо так. По-человечески почти.
Потом начались проблемы. У Степановны курица пропала. У Михалыча — грядка с морковкой потоптана. Мелочь вроде, но народ у нас в деревне суровый, каждая мелочь на счету.
— Это всё она, бродяжка, — сказал как-то Андрей Егорыч, самый строгий наш дед. — Надо её в лес отвезти, подальше. Здесь ей не место.
Вера Павловна тогда чуть не заплакала: — Да как же так? Она ж живая душа!
— Эта живая душа курей наших таскает, — отрезал Андрей Егорыч.
Я тогда промолчала. Мы все промолчали. А через день Найды уже не было. Андрей Егорыч на своей древней «Ниве» отвёз её километров за двадцать в лес, выпустил и уехал.
— Там деревня недалеко, — оправдывался он. — Может, приживётся.
Мы все знали, что приживётся навряд ли. Но так уж у нас повелось — проблемы решать просто и быстро. Вера Павловна потом три дня из дома не выходила. Стыдно ей было, думаю.
И никто не ожидал, что через два месяца, в самый разгар осени, когда уже первые заморозки трещали, Найда вернётся. И не одна.
Помню тот день так ясно, будто вчера было.
Лёгкий морозец, иней на траве, куры Степановны что-то деловито выискивают, гусиным строем шагая через двор. И тут выходит из туманной дымки на главную улицу собака и останавливается. Стоит так, тяжело дыша, а за ней — пять щенят. Крошечные, разномастные — черные, рыжие, пятнистые. Бредут за мамкой, спотыкаясь на каждом шагу.
— Мать честная! — только и выдохнула Степановна, выронив из рук корыто с бельём.
А Найда даже не глянула в нашу сторону. Медленно, но целеустремлённо повела своих детей через всю деревню — к заброшенному дому Семёныча. Туда, где когда-то жила.
Весть разлетелась быстрее ветра. Через час вся деревня знала — собака вернулась. И не просто вернулась, а с потомством! Двадцать километров по лесу, через овраги, через ручьи.
— Ну надо же, — качал головой Петрович, хмурясь и невольно поглядывая в сторону заброшенного дома. — Это ж сколько в ней силы-то? И память какая.
Андрей Егорыч молчал, ходил по своему двору хмурый, будто грозовая туча. За обедом ложку мимо рта проносил. Даже телевизор не включал — всё сидел и в одну точку смотрел.
— Ты чего, Егорыч? — спросила его жена. — Заболел что ли?
— Не заболел, — буркнул тот. — Просто… Не думал я, что она… Что так получится.
А Вера Павловна, та вообще не находила себе места. То к окну подбежит, то обратно. То платок накинет — и на улицу, до угла дойдёт, потом обратно. Словно решиться на что-то не могла.
— Там щенки, — говорила она мне потом. — Маленькие совсем. И погода вон какая. Как они там, в нежилом-то доме? А вдруг замёрзнут?
На следующий день Людмила Сергеевна, которая год назад дочь схоронила и с тех пор всё одна да одна, вдруг взяла ведро с какими-то объедками и пошла к дому Семёныча.
Найда выскочила из покосившегося сарая, где, видно, устроила логово, и встала между Людмилой Сергеевной и входом. Не лаяла, но шерсть дыбом, в глазах такая решимость — попробуй только к моим детям подойди!
Людмила Сергеевна тогда сделала то, чего никто не ожидал. Она просто села на землю, прямо там, перед сараем, поставила рядом ведро и заговорила:
— Да не трону я их, глупая. Я ж помочь хотела. Накормить. Вишь, какая ты худая стала, молоко-то откуда брать будешь? А щенкам кушать надо, расти.
И она говорила так минут пять, а Найда смотрела, склонив голову набок, будто вслушиваясь в каждое слово. Потом вдруг взяла и села. Прямо напротив. И хвостом виляет — осторожно так, не уверенно ещё.
— Умница, — тихо сказала Людмила Сергеевна и придвинула к ней ведро. — Кушай, мать-героиня.
Вечером того же дня Андрей Егорыч, озираясь по сторонам, притащил к заброшенному дому старый тулуп.
— Мягче будет, — буркнул он себе под нос, сгружая его у входа в сарай. — Железо-то небось холодное…
А еще через день Вера Павловна наконец решилась и пошла — прямиком к сараю. Найда встретила её без лая, но насторожённо.
