— Это что? — спросила я, хотя прекрасно видела, что это.
— Витамины, — свекровь произнесла это с таким благоговением, будто говорила о пилюлях бессмертия. — Это полезно для женского здоровья. Особенно беременным и там, кто планирует беременность.
Баночка была розовая, с нарисованным на ней младенцем.
Мы ужинали. Игорь сидел напротив, опустив глаза, и сосредоточенно смотрел в тарелку (или под стол). Одним словом, не на меня, он просто прятал глаза. Он всегда так делал в присутствии матери, как кролик перед удавом, честное слово.
— Я не беременна, — сказала я. — И пока не планирую. Зачем мне витамины?
Свекровь охнула, но все ее эмоции были не особо искренние. В каждом жесте чувствовалось позерство, работа на публику. Хотя, думаю, ей действительно хотелось внуков. Но не из-за любви к детям, не из желания нянчить их. А потому что «так надо», «так принято», «так положено», «так у всех».
А если у тебя не как у всех, то ты белая ворона, объект обсуждений, насмешек и сочувствия.
Представьте себе женщину пятидесяти трех лет, бухгалтера на мясокомбинате с лицом человека, который точно знает, как надо жить. Это и есть моя свекровь, Зинаида Павловна.
Услышав мой категоричный ответ, она посмотрела так, словно я сообщила, что собираюсь сменить пол.
— Как это не планируешь? Ты пятый год замужем! Когда рожать собираешься? Годы-то идут, часики тикают!
— У меня учеба. Потом отработка по целевому, — сказала я. — Три года минимум.
— У Верки с пятого этажа дочка в прошлом месяце тройню родила. Тройню! — свекровь села за стол, положила себе селедки и принялась выбирать тонкие косточки вилкой. — А у тебя отработка! Время уйдет, захочешь деток — да поздно будет.
Игорь продолжал молчать и пялиться в тарелку.
— Понимаете, я не против детей, — сказала я. — Я же собираюсь стать педиатром. Я люблю детей, я пять лет учусь на то, чтобы их лечить. Но одно дело — любить чужих детей, которых можно вылечить и вернуть родителям. И совсем другое — родить своего в съемной комнате с фанерной перегородкой, за которой храпит свекор и бормочет во сне что-то про карбюратор.
Первые три года Зинаида Павловна молчала про детей. Ну, или почти молчала. Иногда, конечно, она многозначительно вздыхала при виде чужих колясок. Иногда останавливалась у витрин с детскими вещами или «совершенно случайно» включала телевизор погромче, когда там показывали рекламу подгузников.
А потом с ней что-то случилось. Может, подруги на работе начали приставать, почему, мол, внуков нет. Может, гормональные всплески, и характер испортился. Возраст все-таки соответствующий.
Может, просто терпение кончилось, но она начала терроризировать нас регулярно. Сначала намеками.
— Ой, а вот у нас на работе Танька, сорок лет, забеременеть не может. А все из-за того, что она в молодости карьеру строила.
Потом прямыми атаками начала донимать. И вот теперь витамины.
Розовая баночка с улыбающимся младенцем стояла на столе между солонкой и хлебницей, как напоминание. А через неделю случилось новое ЧП.
Я сидела на лекции по патологической анатомии. Ничего не предвещало беды. Нам как раз показывали слайды с циррозом печени, очень познавательно. И вдруг дверь аудитории распахнулась, и на пороге возникла Зинаида Павловна в своем лучшем пальто, которые она надевала только на похороны и свадьбы.
Я кого угодно ожидала там увидеть, но только не ее. Свекровь раньше никогда не приходила в наш вуз, а тут прямо на лекцию и при полном параде.
— Где тут у вас начальство? — спросила она громко на всю аудиторию. — Я жаловаться пришла!
Профессор Маркович, человек, переживший сложные времена, три инфаркта и сорок лет работы патологоанатомом, побледнел.
— Вы кто? — спросил он.