— Прости меня, — заговорила Вера Павловна дрожащим голосом. — Прости, что не заступилась тогда. Струсила. Думала, мне одной легче. А оно вон как вышло.
Найда смотрела на неё долгим взглядом, и, кажется, в её собачьих глазах было больше понимания, чем можно ожидать от зверя.
Тем временем в деревне только и разговоров было, что о Найде и её щенках.
А Людмила Сергеевна теперь дважды в день ходила к сараю. Сначала просто еду носила и тулуп поправляла. Потом, смотрим, уже в сарай заходит, щенков гладит. А Найда — рядом сидит, не рычит, не бросается. Доверилась.
— Ты бы, Людмила, забрала их к себе, — сказал ей как-то Николай. — Зима скоро, морозы. А там, в сарае, всё ж таки не дом.
Людмила Сергеевна молчала, но видно было — думает над этим.
А через неделю Людмила Сергеевна сидела перед Найдой, пересаживая щенков в корзинку.
— Будет тебе, Найда, новое место, — говорила Людмила Сергеевна. — Хорошее. Тёплое. С молоком и мясом. Соглашайся, а? Что тут, в развалюхе этой?
И Найда просто подошла и лизнула Людмиле Сергеевне руку. А потом пошла за ней — след в след, не отставая ни на шаг.
Егорыч стоял наблюдая эту процессию, переминаясь с ноги на ногу, потом кашлянул:
— Я это, забор у тебя подправлю. А то щенки, они ж маленькие, всюду пролезут.
— Спасибо, Андрей Егорыч, — кивнула Людмила Сергеевна. И вдруг улыбнулась — впервые за год. — Заходите чаю попить.
А через два дня мужики — Петрович, Иваныч, Михалыч и, конечно, Егорыч — пришли с досками и инструментами. За день сколотили во дворе Людмилы Сергеевны просторную будку — с отделениями, утеплённую, крышу покрыли рубероидом.
— Чтоб не капало, — объяснял Михалыч, прибивая последний кусок.
Найда смотрела на всю эту суету с крыльца дома Людмилы Сергеевны, щурилась на солнце и, кажется, улыбалась. По-собачьи, конечно.
Щенки, окрепшие и согретые, носились по двору, спотыкаясь о собственные лапы, падая и снова поднимаясь. Жизнь — упрямая штука, она пробивается, как трава сквозь асфальт. Особенно когда вокруг наконец становится тепло.
Прошло три месяца. Зима укрыла нашу деревню пушистым снежным одеялом, а щенки Найды выросли в крепких, игривых собак. Людмила Сергеевна не могла держать всех, хотя сердце её разрывалось при мысли о расставании с любым из них.
— Я вот что придумала, — сказала она, — давайте по всей деревне их разберём. Чтоб они рядом были. И тут произошло удивительное. Андрей Егорыч, всегда такой суровый, вдруг кашлянул и сказал: — Я белого возьму. Он шустрый, мне такой нужен.
Все замерли. Егорыч? Который всю жизнь считал, что собака — это лишний рот и морока?
— А что? — буркнул он, заметив наши взгляды. — Двор большой, место есть.
Вера Павловна, которая всё это время тихо сидела рядом со мной, вдруг решительно поднялась: — А мне чёрненького. Умный он, я видела. А мне как раз такой компаньон нужен — чтоб умный был, чтоб поговорить можно было.
За ними потянулись и другие. Петрович взял рыжего, сказал, что на Дружка его похож. Степановна, представляете, тоже не осталась в стороне — выбрала самого мелкого, серенького. А Михалыч забрал пятнистого — сказал, что тот на корову его похож расцветкой, а значит, к хозяйству будет.
Когда все разошлись, унося щенков, завернутых в тёплые тряпицы, в доме Людмилы Сергеевны осталась только Найда. Она металась по дому, не понимая, что происходит.
— Не переживай, мамаша, — гладила её Людмила Сергеевна. — Они все рядом. Все в нашей деревне. Увидишь ещё.
И с тех пор в нашей деревне не осталось ни одной бездомной собаки. Как только появляется на горизонте — тут же находится человек, который говорит:
— Я возьму.
А Найда по-прежнему живёт у Людмилы Сергеевны. Стареет уже, конечно. Но каждый в деревне, завидев её издали, улыбается и говорит:
— Здравствуй, умница.