— Я мать! — свекровь произнесла это так, словно предъявляла мандат на право решать судьбы. — Я — свекровь! У вас тут студенткам рожать мешают! Молодые семьи губите! Демографические показатели портите!
Я сползла от стыда под парту. В прямом смысле сползла. Света Комарова, которая сидела рядом, потом рассказывала, что никогда не видела, чтобы человек так быстро уменьшался в размерах.
Профессор Маркович вывел Зинаиду Павловну в коридор. Что он ей там говорил — не знаю.
— Комарова, — сказал кто-то сзади, — это чья сумасшедшая мамаша?
— Это не мамаша, — ответила Света. — Это свекровь. Зубковой.
Когда я наконец выползла из-под парты, вся аудитория смотрела на меня. Триста человек. Триста пар глаз смотрели кто сочувственно, кто с насмешкой.
А вечером новый «сюрприз» выкинул Игорь.
— Мам права, — сказал он мне перед сном.
Мы лежали в нашей «комнате», а за фанерной перегородкой уже вовсю храпел свекор. Луна светила в окно.
— В смысле права? — переспросила я.
— Ну… учеба — это не главное, — ответил муж. — Дети — это главное. Мы же не молодеем.
— Игорь, — сказала я шепотом, — а где мы будем этих детей растить? Здесь? В этой комнате? С твоими родителями за стенкой?
— А что? — он пожал плечами, и я вдруг услышала в его голосе интонации Зинаиды Павловны.
И это было страшно.
— Мы вон в одной комнате тремя поколениями жили, и ничего. Выросли.
«Выросли», подумала я. Выросли — это он хорошо сказал. Как будто вырастить ребенка — это и есть единственная цель. Как будто просто «вырастить» — это уже достижение.
На следующий вечер я сделала то, чему меня научила медицинская статистика. Я села за стол, взяла тетрадь, ручку и начала считать.
Отдельная квартира, даже однокомнатная, даже на окраине, аренда — восемнадцать тысяч. Коляска — двадцать. Кроватка — пятнадцать. Подгузники — три тысячи в месяц, если экономить. Смеси, если что-то пойдет не так с грудным молоком, — еще пять. А еще одежда, врачи, лекарства.
Игорь зарабатывал всего сорок тысяч. Но молодому специалисту нигде больше не хотели давать. Говорили — нужен опыт. Я получала стипендию.
— Вот, — сказала я, когда закончила, и положила тетрадь на стол, прямо туда, где неделю назад стояла розовая баночка с витаминами. — Смотрите.
Зинаида Павловна надела очки.
— Это что?
— Это простая арифметика. Расходы. — ответила я. — Первый год жизни ребенка. Без учета инфляции. Без учета того, что мне придется бросить институт и потерять целевое, а значит, вернуть деньги за обучение. Сто сорок тысяч, если что.
Игорь смотрел на цифры так, словно они кусались.
— Это… Это столько?
— Это минимум, — ответила я. — Без услуг няни. Зинаида Павловна же еще работает, правильно? Не сможет сидеть с внуками целый день?
Свекровь молчала и часто моргала.
— Не барыня, сама пеленки постираешь! — сказала она наконец. — Сама с ребенком посидишь!
— Конечно, — согласилась я. — Только в перерывах между отработкой долга и голодными обмороками. Потому что если я не окончу институт, меня никто не возьмет на работу. А Игорь на свои сорок тысяч не прокормит троих.
Зинаида Павловна молчала долго, потом сняла очки, аккуратно сложила и убрала в футляр. Посмотрела на сына, на меня, на тетрадь с цифрами.
— Тяжело вам, — сказала она наконец, — современной молодежи. Тяжелее, чем нам было. Все у вас так сложно. Может, мы проще к жизни относились. А может, скромнее были.
Зинаида Павловна ушла ставить чайник. А я подумала, что все-таки она поняла и теперь я получу передышку. Я разумеется не против детей, но тогда, когда я решу.
